С момента, как дверь дома закрылась за цыганкой, прошло уже полчаса, а я всё ещё не могу найти себе место и продолжаю мерить шагами гостиную. Нужно срочно всё структурировать.

Фанже и что я о них знаю.

Мадлен заносчива и высокомерна, но является отличным тылом для Огюстена. Я не слышала никаких разногласий, касающихся этой пары. Фил сказал, что Лили строила глазки даже папе, видимо, мысль об измене в этой семье недопустима. Мадлен и Огюстен не только супруги, но и партнёры, а также реальная власть в городе.

Эдмонд сказал не тратить время на поиски реликвии у них, а Жизель сказала, что священник лжец. Может, стоит попытаться подойти к ним ещё раз?

Тремле и что я о них знаю.

Клеман — сумасшедший фанатик, тогда как Луи, наоборот, рационален и спокоен? Я уже поняла, что род Тремле очень набожен, и с этим связана главная трагедия их семьи — горе Терезы.

Луи Тремле утверждает, что реликвии точно нет в его отчем доме, но Тереза умудрилась скрыть от мужа собственноручно созданный приют. Кто знает, что она способна скрыть ещё?

Ле-Клерк, и что я о них знаю?

Марионетки в руках Фанже, но вокруг них витает своего рода таинство причастия к святым. Легенда сложная, и никто не может собрать мысли в кучу, чтобы рассказать её от начала и до конца. В Вигоре матриархат, правят белокурые женщины, и это признак чистоты власти и святости города. К детям, что родились без соответствия требованиям, относятся крайне жестоко. Могут ли темноволосые дети обречь Ле-Клерк на потерю власти?

На данный момент в городе присутствуют Эжени и её мать. Ещё двое (брат и сестра) Клеменс отсутствуют. Но возможно ли такое, что они в городе? Ведь здесь очевидно — они не альбиносы, а значит, узнать в них принадлежность к королевскому роду будет сложно. Это огромный пробел, с которым нужно поработать.

Гаспард и Жизель. Чёрт. А о самом главном я её и не спросила. И всё из-за него!

Я хоть и пытаюсь отогнать мысль о том, что Эдмонд лжец, и заняться делами, но теперь сжимаю голову в руках так, словно пытаюсь её расколоть. Я устала и не знаю, кому верить. Спустя время возвращаюсь к заметкам.

Гаспард (фамилии не знаю) являлся мужем Клеменс. Как так получилось? В браке они не смогли родить наследницу, и тогда Клеменс обратилась к Луи Тремле. Он принял Эжени и даже растил её, но что произошло потом и при чём здесь Жизель? Дом на Тенистой: почему они не остались тут?

Гадалка Жизель. А с чего я вообще решила, что ей можно верить? Она ведь цыганка...

«Ну ты и дура, Лия», — с этими мыслями я подхожу к окнам, что выходят на дом викария. На улице уже темнеет, и в гостиной Эдмонда горит приглушённый свет. Наверное, свеча. Я оттягиваю свою занавеску так сильно, что слышу хруст гардины. Я отхожу от окна и иду умыть лицо.

Я хочу пойти к нему, а значит, пойду. Спрошу его прямо, к чему хитрить?

Но я точно знаю, что он ценит эстетику, ведь я до сих пор чувствую его взгляд на своих едва прикрытых плечах в тот вечер у Фанже. Лжец он или нет, но в первую очередь — мужчина.

Я достаю своё изумрудное платье-ночнушку из гладкого, тонкого, словно шёлк, атласа. Из белья на мне только низ, что выполнен черным кружевом. Я, разумеется, надену пиджак, но только для того, чтобы снять его в доме викария. Я решаю нанести вечерний макияж и почти уверена, что ему это понравится. Губы оставляю чистыми, наношу лишь каплю персикового масла, чтобы слегка увлажнить кожу. Из отражения на меня смотрит роскошная женщина, что мгновением назад расправилась с нежной и робкой юностью.

Отправляюсь к соседу. Эдмонд открывает почти мгновенно, и складывается ощущение, что он меня очень ждал. Однако подобрать слова мой визави не может, и я прохожу в дом в абсолютной тишине. Он помогает мне снять пиджак, и моё тело нагревается от одного его взгляда. Я чувствую запах еды, похоже, Эдмонд приготовил ужин, но мы продолжаем стоять.

