Несмотря на общность языка и обычаев, тлинкиты до сей поры не только не представляли собой сколько-нибудь единой общности, но даже напротив частенько открыто враждовали между собой, лишь иногда объединяясь для совместных набегов, чтобы на другой день после удачного окончания предприятия снова восстановить прежнюю междоусобицу.

Встречались, впрочем, племена или точнее кланы, которые не стали бы дружить ни при каких обстоятельствах. По отношению к колошам, жившим на острове Баранова или как его называли индейцы — Ситке, такими антагонистами издавна выступали их заклятые враги — стахинцы. Старожилы говорили, что так было не всегда, но лет десять или около того назад ситкинские тойоны предложили стахинцам заключить мир и даже пригласили их вождей на пир. А когда те прибыли вместе с женами и детьми, недолго думая перебили мужчин, а женщин и детей обратили в рабство.

Стахинцы, разумеется, не простили обиды и с тех пор ни разу не упускали случая причинить своим коварным соседям какой-либо вред. А когда по Аляске разнеслась весть о том, что русские нанесли ситкинским тлинкитам небывалое поражение, и вовсе возликовали, после чего отправили в Ново-Архангельск большое посольство с дарами и уверениями в дружбе.

Однако не стоит думать, будто стахинцы испытывали к бородатым пришельцам какую-то особенную приязнь. Просто так случилось, что нашлась еще одна точка соприкосновения, в какой-то момент превратившая нас в союзников. И называлась она — Компания Гудзонова залива.

После того, как в 1840 году англичане взяли стахинский район в аренду, там появилась их фактория, после чего индейцы получили возможность сравнить британские подходы с русскими. Если РАК обычно не вмешивалась в дела аборигенов и даже пыталась защищать их от произвола американцев или европейцев, то новые хозяева сразу дали понять, что коренные жители не имеют никаких прав. А недавно их противостояние перешло в горячую фазу.

Все началось с того, что матрос с одного из судов компании, будучи на берегу, изнасиловал дочь торговца пушниной, а когда тот пришел к властям с жалобой, его просто не стали слушать. Примерно через неделю другого матроса нашли с пробитой головой. Власти, разумеется, пришли к выводу, что это была месть со стороны оскорбленного отца, после чего тот был арестован, а его товары конфискованы.

Ответ не заставил себя ждать. Возмущенные тлинкиты тут же напали на факторию, располагавшуюся в бывшем Дионисьевском редуте, и убили нескольких торговцев и освободили заключенного. После чего потребовали от англичан убираться, не смея при этом разрушать укреплений, поскольку по их словам — «это все принадлежало русским».

И вот теперь верховный вождь куана Стахин — тойон по имени Шейкс сидел перед Беклемишевым, покуривая подаренный жандармским офицером табак. В отсутствии великого князя жандарм взял на себя ответственность за переговоры. Поскольку индеец почти не знал русского, а подполковник не имел времени изучить язык колошей, переводчиком им служил креол Фома, неоднократно, по его словам, бывавший в тех краях на торге.

— Вождь стахинцев благодарит тебя за дары, — бойко переводил приказчик. — И выражает радость от того, как вы покарали коварных ситкинцев.

— Скажи ему, что так будет с каждым, кто посмеет напасть на русские владения. Всякий проливший безвинную кровь будет наказан.

Судя по спокойному выражению лица Шейкса, идея кровной мести нашла в нем полное понимание.

— Но мы так же хотим наказать тех, кто продал здешним колошам оружие и подстрекал их напасть на наш город, — закинул удочку Беклемишев, делая знак мальчишке из числа освобожденных калге, по собственной воле прибившемуся к русскому офицеру и ставшем у него кем-то вроде прислуги и посыльного.

Тот немедленно принес штоф из зеленого стекла, до краев наполненный лучшим гавайским ромом, и большое блюдо моченой морошки, служившее в этих краях традиционной закуской при возлияниях.

— Это правильно, — закивал переводчик, облизнув разом пересохшие губы. — Индеане страсть как огненную воду любят. Никоторого дела без него не начинают.

