Моя рука зажата от напряжения, и штрихи выходят слегка неуверенными. Но именно портрету Софи такие несовершенства идут только на пользу. Получается не просто эскиз, а отображённая на бумаге эмоция.

— Ты и в церковь не пришла, — размышляет вслух Софи. — Если я могу чем-то помочь, буду рада.

Я лишь киваю, не отрываясь от процесса. Теперь вижу в ней лишь любезность, и, признаться, это задевает. Постепенно зажимы уходят, и процесс изображения идёт изящнее и плавнее.

— Я тут узнала легенду Ле-Клерк. Любопытно, как считаешь?

— Для нас такое положение дел привычно. Мы всегда так жили, считай странность местных, — пожимает плечами Софи.

Я добавляю финальные аккорды эскизу, разбирая мысли о девушке по полочкам. Она с самого начала пыталась показать себя беззаботной простушкой, но если вдуматься, то ни разу не ударялась в сплетни. Она говорила, что хочет мне помочь лишь однажды, в самом начале, но дальше этот сценарий не повторялся. Я начинаю хрупкие темы, а она лишь уклоняется в ответ, как сейчас.

Я заканчиваю набросок, вырываю лист из блокнота и дарю его блондинке на память.

— Как прелестно, Лия! Но, думается мне, ты меня приукрасила, уж очень хороша. — Софи с восхищением рассматривает подарок.

Мне больше не хочется тут находиться. Я ожидала от неё большей искренности, но не виню Леруа, что она отказалась оправдывать чужие ожидания. Как часто мы ждём от других, что они будут действовать, как мы придумали у себя в голове? Смешно скорее то, что я думала, что спасаю от одиночества Софи, в то время как на самом деле это она спасала от него меня. Правда в том, что актрисе хорошо одной. Хорошо, потому что привычно. Я поднимаюсь.

— Со мной всё в порядке, Софи, просто в последнее время быстро устаю. Наверное, это тоска по дому.

— Останься, посмотрим какую-нибудь мелодраму? — похоже, искренне, с толикой печали в уголках рта предлагает хозяйка.

— Хочу вернуться домой, — отрицательно качаю головой. — Но я рада, что мы увиделись!

— Я тоже! — Она уже накрывает мои плечи руками, чтобы затянуть меня в объятия.

Мы прощаемся и желаем друг другу приятного вечера, но на самом деле это пожелание дальнейшего лёгкого пути. Ведь каждая из нас теперь пойдёт своей дорогой. И вот я выхожу на улицы вечернего Вигора. Воздух напоминает прохладой о том, что до конца каникул осталось ничтожно мало времени. Я уже и забыла, что за пределами этого городка существует совсем другая жизнь. Она кажется мне нереальной, словно сон, что помнишь лишь урывками поутру. Там, за горной грядой осталось всё, что я люблю, и в то же время здесь я научилась любить то, что не умела там, в настоящем. Наслаждаюсь прогулкой, рассматривая острые шпили центра, не спеша продвигаясь в сторону тенистой улицы.

На крыльце моего дома, опустив уставшие плечи, замер силуэт. Я думаю о том, чтобы развернуться и уйти, пока он меня не заметил. В руках мужчина крутит цветок пастельно-розовой лилии. О, прекрасный нежный полураскрывшийся бутон. Эдмонд поднимается мне навстречу не глядя, словно почувствовав моё присутствие, а я замедляю ход.

— Лия, нам нужно поговорить. — Он делает робкий шаг ко мне. — Я напугал тебя вчера, прости. Позволь мне объясниться?

Я вижу в его взгляде искреннее беспокойство и даже толику отчаяния, но страх никуда не делся, мои пальцы тисками обжимают лямку сумки. Мне не хочется находиться рядом, но он отрезал путь к дому, и это видится мне крайне паршивым.

— Прошу...

В этом слове столько мольбы, что, поколебавшись ещё мгновение, я прохожу мимо него и поворачиваю ключ в замочной скважине. Я пропускаю викария в дом. Напряжение нас не отпускает, но сегодня мужчина ведёт себя сдержаннее, чем обычно. Он кладёт цветок на кофейный столик и садится на диван в ожидании диалога. Я же наливаю в стакан прохладную воду и, опустив в него подарок Эдмонда, присаживаюсь рядом.

