Была поздняя ночь, когда индейцы из до недавних пор сильного и влиятельного клана Куашккуан вышли к западному берегу острова и осторожно опустили в море принесенные на руках каноэ. Прежде эти лодки принадлежали колошам из местной деревни, но большинство вчерашних союзников имели неосторожность погибнуть от русских пуль и картечи, а тем, что выжили, они были уже не нужны. Во всяком случае, возражать против экспроприации никто не стал.
Давно находившийся во главе клана старый Штатлейу из Дома Косатки ходил на встречу с братом Белого Царя и понял для себя две вещи. Первая заключалась в том, что с этим бледнолицым тойоном лучше не спорить. Он не похож на своих соплеменников и не будет ни с кем сейчас договариваться. Ему проще убить своих врагов, чтобы тех, кто уцелеет, не одолевали глупые и опасные мысли.
Вторая пришла в голову вождя немного позже. У русского тойона много больших кораблей, а на них еще больше хорошо вооруженных воинов, которым ничего не стоит перебить всех тлинкитов. Однако их суровая земля не способна прокормить так много людей, а потому рано или поздно брат Белого Царя отсюда уплывет и уведет свои корабли вместе с людьми. А значит все пойдет по-прежнему. Нужно только выжить и немного переждать…
Быстро забравшись в лодки, колоши принялись грести. Старый Штатлейу знал, что сейчас их союзники по набегу отчалили от северного берега острова, и, если он хоть что-то понимает в этой жизни, русские их там ждут. Если бы морские духи послали густой туман или закрыли темными тучами небо, возможно им бы и удалось пройти мимо кораблей Белого царя, но сегодня высшим существам не было до них дела. Поэтому куашккуанам и их вождю следовало самим заботиться о себе…
В этот момент с севера донесся звук пушечного выстрела, и тлинкиты поняли — началось! Сейчас русские заняты их союзниками, а значит у них появился шанс, и они стали грести еще сильнее. Казалось, еще немного и им удастся отойти на порядочное расстояние от проклятого острова, едва не ставшего для воинов клана ловушкой, как вдруг где-то совсем рядом послышалось буханье парового двигателя. Оглянувшись, старый тойон увидел, что за ними гонится русский катер, и на какое-то мгновение заледенел. Но затем сразу же сбросил с себя наваждение и закричал:
– Расходитесь в разные стороны, он один и не сможет догнать всех!
— Ты трус! — неожиданно выкрикнул с соседнего каноэ молодой воин по имени Уа’ашга, — Если они одни, то мы можем напасть и захватить их большую лодку! За мной!
Услышав призыв, тлинкиты разделились. Одни, воодушевленные призывом Уа’ашга, развернули свои каноэ и пошли на врага, но остальные все же решили довериться опыту тойона и продолжили грести, направив свои лодки в сторону от предстоящей трагедии.
— Глупцы! — прошипел сквозь зубы Штатлейу и отвернулся, не желая видеть, как его сородичи погибнут.
Паровым катером с «Великого князя Константина», получившего по негласной флотской традиции уменьшительное прозвище «Костя», командовал лейтенант Аполлон Александрович Мелетин — молодой офицер, успевший тем не менее отличиться во время Восточной войны при обороне Севастополя и в последующих сражениях на суше и на море, о чем неопровержимо свидетельствовали Орден святого Георгия 4-й степени на груди (полученный по представлению самого адмирала Нахимова за смелые вылазки на вражеские батареи и траншеи) [1], Анненский темляк на кортике и Аландский крест на шее.
Экипаж состоял из вооруженных матросов и нескольких морских пехотинцев, главной задачей которых было обслуживание их главного калибра — массивной митральезы на шлюпочном станке.
Заметив отчаянно гребущих индейцев, Мелетин тут же приказал машинисту дать полный ход и пустился в погоню. Несмотря на то, что паровой машине нужно было время, чтобы набрать ход, они довольно быстро начали настигать бегущих с острова налетчиков, и тут произошло странное. Часть дикарей развернули свои лодки и погребли ему навстречу, очевидно собираясь взять катер на абордаж.