— Больше чем православные? — усмехнулся подполковник.

— Да мы перед ними словно дети малые, — вздохнул креол, с вожделением поглядывая на бутыль. — Дозвольте, ваше высокоблагородие?

С этими словами он тут же звучно откупорил бутыль и принялся разливать по чаркам. Сначала офицеру, потом гостю и напоследок себе, стараясь, разумеется, не обделить.

— Ваше здоровье! — сглотнув подступивший к горлу ком, предложил Фома.

Все выпили, но если Шейкс, с достоинством опустошив посуду, кинул в рот несколько ягод, то подполковник лишь пригубил свой стакан.

— Ты бы не налегал на водку-то! — строго велел он поперхнувшемуся от крепкого напитка креолу. — Спроси тойона, какие у них отношения с англичанами?

— Я ж только за компанию и легкости разговору, — осклабился отдышавшийся приказчик. — А так ни-ни! Про отношения я вам и сам скажу, хреновые они у их…

— Если бы я хотел услышать твое мнение, у тебя бы и спрашивал!

— Слушаюсь! — спохватился Фома и принялся переводить.

— Инглезы привозят хороший товар, — отвечал Шейкс. — Но дают плохую цену за наши меха. Вы русские щедрее их. Но это не главное. Инглезы смотрят на нас так, будто мы их калга. Будто наша земля, наши женщины и дети принадлежат им. Они хотят покупать нашу землю, давая за большой участок три одеяла. При том что хорошая рабыня три раза по столько, ­– показал он растопыренную ладонь.

— Вы враждуете?

— А вы? — на бесстрастном лице тойона появилось нечто вроде усмешки. — Ты говорил, что хочешь наказать тех, кто дал ситкинцам оружие против вас. Все знают, что это были инглезы. Но ты еще тут.

— Англичане не сами напали на наши поселения. Я хочу ответить им так же.

— Разве у тебя мало воинов?

— Мне нужно, чтобы на них напали те, кому они продали ружья. Ну или они так думали!

— Ты не по годам мудр! — одобрительно кивнул тойон. — Но тебе одному не справиться.

— Ты пойдешь со мной, вождь?

— А что я за это получу?

— Я дам тебе винтовки, которые мы отобрали у ситкинцев, — начал перечислять Беклемишев. — Одеяла, хорошие железные топоры…

— Рому ему дайте, — вставил креол.

— Что?

— Я говорю, рому ему предложите! Тогда точно не откажется…

— Бочонок Огненной воды, — подтвердил слова приказчика Шейкс. — Тогда я сам пойду с тобой и возьму с собой двадцать лучших воинов. Мы проведем вас такими тропами, о которых инглезы даже не догадываются, и не позволим никому из них бежать.

Той же ночью захваченный у англичан «Фокс» потихоньку вышел из гавани. На борту его было два десятка морских пехотинцев во главе с Воробьевым и столько же индейцев Шейкса. Управлял трофеем шкипер Семен Архимандритов, потерявший в набеге всю семью, а роль матросов взяли на себя «аландцы», не успевшие позабыть своей прежней специальности. В качестве переводчика между русскими и тлинкитскими участниками экспедиции отправили мертвецки пьяного Фому, со строгим наказом ни при каких обстоятельствах не давать ему более спиртного. На буксире за шхуной шли два больших каноэ.

Береговая линия Британской Колумбии мало отличается от Аляски. Такое скопление мелких и не очень островков, а также заливов, бухточек и проток. На некоторых из них находились фактории и даже небольшие городки, первым из которых оказался «Форт принца Руперта».

Первоначально он был основан как шахтерский поселок, для того чтобы обеспечивать углем пароходы компании. Однако здешние копи оказались не слишком богатыми, а нанятые среди шотландских и ирландских эмигрантов шахтеры опасались местных жителей. Поэтому лет пять назад рабочие разбежались, и добыча встала. Осталась лишь фактория внутри обнесенного частоколом форта и две ржавые малокалиберные пушки на башнях — немые свидетельницы предававшихся этому месту надежд.