— Вчерашний несостоявшийся разговор... Мне жаль, что напугал тебя. Я хотел создать непринуждённую атмосферу, поэтому пошёл за инструмент, но когда ты ушла, я всё тщательно проанализировал и понял, что повёл себя как полный дурак.

«Играть реквием человеку, что впервые пришёл к тебе в гости, и правда идея сомнительная», — проносится у меня в голове. Я продолжаю молчать, всё плотнее сжимая губы. Кажется, слишком много напряжения накопилось между мной и этим мужчиной.

— В качестве извинений я расскажу первым всё, что знаю. Мы ищем одно и то же. Я прибыл в город с той же целью, что и ты. Когда увидел тебя, то ошибочно решил, что именно ты и есть та лиса в курятнике, от которой я и пытаюсь уберечь жителей.

Я не могу сдержать удивления и поворачиваюсь к священнику, округлив глаза. Он печально усмехается и продолжает:

— Жизель ведь не только тебе гадала, по приезде, мне тоже. И я знал о том, что нечто тёмное скоро проникнет в город, и буквально через пару недель явилась ты. Что я должен был подумать?

— И почему ты вдруг решил, что угроза не я? — Выпаливаю прежде, чем успеваю обдумать слова.

— До вчерашнего дня я сомневался. И даже когда вёл тебя в свой дом, тоже. Но потом увидел, как сильно ты напугалась. — Мужчина сглатывает ком сожалений и смотрит теперь на свои колени. — Лия, зло такого масштаба, что идёт на город, не знает страха. Тогда я понял, что ошибся.

Всё в голове начинает складываться в единую картинку, но некоторые кусочки упрямо выпадают из общего контекста. Сейчас я думаю слишком о многом, чтобы понять, что именно в словах викария меня смущает.

— Ты вообще священник? — Как обычно, задаю самый нелепый вопрос из возможных и поражаюсь сама себе.

— Разумеется, я закончил семинарию. Но я понимаю твой вопрос. В Вигор я прибыл не только как пастырь в привычном понимании, но и как защитник святыни. Мне многое известно об этом городе и его особенностях.

— Если Жизель погадала тебе только на месте, то как ты узнал, что Вигору грозит опасность? И почему она тогда мне не сказала, что тебе можно доверять?

— Не сказала, потому что я запретил ей строго-настрого говорить кому-либо, кем являюсь. Только я сам решаю, кому доверять, а кому нет. А что до знания: ты ведь тоже попала сюда раньше, чем узнала о масштабе происходящего.

— Да я могла и не узнать ничего. Это получилось случайно: через домыслы и наблюдения.

— А почему ты считаешь интуицию чем-то глупым? Ты добилась знания только потому, что прислушалась к себе...

Мы впервые говорим вот так просто. Эдмонд общается со мной теперь как с другими вигорцами, и это, признаться, приятно. Мне казалось, его доверие и одобрение мне не нужны, но, кажется, они-то и нужны каждому жителю этого городка. Нахожу эту мысль забавной, я здесь меньше месяца, а уже считаю себя частью этого странного мира.

— Ты знаешь, что конкретно нужно искать? — надеюсь, что мы достаточно «мило побеседовали» и теперь можно поговорить о деле.

Эдмонд кивает.

— Предмет, скорее всего, является шкатулкой, внутри которой ключ. Но я говорю слово «шкатулка», имея в виду лишь вместилище. На деле предмет может оказаться чем угодно, как, собственно, и ключ.

— И что он открывает? — умалчиваю о своей версии с книгой. В конце концов, книга может указывать на место, где стоит искать шкатулку, так что сбрасывать её со счетов и раскрывать карты пока рано.

— Никто не знает, — просто признаётся Эдмонд. — Но «охотнику» очень нужен этот ключ, и если верить картам Жизель, то именно то, что открывает артефакт, и станет причиной гибели города.

— Я видела одну шкатулку у самой Жизель. Дивная маленькая вещица. Подарок матери.

— Как же трагична порой бывает тропа Господня, — опечаленно произносит Эдмонд.

Мы думаем о судьбе маленькой девочки, на плечи которой легло слишком многое. Жду, что он расскажет больше, но священник молчит. Хм. Значит, в этом месте пробел даже у Дюрана. Вопросов становится всё больше, но благо мне не нужно выбирать, какой из них задать, потому что Эдмонд продолжает.