— Приготовиться! — велел своим подчиненным лейтенант и сам встал к штурвалу.
Первое каноэ он потопил, ударив по нему форштевнем. Раздался треск, затем яростные крики, которые, впрочем, никто не расслышал, поскольку начала стрелять картечница. Тяжелые крупнокалиберные пули вспарывали обшивку утлых индейских суденышек, разрывая заодно тела управлявших ими людей. Три лодки из пяти погибли почти одновременно, а прорвавший их строй катер уже разворачивался, чтобы окончить начатое дело.
Напрасно один из тлинкитов метнул свое копье, бессильно скользнувшее по планширю русского корабля. Другие пытались стрелять из ружей, но из-за качки делали один промах за другим, а потом морпехи закончили перезарядку митральезы… и скоро все было кончено! Все пытавшиеся атаковать русских каноэ оказались потоплены, а единственный индеец, кому посчастливилось уцелеть, был выловлен русскими из моря и жался теперь к борту катера, стуча зубами не то от холода, не то от страха.
— Черт, а где же остальные? — немного растерянно спросил Мелетин, оглядывая горизонт.
— Извольте видеть, ваше благородие, — охотно пояснил унтер-офицер Стычиев, — вон махонькие точечки. Это ихние, значит, каноэ.
— Эдак мы их не нагоним.
— Это как пить дать. К тому же, кто знат, может еще индиане поплывут с острова, да еще боле чем прежде. Хорошо ли будет?
— Твоя правда, — кивнул офицер и с несколько большей приязнью посмотрел на пленника, которого минуту назад готов был распорядиться выбросить за борт. — Выходит, эти колоши — герои, пожертвовавшие собой, чтобы спасти остальных?
— Не больно-то он на героя смахивает, — ухмыльнулся кто-то из матросов, глядя на все еще клацавшего зубами дикаря.
— Дайте ему водки, — распорядился лейтенант, протягивая флягу.
— Вольно ж вам, вашбродь, добрый продукт переводить, — пробурчал про себя унтер, но перечить не стал и буквально насильно влил в тлинкита полчарки хлебного вина, отчего тот окончательно впал в ступор и до самого окончания плавания вел себя примерно, не пытаясь буянить.
Таким образом тойону Штатлейу и части его людей удалось избегнуть своей участи и добраться до родной деревни. Где их встретил все еще недовольный тем, что его не взяли в набег, сын вождя — Кухкан.
— Послушай меня, — мрачно велел ему Штатлейу, — сейчас мне придется ненадолго отойти от дел. А ты, когда все успокоится, отправишься на торг к русским и скажешь, что всегда был за мир с ними, из-за чего и не присоединился к нападавшим. Что тлинкиты из кланов Киксади, Кагвантан, Дешитан и Нанъяайи, объявившие войну русским, — твои враги и, если бородатые пришельцы дадут тебе оружие, ты готов сразиться с ними.
— Но отец!
— Слушай, что я тебе говорю, мальчишка!
— Хорошо.
— Ты не будешь слишком задирать цену на торгу, а если они попросят дать им проводников, чтобы направить к деревням нападавших, ты дашь им!
— А если они потребуют дать им аманатов?
— Разве у нас мало калга? — с иронией посмотрел на своего отпрыска старый тойон.
А вот остальным колошам повезло гораздо меньше. В проливе, отделяющем остров Баранова от материка и других островов архипелага, их ждали не только катера, но и большие корабли русских. Большую часть каноэ потопили артиллерийским огнем, другие были изрешечены пулями вызывавших у индейцев суеверный ужас митральез. Таким образом все они были уничтожены, а немногих уцелевших выловили из воды и, связав, отправили в трюмы.
Избегнуть плена удалось лишь нескольким оставшимся незамеченными тлинкитам, сумевшим добраться до спасительных берегов вплавь. И разнёсшим весть о небывалом побоище по всей Аляске.