— Гостеприимность не твоя сильная черта, — возвращаю ему некогда брошенную им же колкость.

— Прости дурака, — ехидно протягивает он и тянет меня за руку предположительно в сторону кухни.

О, как она роскошна! Мебель выполнена из чёрного дуба в лучших традициях итальянской классики.

Я будто попала в замок, только лучше, ведь здесь нет мокрых холодных стен. Эдмонд галантно отодвигает передо мной стул, и я присаживаюсь на пышный резной стул, что в тон гарнитуру. Однако пломбирно-белые подушки и спинки стульев помогают прогнать гнетущее чувство мрака, создавая атмосферу изысканности.

Эдмонд подаёт гратен дофинуа, нарезку из нескольких сыров и ставит на стол графин с красным вином. Это самое настоящее свидание, ведь помимо этого он зажигает свечи, погасив основной свет. Пламя вырисовывает причудливые узоры на наших лицах, и улыбка мужчины кажется в этой игре света зловещей.

Ужинаем в тишине, но он ухаживает за мной так внимательно, как не смог бы ни один официант в элитном ресторане. Когда голод отступает, а нега от вина приятно растекается по телу, я решаю, что откладывать разговор больше не хочу.

— Жизель сказала, что ты врёшь, — спокойно отмечаю я, разглядывая его из-за стекла бокала.

— Разумеется, — спокойно соглашается собеседник. — Я ведь просил её.

— Угу. Вот только смысла утаивать от меня правду для неё нет.

— Чего ради ты решила, что все будут верить тебе по одному щелчку твоих пальцев? — Он невозмутимо делает глоток.

— Но ты сказал, что веришь. — Отпиваю из бокала вслед за ним.

— И ты сказала, что веришь. А теперь являешься сюда с претензией.

— Я не говорила! — Моему терпению пришёл конец, и я повышаю тон голоса.

— Не говорила, но ты показала это мне тогда, на пороге твоего дома. — Он говорит это без упрёка, а просто как свершившийся факт. Словно составляет уравнение.

— Ты не сказал ничего дельного, — парирую я.

— Потому что ты упрямо задаёшь не те вопросы. — Эдмонд поднимается с места и направляется ко мне.

Я жду, что он приблизится, попытается объясниться, прикоснётся. Но он подходит для того, чтобы наполнить мне бокал. И я выпиваю его до дна, глядя прямо в его лицо. Эдмонд не реагирует, вообще, он только снова наливает мне вина.

— Это что, игра "тепло — холодно"? — бросаю я ему в спину.

Он не останавливается, а продолжает неспешно идти к своему стулу. Примостившись напротив, он меняет тему.

— Лия, я правильно понял, что ты скоро уедешь?

Я киваю и продолжаю напиваться. Возможно, это глупо, ведь под властью вина люди теряют бдительность, а Эдмонд доверия не внушает. Но ещё я вижу в этом отчаянную попытку убедиться в том, что он на моей стороне. Что не свернёт мне шею, как только я выгодно ему её подставлю. Я никогда не вела себя так отчаянно, никогда прежде мне не хотелось верить настолько, чтобы добровольно идти в руки первой.

— И что потом? — Эдмонд задумчиво отпивает из бокала. Глоток вышел больше прежних, а за ним следуют ещё и ещё.

Я хочу, но больше не сделаю первый шаг. Мне безумно хочется видеть, как это сделает он. Но я снова думаю о близости вместо дела. Сижу тут, наряженная как рождественская ель, и чувствую себя не обольстительницей, а полной дурой.

Раздражение на саму себя растёт, я не хочу ничего выяснять сейчас. Или и вовсе не хочу ничего выяснять.

Разберусь с этим потом, а сейчас мне пора отправляться домой, что я и делаю, поднимаясь.

— Лия? — он поднимается следом.

— Спасибо за ужин, Эдмонд. Мне пора.

И с этими словами я иду к выходу.

Эдмонд догоняет меня в два шага, преградив путь. Напряжение, копившееся между нами неделями, разряжается как гром. Его ладонь касается моей щеки — не ласка, а допрос. Пальцы ползут к виску, путаясь в волосах и властно смыкаясь на затылке. Я не дышу, осознавая лишь одно: мое тело отвечает ему с такой готовностью, будто все это время лишь притворялось в моих попытках держаться подальше.

