Я сижу на церковной скамье и слушаю проповедь Эдмонда. Слева от меня ёрзает Софи, перешёптываясь с братом. Она говорит и со мной, но мои мысли теперь слишком далеко от неё. Я думаю о шкатулке. Если Фанже и Тремле реликвию не хранят, остаётся Ле-Клерк и мой, теперь уже лёгкий доступ к нему. Всё складывается на удивление гладко.

Викарий заканчивает, и прихожане оживают. Кто-то выскакивает со скамьи и спешит в свою привычную жизнь, кто-то задерживается, общаясь с соседями. Виолетта, разумеется, не уходит и уже вертится возле Эдмонда. Я не ревную, мне по-настоящему жаль. Священник поднимает на меня взгляд, и Виола оборачивается. С меня хватит. Вид её растерзанного сердца вызывает у меня чувство адского стыда.

Софи тащит меня на прогулку, но мне не хочется тратить время, и я уклоняюсь. Пойду к Эжени. Если блондинки нет, то позвоню домой. На прицерковной площади моё внимание снова привлекает Тереза Тремле.

Клеман общается с парой других пожилых мужчин, а его супруга стоит по правую руку с понуро опущенной головой. Интересно, что я не видела её в обществе других женщин, да и в любом другом. Она неизменно сопровождает Клемана. Наверное, я рассматриваю их слишком долго, потому как отвлекает меня лёгкое касание руки выше локтя.

— Привет, — почти шепчет подкравшийся сзади Эдмонд. — Пройдёмся?

Не могу отказать ни ему, ни подступившим к коже мурашкам от его присутствия. Мы проходим к обратной стороне церкви, где в тени деревьев спрятались две старенькие лавочки.

— Придёшь ко мне вечером? — спрашивает Эдмонд, расположившись на скамье рядом со мной.

— Зачем?

— Хочу сыграть тебе одну сонату. Я написал её о тебе.

— Пишешь музыку? — спрашиваю я, а у самой внутри взрываются звёзды, рождая миры.

Эдмонд кивает. Солнечный лучик, упрямо выскользнувший из объятий плотных облаков, скользит по его лицу.

— У Терезы Тремле есть дети?

— Нет и нет.

Я удивлённо поднимаю бровь, вглядываясь в мужчину. Его глаза прикрыты, а лицо обращено к солнцу.

— Нет, у них с Клеманом нет детей, но не потому, что они сдали их в детский дом.

— Это печально, — и мне действительно жаль, ведь я отчётливо вижу одиночество Терезы.

— Клеман набожен. Даже фанатичен. Он считает, что рождение детей греховно. Прикоснуться к своей жене равно осквернить её, а она для него святая.

— Чего? — Только и могу произнести я.

Эдмонд приоткрывает один глаз и лениво поворачивается в мою сторону.

— Клеман никогда не делил ложе со своей супругой, а ей хотелось детей, как и любой женщине. Так и появился приют.

— Он не знает?

— Нет, — Эдмонд прикрывает глаза и снова обращается к солнцу. — Она оставила это своим единственным секретом. Клеман думает, что она помогает в церкви. Хотя это ведь действительно можно так назвать.

Мне жаль Терезу. Какое право старик имеет лишить любимую самого дорогого — материнства? Я чувствую прикосновение чуть шершавой крупной руки и только тогда осознаю, что сжимаю кулаки до хруста.

— Лия, это их выбор. Некоторые люди сами выбирают страдать, в то время как другие осознанно выбирают мучить. Это баланс жизни, он неизменен испокон веков.

— Это жестоко.

— Так и есть. Но повторю: это их выбор, и ты не можешь сделать его вместо них. Ты можешь помочь, утешить, выслушать. Но изменить чужую жизнь — это слишком большая ответственность.

Его прикосновение успокаивает. Мне хочется прижаться к его плечу, но хоть сейчас в рощице мы одни, в ней всегда могут появиться люди.

— Что за дети в приюте? Ле-Клерк и Фанже не в состоянии найти им семью? Такие как Тереза были бы счастливы заботе о ребятишках.

— Ну, раз уж твоё настроение располагает, расскажу. — Эдмонд выпрямляется, прогоняя из своей позы полуденную негу. — Приют небольшой, Лия. Туда попадают такие как Жизель, чья мама умерла очень внезапно. Туда попадают некоторые дети Ле-Клерк. А ещё мы забираем под опеку детей из маленьких окрестных деревень. Там им помочь некому.

