Я отодвигаю ворот платья, который в мгновение кажется слишком давящим. Эжени внимательно наблюдает за моей реакцией. Ко мне стрелой приходит мысль, что вот она: девушка, которая расскажет мне всё о городе. Думаю, что мой покровитель не случайно отправил меня сюда. Даже если Эжени могла не оказаться на месте, я в любом случае обнаружила бы следы её пребывания и выяснила, кто их оставил. Значит ли это, что ей можно верить?

— Значит, смею думать, ваш отец хотел этого разговора, — начинаю очередной танец по минному полю.

— Вероятно, хотел. — Девушка продолжает всматриваться в меня своими рыбьими глазами.

— Что ж, тогда меняю правду на правду, согласны?

— Ты можешь обращаться ко мне без официоза, — снисходит Эжени. — Отцу я верю безоговорочно. Из-за него ты здесь?

Я киваю. В конце концов, пострадают его интересы, не мои.

— Для чего ты приехала сюда, Лия? — взгляд бесцветных глаз фокусируется на моём лице.

— Я ищу некоторые абстрактные вещи, — раздражённо выпаливаю я.

— Я не знаю ни что это, ни каковы его характеристики, это буквально "пойди туда, не знаю куда, принеси мне то, не знаю что!"

Видимо, я носила в себе это слишком долго, но почему доверилась именно Эжени? Её образ кажется мне настолько безобидным? Думаю, что так, ведь я совсем не планировала откровенничать. И всё же вижу на её лице самое настоящее сочувствие. Ко мне или к отцу?

— Ох, мне жаль! Но поверь, отец не стал бы секретничать просто так.

— Почему он не живёт в Вигоре?

Эжени поджимает губы, я ожидаю, что начнутся новые недомолвки, но решение девушка принимает на зависть быстро.

— Он уехал из-за мамы. Когда я родилась, они не были в браке.

Наклоняюсь ближе к девице, не допуская даже намёка на то, чтобы сорваться с этой беседы.

— Он хороший человек, Лия. Расскажи мне всё, что он сказал, и я постараюсь помочь.

Я откидываюсь в кресло, рассуждая, давить на девушку или нет. Их семейные драмы мне безразличны, но тайны королевы города кажутся мне значимыми в моём расследовании.

— Почему Ле-Клерк? Монархия — атавизм, но у вас она скорее... м-м-м... религиозная?

— Всё так, — с готовностью подтверждает наследница рода. — Власть передаётся от матери к дочери со светлой головой.

— Имеется в виду какой-то обряд?

— Вовсе нет. Править должна блондинка, — совершенно серьёзно вещает Эжени.

Но это же сюр! Нельзя выбрать цвет волос младенца, нельзя выбрать пол. Что за цирк у них творится? Видимо, эмоции слишком красочно отражены на моём лице, и блондинка продолжает:

— У местных есть поверье, что Ле-Клерк — посланники бога. Дела Вигора до тех пор в порядке, пока во главе стоит светловолосая женщина Ле-Клерк. Предвестники надвигающейся беды — это рождение сыновей Ле-Клерк либо рождение детей с тёмными волосами.

— И ты веришь в это? — я не могу удержаться от вопроса.

— Разумеется, — блондинка и не думает сомневаться. — Всё правда до последнего слова.

— А где можно прочитать полную версию поверья, или легенда передаётся на словах? — Кажется, я начинаю понимать, в каком направлении мне искать.

— Писание было, но безвозвратно утеряно. Не все коренные жители остались, возможно, кто-то из покинувших город прихватил с собой и книгу.

— Ты видела её? — Я загораюсь азартом.

— Нет, никогда. Но моя мама говорила, что читала её.

Беседу прерывают слишком громкие крики городских мальчишек, играющих в маленьком дворике под окнами в петанк. Эжени вырывается из моих лапок и отводит взгляд.

— Лия, мне жаль, но я должна идти, я непростительно задержалась здесь.

— Это ничего, Эжени. — Она вскакивает с кресла, и я поднимаюсь за ней. — Но нам нужно поговорить. Полноценно поговорить, ведь твой отец сказал, что времени на поиски у нас мало.

Лицо девушки словно искажается от скорби. Она так скучает по отцу или понимает, что случилось что-то серьёзное?

— Когда мы можем встретиться снова? — Задаю самый важный вопрос.