— У Фанже ничего нет. Заметил, ты к ним подбиралась, можешь не тратить время.

Интересно, как он провёл параллель, я же с ними почти не пересекалась? Да и не стала наступать себе на горло, чтобы подобраться к семейке через волокиту Шарля.

— Ты поэтому сблизился с Виолеттой? — даю себе мысленную оплеуху. Меня не должна волновать его личная жизнь.

— Да, — кивает Эдмонд. — У меня было достаточно времени, чтобы изучить их. Они не имеют отношения к святыням. Вообще. Но и не являются врагами.

— Поэтому Виолетта перестала приходить к тебе по вечерам? — «Да что такое! Соберись уже, Лия!»

Эдмонд пожимает плечами.

— Не вижу больше смысла её нахождения в моём доме. — Тон его меняется, и следующие слова звучат очень лично. — Я понимаю, что стал причиной вашей стычки, и мне жаль, Лия. Я действительно не знал, что она видела Филиппа тем вечером.

Я лишь отмахиваюсь. Что было, то было. Эдмонд оживляется, кажется, ему дышится спокойнее после этой части нашего диалога.

— Ты голодна? Хочешь, приготовлю ужин?

«Вообще-то я рассчитывала, что ты уберёшься к себе домой», — вместо этого говорю:

— Ты находишься в чужом доме, Эдмонд.

Викарий и не думал смущаться, он только усмехается и поясняет:

— В Вигоре нет ничего «чужого», здесь — община. Формально — дом общий. Идёшь помогать?

Я нечаянно напускаю на своё лицо страдальческую гримасу, как и каждый раз, когда слышу слово «приготовить». Эдмонд расплывается в широкой улыбке. Я вижу её впервые, и она врезается мне в память особо ценным трофеем.

— Понял, справлюсь сам. Отдохни, Лия. — С этими словами он скрывается за дверью моей крошечной кухни.

Я думаю включить какой-нибудь фильм или сходить умыться, но, слушая возню Эдмонда на кухне, убаюканная едва слышными напевами, знакомыми с детства, мирно засыпаю. Пробуждаюсь от урчания в оскорблённом желудке, пытаясь вспомнить, завтракала ли сегодня? Викарий всё ещё на кухне, но манящие запахи уже тянут ко мне свои щупальца. За окном темно, пространство гостиной подсвечивается лучиком света из-под двери кухни и экраном телевизора... который я не включала.

В проёме появляется Эдмонд, и я смотрю на мощные предплечья под небрежно закатанными рукавами его рубашки.

— Идём, соня, — он улыбается и протягивает мне руку, предлагая подняться.

Видел, как я сплю. Какой позор. Видимо, он и включил телевизор, чтобы не будить меня звоном посуды. Но что, если я храпела или ещё чего хуже?! К счастью, аппетит сильнее, я хватаюсь за протянутую кисть, и мужчина рывком поднимает меня с дивана. Мы оказываемся вплотную друг к другу, но, кажется, это волнует только меня, так как буквально секунду спустя я уже наблюдаю его удаляющуюся спину.

Эдмонд приготовил какой-то странный красный суп с гренками, но пахнет еда крайне аппетитно. Помогаю с сервировкой, а затем мы садимся ужинать.

— Я нашёл яйца в холодильнике, и не хотелось бы портить момент, но ты знаешь, сколько они хранятся?

— Эм... Недолго?

— Я хотел сделать глазунью, но обойдёмся супом. Вообще я собрал приличный пакет уставших от жизни продуктов из твоего холодильника. Удивлён, как ты ещё не слегла от отравления.

— Я не беспомощная, — хмурю брови в ответ на его колкость, прихлёбывая суп.

— Нет, конечно. А разве заботятся только о беспомощных?

От его слов жар приливает к щекам. Денёк выдался странным, и кажется, что земля вращается так быстро, что скоро меня ждёт свободный полёт. Эдмонд открылся мне совершенно с другой стороны, и это пробивает выставленный против него щит окончательно. Я уже полминуты застыла и наблюдаю, как расслаблены мышцы его прекрасного лица. О, мне нравится в нём каждая мелочь. И теперь, когда он перестал быть «тем отбитым священником», это становится очевиднее.

— Хочешь что-то спросить, Лия? — он поднимает манящий взгляд на меня.