Как ни странно, оставшимся на острове колошам повезло гораздо больше. Утром того же дня они попытались атаковать один из русских отрядов, но наткнулись на плотный огонь из винтовок и митральез. И как-то так случилось, что первыми в завязавшейся перестрелке погибли именно призывавшие к продолжению войны тойоны и знатные воины-анъяди.
Так что, когда атака была отбита, оставшиеся в живых поспешно отступили, а еще через несколько часов прислали парламентеров и согласились на капитуляцию. Скоро их примеру последовали остальные, и уже через три дня сопротивление продолжали оказывать лишь незначительные группы наиболее непримиримых индейцев, которых планомерно выслеживали «аландцы», проводниками которым служили их же соплеменники-тлинкиты, сдавшиеся парой дней раньше.
Победа была полной, но, как всегда бывает в таких случаях, вследствие ее возникли новые проблемы, самой главной из которых стало обилие пленных, с которыми было нужно что-то делать.
— В общей сложности, ежели пересчитать всех, кто сдался на острове и был выловлен в море послу утопления лодок, — докладывал донельзя довольный Воеводский, — более трех сотен душ мужеского пола, многие из которых ранены. Пять сотен баб и вдвое больше того детей самого разного возраста начиная от грудного.
— Богатый улов, — устало улыбнулся я. — Что думаешь с ними делать?
— Э…я? — растерялся Степан Аркадьевич.
— Ну не я же. В конце концов, ты у нас Управляющий Компанией, тебе и решать.
— Это несомненно так, — поскучнел адмирал. — Но я, признаться, ума не приложу, что делать со всей этой оравой.
— Неужели тебе не нужны рабочие руки?
— Руки-то нужны, но беда в том, что работники из колошей никакие! Охотники они славные, воины тоже не из последних, торговать весьма способны, а вот в стремлении к честному труду особо не замечены. К тому же многие из них ранены и нуждаются в лечении. Наши доктора, конечно, пытаются, по мере сил, облегчить им страдания, но…
— И что предлагаешь?
— Даже не знаю. Проще всего с калга. Мы уже объявили им об освобождении и о том, что они вольны идти, куда захотят.
— Дай угадаю. Не хотят уходить?
— Совершенно справедливо, Константин Николаевич. И зная нравы их соплеменников, я вовсе не могу их осуждать. Стоит этим бедолагам покинуть остров, как они немедленно попадут в новую зависимость. Поэтому, если вы не возражаете, я бы устроил для них поселения поблизости Ново-Архангельска. Нечто вроде слобод, где они могли бы жить и трудиться.
— Прекрасная мысль.
— Далее, что касается баб и в особенности молодых девок. Многие здешние обыватели уже выразили заинтересованность, так что пристроить их не составит никакого труда…
— Вот сейчас не понял.
— Да что уж тут непонятного? Особ женского пола у нас немного, а мужчин как раз, напротив, некоторый избыток.
— И что, ваши работники и служащие готовы жениться на индианках?
— Господь с вами, ваше высочество, зачем же сразу жениться! Хотя и такие случаи тоже бывают. Многие приказчики — креолы рождены как раз в венчанных браках. Правда, матери в основном алеутки. У них и характер поспокойнее и в православии крещены.
— Любопытно, что по этому поводу скажет Владыко Иннокентий?
— Святая церковь, разумеется, не одобряет конкубинат, но архиепископ –человек разумный и понимает, что нравы за один день не переменить. К тому же, если мы этих женщин просто отпустим, судьба их с большой долей вероятности окажется незавидной. В лучшем случае знатные тлинкиты их возьмут младшими женами, в худшем обратят в рабство.
— Ну да, куда не кинь, везде клин. А что с детьми?
— Те, у кого живы родители, останутся с ними. Сирот, полагаю, разберут жители Ново-Архангельска. А если нет, куда деваться, устроим приют.
— Нужно устроить школу для детей, — решил я. — Для начала хотя бы церковно-приходскую, а потом можно будет подумать и о чем-то большем. Учить русскому языку, чтению, письму и счету. А также какому-нибудь ремеслу. И закон Божий, куда ж без него…
— Это уж всенепременно-с.
— Остаются пленные воины.