— Дети Ле-Клерк?!

Похоже, Эдмонд знал мою реакцию, а потому грустно улыбается.

— Лия, ты уже знаешь, что у королевы должна родиться дочь. Наследница с белоснежной головой. Но они люди, а все люди существуют по правилам генетики. Думаю, не нужно объяснять, что ген внешности Ле-Клерк явно рецессивен. Рождаются сыновья, рождаются девочки с цветными волосами. Это случается редко, но случается.

Я чувствую себя гостем в психиатрической лечебнице. Чем больше я слушаю местных, тем больше мне кажется, что они заигрались в странную игру. Да это даже к вере не имеет особого отношения, это просто сюр. Он видит всё, что я думаю, в сменяющих друг друга эмоциях на моём лице.

— Мама Клеменс родила, помимо текущей королевы, ещё двух детей. Темноволосого мальчика и девочку. Их, разумеется, в городе нет.

— А почему не оставить их рядом с собой? — Спрашиваю я в попытке не вспылить.

— Будущую преемницу растит сама королева, бытует мнение, что лучше не отвлекаться на воспитание других детей. Но мама Клеменс оставила их дома. Они с мужем очень любили друг друга и правили вместе, но именно за это и расплатились дети. Они родились слишком «приземлёнными», и пошёл слух, что покровительство святых над родом Ле-Клерк угасает.

— Столько предрассудков, хотелось бы услышать городскую легенду полностью, — размышляю я, вырисовывая узоры на тротуарной плитке мыском туфли.

— А ты всё же приходи ко мне вечером, — отвечает Эдмонд, поднимаясь. — Мне нужно возвращаться, Лия.

— Хорошо, — расплывчато отвечаю викарию.

Он позволяет себе лишь уже привычный жест, небрежный мазок своей ладонью от моего локтя и выше. А затем направляется обратно в церковь, и мне остаётся только смаковать призрак его поцелуя на своих губах по пути к дому Эжени.

Я застаю девушку за чтением "Демонологии" Якова I. Странный выбор литературы, но я не комментирую.

— Привет, Лия. — Блондинка закрывает книгу и поднимается с дивана.

— Привет. С отцом говорила?

Мы направляемся в сторону кухни. По дороге я купила очаровательное печенье — улитку с мармеладной прослойкой, думаю, принцесса оценит. Вообще, я не знаю ничего об Эжени и не знаю, как восполнить этот пробел.

— Ты знаешь о приюте? — Ставлю "улиток" на стол и занимаю уже привычное место.

— Разумеется. — Девушка или профессионально обучена сохранять лицо, или тема не щекотлива для неё.

— Там есть кто-то... из...

— Нет, там нет ни моих братьев, ни сестёр. Я единственный ребёнок матери. Моя тётя покинула город, когда я была ещё совсем малышкой.

Я не успеваю даже обдумать, стоит ли спросить о "тёте", как Эжени принимает решение за меня.

— У мамы есть сестра, где она теперь — не знаю. Фотографии с ней и их братом остались только с детства.

Если бы кто-то из них увёз реликвию, то и моему заказу не бывать. Значит, дети Ле-Клерк не имеют значения для дела, но чёрт, у меня мурашки по коже от всей их семейной жути.

— Тереза Тремле носит игрушки в приют. Она ведь, получается, тоже родственница тебе, хоть и не кровная. Благородно.

— Нет, Лия, это не благородство, — выпаливает Эжени, — это пытка! Ненавижу дядю Клемана!

Ого, вот это взрыв. Нужно срочно поддержать её, но как?

— Тереза создана быть матерью, Лия! Благодаря ей моё детство было не только ужасным, но ещё и тёплым. Тётушка не требовала от меня, она только любила.

— Но ведь по Библии рождение детей не грех? — Осторожно уточняю я.

— Не грех, но Клеман повернулся на чистоте! Из-за этого у них было очень много конфликтов с папой, ведь он тоже видел, как страдает Тереза.

— Она узнала о предрассудках мужа уже после свадьбы?

Эжени кивает. Мы смотрим на пузатый заварник из белой керамики, что путами украшают чёрные тонкие узоры. Улитки теперь не кажутся мне такими прекрасными, как мгновение назад, но всё равно предлагаю их Эжени.