— Я приду завтра. Между фортепиано и уроками китайского у меня будет два часа времени. Встретимся в два часа дня.

Я киваю и отправляюсь к двери. Оставаться наедине с девушкой теперь кажется неловким. «Интересная вырисовывается картинка», — думаю я, направляясь к дому Леруа. Моя милашка Софи должна знать про Ле-Клерк, и теперь я знаю, какие вопросы задавать. Прохожу между рыночными рядами и внезапно чувствую хват чуть выше локтя. Эдмонд.

— Лия, так можно и споткнуться, — беззлобно бросает мне викарий.

Он отпускает мою руку, но теперь шагает рядом со мной. Похоже, он хочет что-то сказать.

— Откуда ты идёшь? — старается звучать беззаботно Эдмонд.

— Это что, допрос? — слишком резко отвечаю я.

Я задумываюсь о том, почему он не в церкви, ведь ещё слишком рано, чтобы закончить службы.

— Я шёл за тобой от одного неприметного квартала, в интересных местах ты ищешь вдохновение, Лия.

По спине пробегает холодок. Я слышу в этой фразе и угрозу, и предупреждение. Но больше всего меня пугает, что я слышу в его словах удовлетворение от собственной власти. Эдмонд не стал скрывать, что наблюдал за мной, наоборот, сообщил об этом. Мне хочется уйти, но, кажется, теперь не получится.

— Я хочу пригласить тебя домой, Лия. Мне кажется, нам есть о чём поговорить.

Я не успеваю даже слово вставить, как он продолжает:

— Сейчас.

— Ты поэтому из церкви слинял? — ускоряю шаг в такт разогнавшемуся сердцу.

— Ты ещё не поняла, Лия? — В его голосе звучит что-то злое. Нет, это не мелочное зло, а самое настоящее, и мне хочется бежать. Но он придвигается ближе ко мне и наклоняется к уху. — Я делаю то, что захочу, — шёпотом обжигают шею слова.

— Я не пойду к тебе домой. С чего мне соглашаться? — говорю твёрдо, стараясь не выдать страха.

— Потому что я отвечу на некоторые твои вопросы. Только сегодня я отвечу на них честно, Лия.

Это чёртова ловушка. В прямом смысле. Под стук адреналина в ушах не замечаю, как мы уже на знакомой мне Тенистой улице. Мы что, бегом бежали? Мне хочется отказать, но согласиться хочется ещё больше. И вот мы уже на знакомом мне крыльце, я наблюдаю, как твёрдая мужская рука поворачивает ключ в замочной скважине.

Меня встречают высокие своды гостиной, что теряются во мраке, и единственным источником света оказывается не камин, а огромное лакированное пианино марки «Steinway». Его чёрная гладь отражает пламя одинокой свечи, и кажется, что инструмент не стоит на полу, а парит в темноте. Напротив пианино, словно в насмешку над вертикалями готики, припала к полу низкая тахта. Чёрная кожа, дорогая, но не девственно пышная, нет, даже тучная со множеством подушек, продавленных так, будто на них только мгновение назад кто-то лежал.

Но сердцем дома является, без сомнений, огромная, от пола до потолка библиотека с витражом, на котором изображён святой Георгий, и свет сквозь стекло падает так, что копьё святого упирается в корешки книг на противоположной стене. Эдмонд включает освещение, и первоначальный мрак слегка отступает.

Мы соблюдаем странную ритуальную тишину и, сбросив обувь в прихожей, проходим в гостиную.

— Кофе? — Эдмонд ослабляет верхние пуговицы чёрной как бездна рубашки.

Я нахожу в себе силы лишь кивнуть и шагаю в сторону книжных шкафов. В отличие от мадам Фанже Эдмонда моё любопытство ничуть не смущает. Кажется, оно, напротив, забавляет мужчину. Я пробегаюсь рукой по корешкам книг, на которые указывает копьё. Рядом с «Суммой теологии» Фомы Аквинского в переплёте из телячьей кожи стоит дешёвый карманный детектив на испанском. Томик Сафо соседствует с трактатом по инженерному делу XVI века. Оксфордское издание Библии короля Якова задвинуто так глубоко, что его корешок пылится в тени, зато труды Парацельса и какие-то памфлеты времён Французской революции лежат на виду, на специальной этажерка. Некоторые странности дома викария настораживают с особой силой, заставляя взгляд спотыкаться.