Была поздняя ночь, когда перед укреплением появились темные тени нападавших. Половина их была воинами Шейкса в традиционных для тлинкитов доспехах и масках, а остальные морскими пехотинцами, тоже принарядившимися для маскарада в куртки из лосиной кожи и вымазавшие лица красной краской.

Несмотря на то, что предполагалось действовать главным образом холодным оружием, у каждого участвовавшего в нападении морпеха помимо штатных карабинов и револьверов имелись при себе кремневые гладкоствольные пистолеты.

Часовых, если не считать таковым крепко спящего метиса, не было, и стахинцы, без труда перебравшись через ограду, открыли ворота.

— Великий Ворон будет доволен подношением! — торжественно заявил Шейкс, вытирая кровь незадачливого караульного с подаренного в Ново-Архангельске артиллерийского морского тесака с характерным обратным изгибом ятаганного типа. Вид у оружия был грозный и как раз по руке здоровяку-вождю.

Воробьев, разумеется, не понял ни единого слова, но догадался о смысле и скупым жестом дал понять индейскому союзнику, что операцию пора завершать. Тот кивнул, и его воины рассыпались по фактории. Как удалось выяснить перед нападением, рядовые служащие компании ночевали в большом бараке, а их глава Джастин Маккормак вместе со своей сожительницей из местного племени в отдельном доме. И то и другое на ночь крепко запиралось, но…

Настойчивый стук в дверь, сопровождаемый криками: «Господин, откройте!» — заставили не ожидавших никакого подвоха англичан отпереть дверь. Имевший глупость сделать это бородатый крепыш умер на месте. Остальных добили внутри.

А вот с мистером Маккормаком пришлось повозиться. Будучи от природы менее доверчивым человеком, чем его подчиненные, он и не подумал отпирать замки и снимать засовы, а попытался узнать в чем собственно дело? И не получив внятного ответа, открыл огонь. Первый же выстрел тяжело ранил одного из соплеменников Шейкса, второй оцарапал щеку предводителя, а вот сделать третий отважному шотландцу не судилось. Внимательно следивший за ходом боя Воробьев не упустил своего шанса и, как только тот высунул ствол ружья из окна, тут же снял его метким выстрелом.

Приободрившиеся таким исходом стахинцы взялись за топоры, чтобы выбить дверь и через несколько минут ворвались внутрь. Правда тут же выяснилось, что индейская жена мистера Джастина нисколько не уступает своему теперь уже покойному мужу ни в умении стрелять, ни в твердости духа. Идущий первым воин получил пулю в грудь, второго она попыталась пырнуть ножом, но тот оказался сильнее и… вскоре все было кончено.

— Богатая добыча! — радостно осклабился Шейкс, увидев заполненный различными товарами склад.

— Скажи ему, что он уже получил свою плату! — велел переводчику Воробьев. — Нужно идти дальше…

— Помилуйте, ваше благородие, — взмолился Фома. — Да как же я ему это скажу? Ведь он меня запросто зарезать может! Ей-ей зарежет, антихрист!

— Твое дело переводить, — хмыкнул поручик. — Поэтому скажи так. Склад с товарами или по крайней мере их частью должен уцелеть, чтобы местные индейцы могли его разграбить. Тогда англичане подумают на них и не будут искать тебя.

Судя по выражению лица тойона, необходимость оставить хотя бы часть добра, которое он уже считал своим, доставляла ему совершенно невыразимые страдания. Однако будучи человеком разумным, он сумел оценить красоту замысла и возможность подставить местное племя, с которым они не раз воевали.

— Хорошо, русский тойон, — кивнул он. — Мы сделаем так, как ты сказал!