— Это самый сложный вопрос, Константин Николаевич. Как я уже говорил, работники из них неважные. Посему предлагаю всех, кто может за себя заплатить, отпустить за выкуп! Острастку они уже получили, впредь будут вести себя осмотрительней.
— Что ж, разумное зерно в этом есть. Но что делать с остальными?
— Те, кто не сможет заплатить, отработает. Чтобы не опасаться бунтов, разделим на небольшие группы и развезем по островным отделам в Кадьяк, Уналашку или Атху, а если понадобится, то и на Камчатку.
— Озорничать не будут?
— Непременно будут-с! Ну да, как говорят у нас в народе, на всякий горшок найдется крышечка. Справимся. А как отработают, отпустим.
— Хорошо, Степан Аркадьевич, в этом вопросе я тебе полностью доверяю. Единственно, настаиваю, чтобы к пленным колошам относились по справедливости. В смысле не морили голодом, и если наказывали, то только за дело.
— Уж за это можете быть покойны.
Сразу после Воеводского ко мне явился совсем освоившийся на Аляске Беклемишев. Настолько, что уже участвовал в паре стычек и даже сменил лазоревый мундир на куртку из оленей замши. Отчего выглядел весьма импозантно.
— Заходи, Михаил Васильевич, — приветливо кивнул я. — Есть новости?
— Есть кое-что. Вообразите, не далее, как вчера, с материкового берега к борту «Бульдога» подходили на каноэ колоши из нейтрального клана Чилкат. Все поголовно вооружённые огнестрельным оружием, в боевой раскраске. Капитан-лейтенант Брылкин уже собирался объявить боевую тревогу, но все обошлось. Чилкатцы не стали стрелять, а подняли белую тряпку и, подойдя к кораблю, попросили продать им штуцера, предлагая за каждую по три шкуры калана.
— Любопытно. И что же им ответили?
— Отказались, конечно. Однако пригласили их в Ново-Архангельск на торг. Тут примечательно другое. Индейцы прекрасно осведомлены о погроме их соседей и готовы присоединиться к победителю.
— Будут воевать со своими соплеменниками?
— Для тлинкитов это слишком абстрактное понятие, не говоря уж о том, что отношения с потерпевшими поражение кланами были, мягко говоря, весьма прохладны. Так что да, будут. Как говорится, падающего подтолкни!
— К слову, три шкуры калана за штуцер это много или мало?
— Скорее мало. Я слышал, что гладкоствольные ружья до недавнего времени шли по две.
— Понятно. А по английским винтовкам что-нибудь есть?
— А вот тут начинается самое любопытное. По рассказам чилкатцев, в начале лета к их соседям прибыл корабль, который, собственно говоря, и привез им оружие. Они тоже хотели купить и даже послали своих представителей на переговоры, но тойоны кланов Киксади и Кагвантан воспротивились и забрали все. Что примечательно, оплата была сделана авансом.
— Вот как?
— Именно. Колоши обещали оплатить мехами, очевидно, рассчитывая захватить накопленную компанией пушнину. Вероятно, поэтому ни та, ни другая сторона не торговались.
— Так кто это был, англичане или американцы?
— Вот это сказать пока не могу. Для индейцев все белые на одно лицо, а эти еще и говорят по-английски. А флаг, сами понимаете, можно поднять любой… Чтобы довести расследование до конца, мне нужно установить и допросить непосредственных участников и свидетелей сделки. Но пока их отыскать не удалось. Одни погибли, другие сбежали…
— Ищи, Беклемишев, ищи, из-под земли мне их достань! Такое спускать никак нельзя, но, чтобы должным образом ответить, я должен знать настоящих виновников!
Несмотря на то, что носивший гордое имя Ново-Архангельск городок оказался на поверку дыра дырой, все же Шахрину здесь понравилось. Казалось бы, и места не шибко красивые, и климат не так чтобы хорош, а вот поди ж ты. Дышится легко.