Во-первых, на столике у тахты стоит изящная фарфоровая чашка. Но в ней находится аккуратно сложенная горстка крупной, серой, каменной соли. Она насыпана ровной горкой, без единой взбунтовавшейся крупинки.

Во-вторых, на каминной полке не распятие и не что-то ожидаемое от церковника. Вместо этого на ней стоит металлический цилиндр — старая капсула от вина или масла, грубо заваренная с обоих концов. Она покрыта странными царапинами, похожими на руны, но такими мелкими, что их можно принять за следы инструмента. Кажется, что внутри кто-то навсегда запечатал древнюю тайну.

В-третьих, и от этого бегут мурашки по коже, — в маленькой прихожей висит старинное, мутное, в тяжелой бронзовой раме зеркало. Я подхожу ближе, чтобы поправить воротник, и ловлю себя на мысли, что отражение двигается на долю секунды медленнее меня. Будто примеривается, как бы поступить иначе.

И наконец, запах. В доме пахнет воском, ладаном, старой бумагой, но если прислушаться, когда ветер задувает в каминную трубу, появляется тонкий, едва заметный аромат жжёного железа — даже не хочу думать, с чем это связано.

Я вижу в отражении бронзового зеркала рядом со мной дьявольски красивого мужчину, чьи глаза горят серым пламенем. Это Дюран подбирается ко мне сзади. Мне сложно даже пошевелиться, так очаровывает эта картина. Она тосклива и притягательна одновременно.

— Лия? Всё в порядке?

Я оборачиваюсь и вижу всё того же беззлобного священника, от присутствия которого холодок гуляет вдоль позвоночника. Раз уж я тут, не лишним будет узнать, что кроется в его голове.

Кофе у викария вышел отвратительным. Наблюдаю, как мужчина беззаботно глотает горелую муть, и не привлекая внимания отодвигаю свою чашку, маскируя жест за вопросом.

— Зачем ты позвал меня?

— Зачем ты согласилась? — парирует он, не глядя в мою сторону, невозмутимо допивая мерзкий напиток.

— Почему я должна отказываться? Какой в этом резон?

— Верно. К тому же у меня появилось желание помочь тебе.

— В чём же? — С усмешкой на губах интересуюсь я.

— С реликвиями. — Он звучно ставит пустую чашку на кофейный столик.

Секреты здесь хранить не умеют. Спросить прямо, откуда он знает о поисках, — есть риск, что ответ я не услышу никогда.

— Тебе нечего опасаться, у нас с тобой одна цель, Элиан.

Разумеется, он назвал меня полным именем не случайно, и меня раздражает весь этот разговор. Наводил справки? Подслушивал? На что ещё способен Эдмонд Дюран? Мужчина тем временем грациозно занимает место на банкетке перед пианино. Касается длинными пальцами клавиш, и робкий танец одинокой свечи теперь сопровождается гнетущей "Смертью Озе". Я хочу задать ему кучу вопросов, но они все застревают в горле. Всё ещё обращение ко мне звучит как угроза. Я отвожу взгляд от его силуэта не в стеснении, нет. Я действительно боюсь этого мужчину. Смотрю на свои руки, что тисками цепляются за край дивана, и разжимаю онемевшие пальцы.

— Мне пора, Эдмонд. Перенесём этот разговор.

Поднимаюсь на ватные ноги, чтобы как можно скорее убраться к себе. Я ожидаю, что он бросится наперерез, отрежет путь к выходу, но викарий замер за инструментом. И только боковым зрением я ловлю серебристый отблеск коварных глаз в янтаре догорающей свечи. Он не провожает меня, и этому я несказанно рада.

Добравшись до дома, я закрываюсь на оба замка впервые с тех пор, как приехала в Вигор. Я опускаю плотные занавески и только тогда могу наконец-то перевести дух и успокоить сбившееся дыхание. Дрожащей рукой беру блокнот, чтобы наполнить бумагу новой информацией. Я записываю факты и понимаю, что мне нужен хотя бы один человек, кому я могу доверять.

Мысли мечутся. Софи? Я чувствую некоторую отстранённость между нами. Когда она появилась или она была изначально?

Анри? Анри слишком приземлён обязанностями и не сможет помочь мне вникнуть в происходящее. К тому же я интересую его как девушка, и он постоянно будет перескакивать с расследования на романтику.