А в Ново-Архангельске в это время кипела стройка. Местные восстанавливали порушенное во время набега, новоприбывшие обзаводились жильем, военные занимались укреплениями, служащие компании новыми складами. В общем все были при деле, не исключая и неожиданно для самого себя ставшего семейным Шахрина. Ну как семейным, в церкви их, разумеется, никто не венчал, потому как Дашка девка хоть и красивая, но закоренелая язычница и на все посулы отца Нектария о жизни вечной и спасении души отвечала лишь презрительным фырканьем и красноречивым поглаживанием ножа, который ей вернули сразу же после того, как она перестала считаться пленницей. Тем не менее Ванька к своему новому статусу относился более чем серьезно, считая, что — раз уж сошелся с бабой, так и живи по-людски. А бабе первым делом что надобно? Правильно, свой дом!

Впрочем, поначалу он строиться здесь вовсе не собирался, здраво полагая, что если будут жить в деревне Дашаны, то и дом надо ставить именно там. Но тут как на грех креола Фому, без которого в задуманном ими деле не обойтись, для какой-то непонятной надобности потащил с собой поручик Воробьев. Мало того, всех оставшихся без дела поселенцев приказчики РАК так и норовили приставить к каким-нибудь работам, за самую пустяковую плату. Поэтому быстро ориентировавшийся Петька предложил своему другу поставить дом.

— На что? — искренне изумился Иван.

— За надом, — усмехнулся Люттов, наловчившийся за время путешествия говорить по-русски так, что, если бы не легкий акцент, не отличить от природного петербуржца. — Сам посуди, чудак-человек. По делам все одно придется сюда наезжать, так лучше останавливаться в своем доме, чем в трактире! Так?

— Да вроде бы…

— Опять же, займемся торговлей, понадобится склад и лавка. Что лучше, свое или арендовать?

— Известное дело, свое лучше́е.

— Тогда давай строиться!

— Уговорил, черт языкатый, — вздохнул Ванька, и приятели взялись за дело.

Избушку решили ставить на окраине новой слободы. Узнав о решении Шахрина, администрация компании без вопросов выделила ему участок для стройки и все необходимое для печи. То есть кирпич, бывший в этих краях не то чтобы редкостью, но все же изрядным дефицитом, а также вьюшку, заслонку и все прочее. Так же показали, где брать лес, и даже обещали выделить лошаденку, чтобы привезти бревна. Как-нибудь потом…

К счастью, на помощь новоселу пришли сослуживцы с «Константина». Несмотря на то, что машинисты с кочегарами были по большей части заняты работами на корабле, прочие матросы, хорошо знавшие Ивана как удачливого охотника и отличного гармониста, охотно помогали ему на стройке.

— Ты, Ваньша, — посмеивались они, — можешь за топор вовсе не браться. А лучше возьми гармошку да сыграй на прощанье. Ей богу, как растянешь меха, и на душе веселей. Не знаем, как без тебя обходиться будем?

— Ничто, у вас вон цельный оркестр остался, — огрызался Шахрин.

— Нет, брат. Без тебя совсем другой коленкор. Это медными тарелками стучать любой дурак может, даже Петька. А вот для гармони душа нужна!

— И Гаврюшка, чтобы подпевать! — заржал артиллерист Митька Фролов.

— Тьфу, дурак!

— Это верно. Был бы дурак, ко мне бы девки так же липли. Вань, скажи, с которой слаще, с черненькой или красненькой?

— Митрий! — мгновенно вскипел Шахрин. — За ради господа Бога…

— Цыть! — встал между ними Воронихин, пресекая тем самым неминуемый конфликт, после чего оборотился на не ожидавшего такой реакции канонира. — Тебе про девок знать вовсе даже не зачем, твое дело с пушками обниматься!

— Ха-ха-ха! — дружно подхватили строители и постарались развести спорщиков в разные стороны.

Тем не менее Ванька не чинился и всякий раз после работы, несмотря на усталость, играл для своих друзей. Прочие поселенцы тоже приходили послушать и пособить, отчего уже через несколько дней у молодоженов был не только свой дом, но и немалый лабаз рядом с ним. Дело оставалось разве что за банькой, но флотское начальство быстро доглядело, что моряки вместо того, чтобы заниматься своими прямыми обязанностями, подрабатывают в слободке, и тут же прикрыло лавочку.