— О, я их очень люблю! У них в панцирях разноцветный мармелад, смотри, — она достаёт из коробки ещё одну улитку, и прожилки на её "домике" — оранжевые, в отличие от зелёных, что держит девушка в другой руке.

— Я рада, что удалось тебя порадовать.

— Да, очень, — задумчиво говорит Ле-Клерк и отправляет в рот печенье. — Спасибо. Не за печенье, разумеется, а за то, что за долгие годы одиночества я наконец-то могу с кем-то поговорить.

Сначала мне становится грустно и больно, но затем приходит злость и в самом конце осознание, что я могу хоть что-то исправить. А потому я откладываю тяжёлые разговоры на потом и развлекаю Эжени забавными историями из своей жизни. Она истосковалась по жизни, что бежит ручейком, а не стоит озером и впитывает каждый сюжет. Блондинка смеётся так неожиданно громко, что я не могу сдержать собственный смех.

К моему изумлению, она рассказывает и о себе. Принцесса была той ещё сорвиголовой в детстве. Она меняла банки с приправами на кухне, прятала вещи рабочих, подшучивала над своими учителями.

— И тогда Гаспард поймал меня по отпечаткам тех ботинок, что сам дарил мне совсем недавно в мой день рождения.

— Гаспард?

— Ну да, муж мамы, — беззаботно поясняет Эжени.

— Муж мадам Ле-Клерк Гаспард?

— Угу, месьё, что ты встретила на вокзале.

У меня в голове уже не умещается всё их семейное хитросплетение. Мы не подруги, чтобы я могла просить её разложить мне всё по полочкам, но отчего-то спросить об этом у Жизель кажется мне уместным. Эжени всё ещё рассказывает истории детства, и мне просто неприлично долго отвлекаться на рассуждения, поэтому возвращаю внимание ей. Вскоре принцессе настаёт пора бежать обратно в ту свою жизнь, что у всех на виду, и мы прощаемся.

Я остаюсь, чтобы позвонить домой. Отвечает мама.

— Мам?

— Милая! Я так давно тебя не слышала, и как они только живут без мобильной связи...

Спустя четверть часа самого нормального за последнее время разговора я покидаю дом Эжени. Скоро я вернусь домой, и от этой мысли внутри всё разъедает. Как могли уместиться на таком крошечном клочке земли два таких разных мира? А что будет со мной и Эдмондом? Что теперь будет с нами? С досады пинаю увесистый камень, заблаговременно зная, что это поцарапает обувь, а я терпеть не могу небрежность. И пусть!

Я понимаю, почему так медленно продвигаюсь в поиске, я и не ищу по сути, я просто стараюсь заякориться здесь. Но чем больше проходит времени с моего приезда в город, тем сильнее укрепляется понимание, что его нужно сберечь.

Мне нужно зайти за продуктами, но у лавки Лили замечаю знакомый Renault Frégate, удача не иначе. Хозяйка обнаруживается перед прилавком с парой бумажных пакетов с продуктами.

— Привет, Жизель.

— Лия? — Цыганка недовольно выгибает бровь. — Здравствуй.

И я могу её понять. Она сгорала от любопытства, ожидая моего звонка, которому не суждено было случиться. Но разве я виновата, что на меня обрушился целый шторм событий за эти несчастные пару дней?

— Ты не могла бы подвезти меня с пакетами до дома? — Ищу точку перемирия я.

— Но у тебя нет никаких пакетов, Лия.

— Ну так давай их соберём? К тому же нужно взять какую-то еду к чаю, на который я хочу тебя пригласить. Есть новости. — Она всё ещё злится, но кроме этой эмоции я вижу в глазах уже знакомую мне тоску.

— Поговорим в машине.

— Я хочу, чтобы ты зашла.

— А я не хочу заходить, Лия.

— Да что не так, Жизель? Почему остерегаешься меня словно чумы? — Право слово, мне надоели закидоны местных.

Она возмущена, раздосадована и злится на меня, но всё же отвечает.

— Не тебя. Семнадцатый дом на Тенистой — это наш с Гаспардом старый дом.

И почему никто из них не приобрёл за жизнь привычку всё говорить прямо? Теперь начинаю злиться уже я, но, взглянув на гадалку, у меня в горле нарастает ком. Она так скучает по этому месту. Я подхожу ближе и аккуратно, словно касаюсь свежего хрупкого снега, кладу руку цыганке на плечо.