После разгрома тлинкитов ополчение распустили, если можно так выразиться, по домам. Только что прибывших поселенцев разметили в казармах, для немногочисленных семейных обещали выстроить избы. А пока они расчищали место для будущих построек, да заготавливали для них же лес. Ну и иногда помогали караулить пленников.
В один из таких дней к Ивану подошел знакомый по первому походу креол, служивший им тогда проводником.
— Здравствуй, Ваньша, — приветливо поздоровался с ним приказчик.
— И тебе не хворать… Фома? — припомнил его имя парень.
— Он самый, — расплылся в улыбке креол. — Потолковать бы надо.
— Говори.
— Без лишних ушей. Уж больно дело деликатное.
Пожав плечами, бывший кочегар отошел в сторону и присел на ствол поваленного, но еще не обработанного дерева. Креол тут же устроился рядом и, вытащив из-за пазухи кисет, принялся набивать трубку.
— Угощайся, — предложил он Ивану.
— Не курю.
— Старовер что ли?
— Не. Православный. Просто не люблю.
— Ну как знаешь. А я курну, уж больно хороший табачок ваш пароход привез. Духмяный! Виргинский небось?
— В душе не ведаю, мне оно без надобности. Говори, что хотел?
— Да тут такое дело. Помнишь Дашану — девку индейскую?
— Забудешь тут, — добродушно усмехнулся Шахрин, — когда всякий день напоминают. А что с ней?
— Да как тебе сказать, паря. Тяжко. Наверно слыхал, что девок незамужних и вдовых баб, какие по моложе, местные к себе зовут? Вроде как в услужение…
— Слыхал. Паскудство это.
— Да как сказать, по нашим местам дело обыкновенное. Вот и Дашутку твою тоже один добрый человек хотел к себе взять…
— Чего это она моя? — хотел было возмутиться было парень, но потом немного успокоился. — Твой добрый человек живым-то хоть остался?
— Правильно понимаешь, — хохотнул креол. — Получил по сопатке, таперича осторожней будет.
— И правильно. Нечего девок сильничать!
— Может и так, — отмахнулся Фома, явно имевший свой взгляд на все эти события. — Только они, колоши-то, с нами да с алеутами при случае не больно церемонились, так что по заслугам и честь. Но я о другом потолковать хотел. Девка это, Дашана то есть, согласна за себя выкуп дать, как за воина.
— Так пусть выкупается. Мне какое дело?
— А такое, что выкуп этот она готова дать только тебе. Мол, кто победил, тому и награда. Только и это еще не все…
— Чего еще?
— Ваня, ты разбогатеть хочешь?
— А кто ж не хочет?
— Тогда приходи вечером к казарме, где индейских баб держат, там я тебе все и обскажу. Только один приходи и не говори никому. Понял?
В отличие от Ивана, креол пришел на встречу не один, а с девушкой индианкой, в которой Шахрин тут же признал свою пленницу — Дашану. За время, что они не виделись, синяк от приклада сошел, и Ванька вдруг понял, что тлинкитка весьма хороша собой. Можно даже сказать, не хуже Габи…
— Ну здравствуй, красавица.
Та в ответ мазнула по своему победителю таким взглядом, что в пору порезаться. Но ни ругаться, ни драться не стала, а просто заговорила на своем языке.
— Прекрасная Дашана приветствует тебя и желает удачи в охоте, — немного витиевато перевел ее речь приказчик.
— Спасибо на добром слове.
— Она говорит, ты убил ее отца, который был великим воином и славным вождем своего народа, и ее саму одолел в честном бою. Так что она готова заплатить выкуп.
— Да не надо мне, — смутился Шахрин. — А что до батюшки ейного, у нас ведь бой был, не я его, так он меня. Скажи, чтобы не серчала…
— Ты что, дурак? — выразительно посмотрел на парня креол. — Нельзя от выкупа отказываться, обида кровная!
— И что теперь делать?
— Слушай дальше. У Дашаны нет сейчас шкур, чтобы дать достойный ее выкуп. Но она знает, где можно найти желтый песок. И она согласна показать это место тебе.
— Какой еще желтый песок? — насторожился Шахрин.