Покончив со стройкой, друзья выставили всем помогавшим солидный магарыч, благо денежки у них после долгого рейса и нескольких удачных концертов в Северной и Южной Америке водились. Гости решили, что у них с Дашаной свадьба, и отдарились мануфактурой, посудой и еще кое-какой полезной в хозяйстве мелочью.

Выпили хорошо, закусили тоже обильно. Потом кто-то крикнул ­– горько! Смутившийся Ванька хотел было отказаться, но гости не отставали, а внимательно наблюдавшая за происходящим и совершенно ничего не пившая Дашана вдруг потянулась к нему всем телом, и после чего их губы встретились и… Говорят, здешние индейцы вовсе не знали поцелуя. Шахрину с этим делом тоже не шибко везло, если не вспоминать прислуживающую на барской кухне шуструю девчонку Аксинью. А вот поди ж ты, будто током ударило из стоящей на пароходе динамо-машины!

А на утро, когда не осознавший еще толком, что с ним случилось, Ванька вышел на крыльцо, в голову курившего там Петьки пришла очередная «гениальная мысль».

— А на кой черт нам этот Фома?

— Чего? — недоверчиво уставился на него Шахрин. — Ты же сам толковал…

— Сам посуди, — как ни в чем не бывало продолжал никогда не признававший своих ошибок Люттов. — Может он с Воробьевым до самой зимы шляться будет?

— Не хотелось бы.

— Или того хуже, погибнет?

— Типун тебе на язык! С чего погибнет-то?

— А ты думаешь, — криво усмехнулся Петер, — Воробьев со своими горлорезами на торг поехал?

— Сказывали, отправился пленников выкупать, тех, что колоши не вернули…

— Черта с два! — криво усмехнулся голштинец. — Стоило тлинкитам увидеть своих тойонов повешенными, они сами всех вернули.

— Да уж, — вынужден был согласиться Шахрин. — Та еще картинка. Как вспомню, до сих пор кровь в жилах стынет…

— К тому же глава охраны нашего великого герцога, храни его Господь и все ваши православные святые угодники, — продолжал Лютов, — не тот человек, которого стоит посылать на переговоры. Такие как он платят свинцом, а не пушниной и одеялами.

— Думаешь…

— Думаю, что люди, пославшие индейцев в набег, очень скоро пожалеют о своем решении. Или уже пожалели!

— Хорошо, коли так.

— Но ответная акция может занять немалое время. А лето здесь короткое.

— Думаешь, надо ехать?

— А чего ждать? Дело надо делать! К тому же твоя Дашка все равно отправится с тобой. А миловаться можно и в ее деревне…

— А ты где ночевал? — подозрительно посмотрел на приятеля Ванька.

— В лабазе, — усмехнулся тот. — Но ваши крики было слышно и там!

— Раньше сказать не мог?

— О том, что пора в путь, или о том, что вас слышно? — ухмыльнулся Петер.

Отправились они через три дня после новоселья на одном из больших каноэ из числа захваченных у ситкинских колошей, загрузив его кое-каким товаром для обмена, подарками для родни Дашаны и, разумеется, оружием. У всех троих были при себе трофейные британские винтовки с запасом пороха, пуль и капсюлей, выданные компанией. Еще пару гладкоствольных ружей они припрятали во время боевых действий, справедливо рассудив, что те могут пригодиться для охоты. Ну и в Сан-Франциско оба приятеля обзавелись на всякий случай револьверами системы полковника Кольта.

Четвертым участником экспедиции стал дальний родственник Дашаны — крепкий тлинкит по имени Хуц-ги-сати, за которого Шахрин внес выкуп. Благо тот на русские деньги оказался не велик. В переводе оно означало Хозяин-Медвежьей-Шкуры, правда, шкуры-то он лишился и теперь жаждал заполучить новую, а то ведь придется менять на менее благозвучное и гордое. Шахрин сходу перекрестил его в Михайлу, пояснив вроде как родичу, что так на Руси кличут медведей.