Жизель? Цыганка далеко. И я имею в виду вовсе не то, что она живёт за городом. У них с Гаспаром свой мирок, и они осознанно перерезали пуповину, ведущую к нему от Вигора.

Эжени? Тёмная лошадка. Но в эту минуту она кажется мне самым надёжным вариантом. Она рассказала мне больше, чем все вигорцы вместе взятые. К тому же она совсем не кажется коварной. Единственная угроза нашему с ней тандему — это её мать. От Клеменс у меня мурашки по коже. Тоже мне святая. Как и жуткий Эдмонд, о котором сейчас совершенно не хочется думать.

Делю листок блокнота на две равные части. Справа располагаю имена столбиком:

Эжени

Жизель

Лоран

Гаспар

Софи

Анри

В левом столбике прописываю имена:

Эдмонд

Мадлен

Виолетта

Шарль

Огюстен

Клеменс

Но также понимаю, что имена остальных жителей я не могу занести ни в одну колонку. Удивляюсь себе, но Клеман Тремле не попадает к «левым». Сколько времени прошло с нашего разговора на склоне, у виноградников Фанже? А карты с тех пор значительно поменяли расклад. И вот он уже не враг, так как появились враги пострашнее. Эти действия помогают мне побороть тревогу. Я иду готовиться ко сну.

Сны мои тяжелее железных кандалов. Мне снится семнадцатый дом на Тенистой улице. Я мирно сплю в своей кровати, а рядом неподвижно замер тёмный силуэт. Это Эдмонд. Он не приближается, но и не отходит от кровати. Я замечаю в его руках один-единственный цветок — белоснежную хризантему. Она горит ярким пятном, отгоняя ночную тьму. Картинка статична, и самый главный ужас состоит в том, что сюжет вот-вот поменяется. Просыпаюсь от ударов взволнованного сердца о рёбра. До утра мне снятся вязкие, маслянистые обрывки беспокойных снов.

В церковь решаю не идти, хотя на службу успеваю. Безусловно, мне интересно послушать, что ещё говорит местным Эдмонд, но без тени сожаления принимаю решение узнать это в другой раз. До обеда далеко, но так как утром все торчат в церкви, решаю, что отправиться в дом Эжени сейчас будет самым безопасным решением.

Теперь же преодолеваю улицы Вигора спешным шагом. Людей встречаю крайне мало, но те, что попадаются на пути, не проявляют ко мне и капли интереса. Наконец я настигаю условно безопасный дом. Эжени нет, но свет решаю не зажигать. Я сажусь на пухлый диванчик и сама не замечаю, как засыпаю. Будит меня скрежет ключа в замочной скважине. Машинально распрямляюсь с упругостью пружины и встречаю блондинку уже сидя.

— Лия? Добрый день. Прости, я немного задержалась.

Наблюдаю, как Эжени ставит влажный зонт на подставку у порога и понимаю, что пока я спала, начался дождь. Девушка скользит миниатюрными ножками в мягкие белоснежные тапочки и смахивает редкие капли с длинных тонких волос.

— Заварим чай?

— Конечно. — Я не могу сдержать улыбки. Девушка появилась как рассветный лучик после самой длинной ночи, и я отчаянно хочу ей верить.

А поэтому, зевая, направляюсь за ней на кухню, которую я, как и остальной дом, к своему лисьему стыду, даже не осмотрела, пока была одна. Дом наполовину заброшен, и это дарит ему атмосферу ожидания каких-то перемен.

Состояние жилища похоже на момент покупки нового дома либо на момент сбора вещей для переезда. И то и другое — чувства приятные. Здесь пахнет не покинутостью, а предвкушением. И я совершенно уверена, что эту эмоцию принесла в этот невзрачный дом Эжени Ле-Клерк.

Я рассматриваю старую кухонную мебель, которая, несмотря на облупившуюся белую краску, остаётся чистой. На стенах нет картин и других мелочей, что дарят дому чувство уюта. Фарфоровый чайник прерывает мои мысли свистом возмущения, нагретый синими языками пламени газовой плиты. Хозяйка смешала букет ароматных, вероятно местных трав в терпкий напиток. Между нами нет смущения, и это становится отправной точкой для, пожалуй, самого важного разговора за последнее время.