— Золото, Ваня, золото! — прошептал воровато оглянувшийся приказчик, подвигаясь ближе к собеседнику.
— Врет поди…
— Нет, Ваня, не врет. Я этот народец хорошо знаю. В чем другом обмануть они завсегда горазды, а тут врать не станут.
— И что же делать?
— Как чего? Соглашаться! Это ж золото!
— А точно ли оно там есть?
— То, что золотишко на Аляске имеется, мы давно знаем. Только вот искать его несподручно. Немирные колоши не дают. А тут сама все покажет. И племя ее супротивничать не станет, потому как она дочка тойона!
— Ишь ты. И за свою свободу она готова нам это золото отдать?
— Ага. Готова. Правда, с одним условием, но это вообще такая безделица, что и толковать не об чем!
— Какое еще условие? — насторожился Шахрин.
— Жениться ты на ней должон, — развел руками приказчик. — Как никак победитель…
— Э, нет, — замотал головой парень. — Девка она, конечно, справная, только я под венец не тороплюсь. Молодой ишо. Не нагулялся…
— Ваня, не дури! Тебя в церковь никто на аркане не тащит, тем паче что она язычница. По нашим законам такой брак не считается, а ты как натешешься, так и погони ее прочь. Зато у нас золото будет!
— У нас?
— Конечно, Ваня. Ты ж без меня с таким делом один нипочем не сладишь. А вместе мы такого наворотим, что ух, да и только! Всего то и надо, пожить с ней пару годков. А там глядишь и понравится, детишек заведете…
— Вот сам и живи, раз такой ушлый.
— Ваня, да я бы с радостью, только она тебя дурака хочет! К тому ж, если моя Аграфена узнает, что я аманатку в дом привел, тут мне и конец наступит. Уж больно у ее рука чижолая! Поэтому хочешь не хочешь, придется тебе отдуваться.
Все это время девушка внимательно прислушивалась к разговору, а когда Шахрин замолчал, взяла его за руку и что-то сказала.
— Чего это она?
— Говорит, что ценит твою честность, но, если ты не согласишься жениться, делов не будет.
— Золото не покажет? — хмыкнул Иван.
— Я тебя зарезать! — не слишком правильно, но вполне отчетливо пояснила свою позицию индианка.
— Это что же она по-нашему говорит? — изумился Шахрин.
— Почти нет. Понимает мал-мал, а говорить не особо. Иначе она с тобой бы сама столковалась.
[1] Из наградного листа Аполлона Мелетина.
'С первого дня начала военных действий офицер отличается особенным мужеством, особенно же 9 и 20 декабря 1854 г. и 1 января 1855 г. при трех вылазках, в которых взято в плен 3 офицера и 53 рядовых и много побито неприятеля. Всегда командовал охотниками (добровольцами) и, всегда будучи впереди, первым бросался в неприятельские траншеи, увлекая людей к неустрашимости и обращал неприятеля в бегство. Сверх сего, ночью с 19 на 20 декабря 1854 года вызвался со 100 человек охотников, бросился на высоту против батарей, штыками выбил оттуда французов, разорил их работы и устроил на том самом месте завалы, в которых под его наблюдением наши штуцерные держатся и доселе. Мелетин достоин ордена Георгия IV степени.
Вице-адмирал Нахимов'.
Из дневника лейтенанта Мелетина.
«20 октября 1854 года от Рождества Христова. Все мы ждали страшного начала, и все-таки оно потрясло своей страшной неожиданностью. Раскаты залпов с суши и моря слились в единый страшный гул. С кургана отчетливо видно, как весь город погрузился в пороховой дым. Сквозь бинокль видно, как снаряды рвут мостовую, выворачивая и раскидывая камни, прошибают стены, срывают крыши домов, разносят в прах легкие матросские постройки, одно ядро угодило у нас в котел с кашей. Бомбардировка была настолько сильной, что каждый миг казался концом существования: с громом и оглушительным треском разрывались снаряды, с грохотом слетали с лафетов орудия, свист пуль, вскрики раненых — и все это под осенним непрекращающимся дождем с холодным ветром».