— На кой черт он тебе нужен? — поинтересовался на всякий случай Петер.

— Родня все ж, — досадливо поморщился Ванька, сам не очень понимавший причину своего поступка, тем более, что Дарья ни о чем подобном его не просила.

— Это что ж вы, уезжаете? — озадаченно посмотрел на них Рябов.

— Если хочешь с нами, не поздно присоединиться, — хмыкнул Люттов.

— А Фома?

— А что Фома? Он знает, где нас искать. Так ты поедешь?

— Не. Приказчика обожду. Без него боязно. Вон она Дашка как зыркает. Что твоя рысь! Того и гляди…

— Вольному воля, спасенному — рай! — оборвал его Ванька. — Бывай, Никифор!

— Ага, прощевайте, значит.

— Тьфу на тебя! Чего прощаешься, небось свидимся?

— На все Божья воля.

Выйдя поутру из Ново-Архангельска, их каноэ медленно двинулась вдоль берега острова Баранова на Север, и только тогда Шахрин понял, насколько был прав, взяв с собой тлинкита. Грести оно вроде бы дело нехитрое, но все же утомительное. Михайла же Хуц-ги-сати греб как заведенный, казалось совсем не зная усталости. Ванька с Петькой старались не отставать, но все же не могли сравниться с сызмальства привычным к такому труду тлинкитским воином.

Обойдя ставший теперь уже своим остров, они повернули на восток и двинулись дальше по узкому проливу в лабиринте маленьких островков и бесчисленных проток. Вокруг возвышались горы, могущие в других обстоятельствах служить ориентирами, но не знавшие пути приятели только таращились на их отвесные скалы и покрытые снежными шапками вершины, а также заросшие густыми лесами берега.

Зато колоши по всей видимости чувствовали себя здесь как рыба в воде, хорошо зная, где стоит подналечь на весла, а где есть возможность передохнуть. Ночевали на берегу, приготовив на костерке пищу и завернувшись в теплые одеяла. Петер и Михайла по одному, а Ванька с Дашаной, разумеется, вместе.

Припасы не тратили, добывая пищу, если можно так сказать, рыбалкой. В том смысле, что колош время от времени откладывал в сторону весло и брался за острогу, после чего следовал резкий удар по воде и на свет божий извлекалась крупная рыбина. Но вообще, вздумай наши друзья охотиться, с этим не было ни малейших проблем.

На берега проток и даже к месту стоянки то и дело выходила непуганая дичь. Лоси, олени-карибу и даже горные козлы. Нередко появлялись и хищники — волки и настоящие хозяева этих мест — бурые и черные медведи. В воде плескались бобры и выдры. Про птиц и говорить нечего. На берегу куропатки и тетерева, на воде чайки, бакланы, дикие утки, гуси и почему-то часто встречающиеся поганки, мясо которых не очень-то годилось в пищу, из-за отвратительного вкуса и запаха.

Ближе к полудню, когда ветер с океана разогнал облака и выглянуло по-летнему жаркое северное солнышко, они обошли с севера остров Адмиралтейства и добрались до цели своего путешествия. Их каноэ ткнулось в берег у излучины неглубокой реки, рядом с индейской деревней.

— Здесь! — сказала Дашана, показывая на теснившиеся в кучу неказистые строения, представлявшие собой нечто среднее между хижинами и землянками.

Их прибытие, разумеется, не осталось незамеченным. Судя по всему, в поход ушло немало мужчин, а вернулись только дочь тойона с одним единственным воином — Хуц-ги-сати. И теперь родные павших в бою и попавших в плен с немым вопросом в глазах смотрели на Дашану и сопровождавших ее чужаков.

— Ну здравствуйте, люди добрые, — негромко проговорил Ванька, оглядывая новых сородичей.

А Петер в это время, незаметно, как ему казалось, поправил кобуру револьвера.