Мое прикосновение становится ответом — грудь к груди, тихий выдох в его губы. Больше нам ничего и не нужно. Его поцелуй похож на наказание, а щека викария, несмотря на гладкую кожу, оставляет на моей невидимые царапины. Боль приятно отдаётся где-то глубоко внутри. Он отрывается от поцелуя, чтобы посмотреть на эффект, и я позволяю — пусть видит всё. В глазах, обычно холодных и насмешливых, я замечаю сдвиг: священник исчезает, уступая место тому, кто прячется под сутаной.

С низким, одобряющим смешком он поднимает меня на руки и, не разрывая поцелуй, несёт в ту часть дома, в которой я ещё не была. Его хватка не просто сильная. Неумолимая, словно клещи. Оказавшись на его постели, я наблюдаю Эдмонда над собой — он стоит и ждёт, как скульптура, в чьих глазах читается один-единственный вопрос: «Ты уверена?» Это последний шанс на капитуляцию.

Страшные мысли о том, что будет завтра, лишь подливают масла в огонь. Не отводя взгляда, я не спеша скидываю сначала одну лямку с плеча, ко второй успеваю лишь потянуться. Он наблюдает не двигаясь целую вечность, пока выстроенное самообладание вмиг не трещит по швам. Тогда одним резким порывом мужчина освобождает меня от остатков ткани.

Его собственная одежда исчезает в несколько рваных, небрежных движений. Эдмонд разворачивает меня спиной, его ладонь ложится между моих лопаток, заставляя склониться. Я опускаюсь не на локти, а грудью на прохладную ткань, нарочито выгнув спину. И тогда, в разгар этой грубости, его пальцы неожиданно смягчаются — он аккуратно убирает волосы с моего лица, чтобы видеть мой профиль. Я отвечаю на эту нежность еще более глубоким прогибом. Властная рука ложится на шею — не придушивая, но удерживая и направляя, — и он входит в меня. Нет больше ничего, кроме этого единственного, всепоглощающего ощущения.

Его бёдра задают неспешный, властный ритм, будто он кожей читает отклик моего тела. Я жду неловкости, грубости новичка, но в нём нет ни капли неуверенности. Пальцы одной его руки впиваются в талию, а ладонь другой скользит ниже, безошибочно угадывая, как заставить меня вздрагивать от его ласк.

Я оборачиваюсь через плечо, жаждая увидеть его лицо, так и застываю. Эдмонд не просто участвует — он наблюдает. Его взгляд, анализирующий каждое мгновение, пристальный, скользит по дуге моей спины, ловит судороги наслаждения, бегущие по коже, задерживается на рыжих прядях, раскиданных по чёрному шёлку. Этот странный, почти научный интерес, это ощущение, будто я — объект его исследования, не подавляют, а возбуждают сильнее любого прикосновения.

Мужчина ловит мой взгляд. И в тот же миг, в глубине его глаз, я замечаю то, отчего кровь застывает в жилах: очи Эдмонда светятся призрачным серебристым сиянием, будто за ними стоит не человеческая душа, а нечто древнее и бездонное.

Тишина, что приходит на смену страсти, кажется мне зыбкой и опасной. Я боюсь пошевелиться, боюсь увидеть в его глазах раскаяние или ту самую ледяную стену, что отделяет викария от всего живого. Он отвернётся. Он скажет, что это была ошибка. Он будет ждать, что я уйду.

Но Эдмонд лишь тяжело переводит дух, затем по-хозяйски протягивается, и его тело снова оказывается между моих ног. Мужчина припадает к моим губам в долгом, медленном, почти ленивом поцелуе. Затем красавец чуть отстраняется, поправляя мои кудри вокруг лица, и ласково предлагает:

— На втором этаже в этом доме есть неплохая ванная. Вторая дверь слева.

Его пальцы проводят по моему запястью, прежде чем он окончательно поднимается с постели.

— Я принесу тебе полотенца позже. Иди, расслабься в воде. Я ополоснусь здесь, внизу, потом присоединюсь к тебе. — Эдмонд делает шаг к двери, но на пороге оборачивается. Взгляд его остался всё таким же пронзительным, как и всегда. — А потом мы вернёмся в постель.