Я задумываюсь о том, как давно у меня не было секса, и знаю, что это очень дурной знак. «Думай о деле, чёрт тебя дери!»

— Ты знал, что в городке есть приют? — возвращаю свою страсть к супу.

По лицу Дюрана разрядом растекается скорбь. Всего мгновение, но и его достаточно, чтобы понять — он знает.

— Извини, но об этом давай поговорим позже. Это долгий и тяжёлый разговор.

— Хорошо, — легко соглашаюсь я. — Я видела, как Тереза Тремле носит туда игрушки.

Не вижу ни единого повода скрывать этот момент. По сути, она не делает ничего плохого, так ведь?

— Ох, Тереза, — тихо произносит Эдмонд. — Она очень любит детей, и раз уж ты заговорила об этом, то именно она организовала приют.

— Но город ведь крошечный, — не успокаиваюсь я, — кто смеет бросать детей там? Здесь сосед знает соседа, и все живут одной семьёй, как могло случиться такое?

— Лия, я расскажу, что знаю сам, ведь я тоже навещаю тех детей и читаю им проповеди. По секрету скажу, и не только их. — Эдмонд достаёт из кармана брюк крошечный карманный томик сказок размером с ладонь.

«Вот что значит не смотрела», даже немного горжусь собой я.

— У меня таких шесть. Дети их очень любят. — Мужчина отправляет книжонку обратно.

Я поднимаюсь, чтобы прибрать посуду. Эдмонд облокачивается рукой о дверной проём, наблюдая за моей суетой. Я ставлю последнюю тарелку в раковину и оборачиваюсь к нему. Даже страшно представить, сколько уже времени, и я старательно не смотрю в окно, словно это поможет отменить его уход.

— Придёшь на завтрашнюю службу? — Спрашивает он, вглядываясь в моё лицо.

— Конечно. — Совершенно искренне отвечаю я.

— Мне пора. Спасибо за вечер. — Священник улыбается той самой улыбкой приличного человека, которую так хочется стереть с его лица.

Мне обидно, ведь мне кажется, что я заслуживаю больше, чем чёртову любезность. Не поддавшись гневу, прохожу мимо него к двери, чтобы проводить его. Желательно из своей головы тоже. И вот он стоит на моём пороге. Раньше он заходил на него когда хотел, уходил когда хотел, но теперь наконец-то перестал бежать и застыл.

— Увидимся утром, — отвечаю ему точно такой же бесполезной улыбкой.

Он хочет развернуться, чтобы выйти, и я, не желая видеть, как он сделает шаг за порог, тоже решаю отвернуться. Но Эдмонд ловит мою руку в движении, и вот мы снова лицом к лицу. Глаза мужчины спокойные, ореховые. Могу поклясться, в них нет лжи. Он проводит большим пальцем по пойманной руке.

«Да плевать!»

Шагаю к нему навстречу, опасаясь, что он начнёт сомневаться, но он уверенно кладёт руку мне на затылок и придвигает к себе. Мы замираем в миллиметрах друг от друга, но не от нерешительности, нет. Мы жадно всматриваемся в каждую клеточку кожи друг друга. Я чувствую его ненавязчивый терпкий запах, неизменно сопровождающийся запахом свечного воска.

Он дышит мне в губы, и я первая преодолеваю оставшееся расстояние. Эдмонд реагирует мгновенно: его руки ползут по моей спине, прижимая всё ближе, выбивая из лёгких воздух. Он настойчив, даже слишком, и наш поцелуй напоминает глоток воды после долгого путешествия по пустыне. Он жаден и не может насытиться поцелуями, что становятся всё откровеннее. Он дьявольски красив, и периодически я отстраняюсь, чтобы снова и снова любоваться его лицом.

Мы оба настолько дерзкие по своей натуре, что продлеваем поцелуй не из опаски, что за ним последует неловкость. Мы продлеваем его потому, что каждый из нас хочет сполна насладиться другим. Он не позволяет себе лишнего и его руки обходят в ласках чувственные места. Здесь нет предложения, есть только свершившееся откровение.

И вот мы отпускаем друг друга. Я застываю в объятиях того, кто только что совершил страшный грех. Он прижимается своим лбом к моему, и я вижу: не жалеет.

— Спокойной ночи, Элиан, — шепчет Эдмонд.

— Спокойной ночи, Эдмонд, — вторю я.