— Так это ли не повод зайти туда снова? Я не хозяйка дома, а просто временная гостья. Могу вообще подождать тебя во дворе.

— Не нужно, — в её глазах появляется и тут же исчезает влажная пелена, — пойдём вместе.

Мы набираем продуктов и бытовой всячины, что способна облагородить моё жилище, и направляемся к машине.

— Эти свечи варит сама Нонна, в них масла из цветов, что растут в её саду. Запах от них просто потрясающий, — пытается завести непринуждённую беседу взволнованная гадалка.

— Зажжём лавандовую, мне нравится запах лаванды.

Я поддерживаю разговор, как поддержала бы и молчание. К моему удивлению, Жизель медлит на месте всего мгновение, а затем смело шагает внутрь. Я кажусь лишней в этой картине, поэтому следую за девушкой тенью. Я подмечаю, что привычки, жившие с ней и отцом в этом доме, остались в механической памяти девушки. Так она не глядя накидывает свою ветровку на крючок старой вешалки, что стоит по левую сторону от двери.

Жизель осматривается, словно попала в самый невероятный заповедник, в самый волшебный сад. Так, будто попала в самое прекрасное место планеты. Впрочем, так оно и есть. Я вижу, как она приветствует невесомыми прикосновениями старенькую мебель, как улыбается тому, что вещички остались на прежних местах. Она обходит дом с интересом туриста, что исследует новый город.

Я даю ей время и отправляюсь на кухню. На автомате смотрю в окна напротив — Эдмонда дома нет. Девушка возникает в дверях, когда нарезка красуется на блюде, а чай уже почти настоялся. Я оборачиваюсь и застаю в руках у девушки то самое платье, что я надела на приём к Фанже.

— А я думала, что потеряла его. Где ты его нашла?

Цыганка держит вещицу так бережно, словно хрупкую птицу, что случайно упала ей в руки.

— В недрах шкафа, рядом с целой коллекцией унылых серых костюмов разной плотности.

— Это папины. Но он, наверное, из них уже «вырос», — рассуждает Жизель, перебирая бахрому в тонких пальцах.

— Я надевала его на приём к Фанже. Прости...

— Правда? Я так рада! — Прерывает мои извинения восторженным голосом Жизель. — Можешь примерить сейчас? Прошу!

Жизель весьма высокого роста, и я понимаю, почему она не надевает платье сама. Вещь принадлежит не ей, а это, скорее всего, значит...

— Это мамино платье. Она сшила его, когда была молодой, и надевала всего пару раз. Я не помню уже её лица, тепла её рук, но я помню, как увидела её одетую словно в тысячи винных ниточек. Помню, как они щекочут лицо, если прижаться к маме в объятиях.

Я переодеваюсь и выхожу к Жизель. Она обходит меня по кругу, затем закрывает глаза и произносит одно-единственное слово:

— Спасибо.

Мы решаем, что будет лучше, если цыганка заберёт находку с собой, и вот мы в гостиной пьём чай под едва слышный треск лавандовой свечи.

— Кстати, Эдмонд мне всё рассказал.

— Ммм? И что нового удалось узнать?

— Да ничего такого, так и топчемся на месте. Он говорит, что реликвия — это шкатулка или нечто на неё похожее. Я сначала подумала про твою, но Эдмонд говорит, что связь в таком случае обнаружилась бы. Но теперь он думает, что это может быть и не шкатулка вовсе, а любой предмет, в котором может быть спрятан предмет поменьше.

— Погоди, так викарий теперь тоже в курсе поисков? И откуда ему так много об этом известно?

Она что, шутит? Замираю и тихо, очень тихо ставлю чашку чая на блюдце. Жизель всё так же расслаблена, она думает о своём прошлом, разглядывая стены бывшего жилища: по праву человека — своего, по законам общины — ничейного.

— Он рассказал, что именно ты нагадала ему, как только он приехал. Я не злюсь, что ты не сказала мне об этом, но должна отметить, что если бы всё же сказала, процесс поиска мог бы пойти быстрее. Ведь у нас одна цель на троих.

— О чём ты говоришь, Лия? — С искренним недоумением смотрит на меня гадалка. — Я никогда не раскладывала карты перед Эдмондом Дюраном.