Я поднимаюсь наверх и захожу в указанную дверь. Посреди просторной комнаты величественно разместилась каменная ванна. Я ожидаю почувствовать холод, прикасаясь к краю, но камень неожиданно тёплый. Мягкий, пушистый коврик приятно ласкает стопы, а в помещении витает дурманящий розовый аромат. Открываю многочисленные шкафчики, в которых разместились соли и аромамасла. Полотенец не нахожу, и это толкает мои мысли не в лучшую сторону. Отгоняю тревогу, как назойливую муху, и беру несколько элегантных масляных флаконов.

Не забываю прихватить и перламутровую соль, пахнущую кокосом.

Меня ласкает уютный пламенный свет от крошечных бра, что спрятались вдоль стен. Ощущаю себя словно в спа, безмятежно и умиротворённо. Но настырные мысли вновь возвращаются и давят с новой силой.

«Сколько таких же, как я, побывали тут? Очевидно, хозяин не пользуется этим помещением, иначе были бы следы его присутствия. Да и на девственника, признаться, Эдмонд не похож».

Ухожу под воду с головой. Спрошу у него лично, гадать тут бессмысленно.

Вода уже успела немного остыть, когда мужчина поднялся ко мне, протягивая мягкое полотенце цвета бургунди. Он накинул простой халат, и мне стало стыдно до неприличия. Будто это я одна виновата в случившемся. Словно старик Тремле оказался прав. Но мой партнёр по греху, кажется, не задаётся вопросом морали. Он не чувствует скованности. Совсем.

— Лия, я всё понимаю, тебе не нужно думать, как спросить. — Он подаёт мне руку, чтобы помочь подняться, и бережно заворачивает меня в полотенце.

Я расстроена, или мне просто стыдно? В любом случае мне хочется провалиться сквозь землю. Но он бережно поднимает меня на руки и вот уже несёт по лестнице вниз.

— Эдмонд?

— Мгм?

— Надеялся, я утону в этой ванне?

Он опускает на меня взгляд ореховых глаз и тепло улыбается. Мужчина прижимает меня чуть ближе.

— Ты меня плохо знаешь, любимая. Если мне понадобится, ты от меня и в самом аду не спрячешься.

Я должна испугаться или как минимум поддаться тревоге, и повод вроде бы есть, но в висках пульсирует одно-единственное слово: «Любимая».

— Женишься теперь на мне? — говорю я, уже пристроенная возлюбленным на кровати.

— Обязательно. — Он говорит это так спокойно, что не могу понять, шутит священник или нет.

— Тебя выгонят из священников. — Несу я бог знает что в попытках не допустить тишины.

— Кто, интересно?

Он не смущён, не шокирован, не раскаивается. Эдмонд просто улёгся рядом, подперев голову рукой, и ловит пальцами редкие капельки, что ещё остались на моей коже.

Он смотрит так безмятежно, так бережно, что мне хочется вжать его в себя и больше не отпускать.

Я не знаю, могу ли считать его своим, ведь он вроде принадлежит богу, или нет? Он как-то странно верит, или это все другие ошибаются? Он спокоен до случившегося, и вообще он ведь не говорил о боге ни в один из наших личных разговоров. Я смотрю на чёрные блестящие волосы и безупречные черты лица, что легли на холст белой ровной кожи. Он напоминает мне лучшие скульптуры в истории искусства. Неужели он не знает, как прекрасен? Но мужчина всё скользит и скользит пальцами по моей коже. Он восхищён, и я читаю это во внимательности, в нежности и на его чуть приоткрытых, таких манящих губах.

Мне хочется поддразнить его и я веду плечами, чтобы полотенце, что держится на груди, ослабло. Ткань, отгадав задумку, опускается по моему влажному телу чуть ниже. Я жду того стального огня в его взгляде, жду новой страсти, за которой наверняка придут и откровения. Но Эдмонд продолжает настойчиво выводить абстрактные узоры на моей коже. Он делает это снова и снова, хоть касания невесомы, но, ритуально повторяясь, приносят коже лёгкое раздражение. Возможно, это его способ успокоения, поэтому я позволяю.

Но вот мне становится больно. Всё это движение напоминает мне грубый ластик, что монотонно стирает не только ход карандаша, но и протирает до дыр бумагу под ним.