Форсированный переход к Ново-Архангельску дался машинной команде «Великого князя Константина» совсем не просто. Необходимость долгое время поддерживать высокую скорость и нехватка кочегаров привели к тому, что промежутки между вахтами пришлось сократить, да еще и отправить на перегрузку угля все свободные руки, не исключая матросов других специальностей и переселенцев. И лишь когда пароход бросил якорь на рейде столицы Аляски, измученные долгим походом люди смогли перевести дух.

Все что смог уставший как тысяча чертей Шахрин, это принять после смены душ в нарочно устроенной для «мазуты» бане и, переодевшись в чистое, выйти на верхнюю палубу, чтобы увидеть наконец цель своего путешествия.

— Городишко-то так себе, — хмыкнул он, рассматривая зажатый между сопками поселок.

— Беспокойный место, — кивнул заморившийся немногим меньше его Петер, обративший внимание на торчавшие из воды обгоревшие останки компанейских судов, среди которых, судя по помятой трубе, был, как минимум, один пароход.

— Шахрин, ты здесь? — возник рядом с приятелями служащий РАК титулярный советник Пеструшкин. — Собирайся, братец.

— Куда это? — удивленно посмотрел на чиновника Иван. — Мне после вахты отдых полагается!

— Кончились твои вахты, любезный. Ты ведь в кочегары только до Ново-Архангельска нанимался, не так ли? Так вот он. А здесь вступает в силу твой контракт с Компанией. Так что, сделай одолжение, поторопись. Получи расчет, сдай имущество, если требуется, и все такое прочее…

Отдав распоряжение, Илларион Максимович сделал вид, что очень занят, и поспешил дальше по своим совершенно неотложным делам. А помрачневшему Шахрину ничего не оставалось делать, как пойти к непосредственному начальству.

— Что⁈ — выпучил покрасневшие от недосыпа глаза уставший ничуть не меньше своих подчиненных старший механик Мюллер и тут же, встопорщив смешные рыжие усы, умчался к командиру корабля, потащив за собой незадачливого кочегара.

— После отшень тяшелый переход котлы корабля нуждаются в чистка, а машина в регулировка! — без обиняков заявил он Юшкову. — В такой ситуации я не мочь терять кароший специалист!

— Помилуйте, господа, — растерялся присутствующий при разговоре Пеструшкин. — Но у Шахрина контракт с Компанией, нарушать который никак невозможно-с! Я буду жаловаться его императорскому высочеству, как одному из главных пайщиков Компании.

— Не рекомендую, — ухмыльнулся командир «Константина» и, видя недоумение чиновника, пояснил. — А то еще, чего доброго, вдруг выяснится, что великая княгиня Анастасия Александровна и ее оркестр никак не могут обойтись без лучшего баяниста эскадры.

Судя по обескураженному выражению лица Пеструшкина, подобный исход показался ему весьма вероятным, и что предпринять в таком случае он не знал.

— Ты сам-то, братец, чего желаешь? — обратил внимание на мнущегося кочегара Юшков. — На берег пойдешь или еще послужишь?

— Мне бы, ваше высокоблагородие, поспать после вахты, — выразительно посмотрел на офицера Иван. — А там хоть под венец, хоть на каторгу…

— Только сменился?

— Так точно!

— Гардемарин де Ливрон говорил, что ты изрядно стреляешь?

— Ага. То есть, так точно. Умею маленько.

— Что ж, прекрасно. Значит так. Сейчас идешь отсыпаться, а вечером поступишь в распоряжение гардемарина. На пароходе формируется десантная рота, вот в нее и поступишь…

— Как же так? — возмутился Пеструшкин. — Я буду жаловаться его императорскому высочеству!

— Вы бы, господин титулярный советник, чем бегать и разносить по моему кораблю грязь, заодно смущая умы матросов, лучше бы занимались своим прямым делом. Тогда бы, возможно, слышали приказ наместника великого князя Константина Николаевича о введении на Аляске военного положения и призыва всех способных носить оружие в ополчение. Говорите, что Шахрин — поселенец? Что ж, не имею никаких возражений и объявляю вам, что с этой минуты поселенец Шахрин призван на военную службу до особого на то распоряжения его императорского высочества. Имеете сказать что-нибудь против?

— Нет, — выдавил из себя чиновник.

— В таком случае, не смею задерживать!

Первый выход их взвода, набранного из прибывших из России переселенцев и матросов «Константина», состоялся тем же вечером. Начальствовать им назначили все того же гардемарина де Ливрона, служившего на родном корабле по меткому выражению Петера «невестой на всех свадьбах» или, говоря по-русски, в каждой бочке затычкой. Отделенными командирами стали опытные морские пехотинцы из Аландской бригады.

Вооружили мобилизованных специально привезенными в колонию трофейными дульнозарядными винтовками Минье, которыми предполагалось снабжать охотников компании. Увидев их, юный гардемарин очень расстроился отсутствию штыков, но делать было нечего, и маленький отряд начал грузиться на паровой катер и прицепленный к нему на буксире баркас, на которых их и доставили на берег.

Подвергшиеся безжалостному погрому и разграблению окрестности Ново-Архангельска произвели на переселенцев и их командира довольно тягостное впечатление, и только повидавшие во время последней войны всякие виды аландцы оставались невозмутимы.

Затем был долгий марш по окружавшим столицу Русской Америки горам, против, как выразился их проводник, «немирных индианцев».

— Дурной народ прибрежные колоши, — рассказывал на ходу словоохотливый провожатый. — Нет, чтобы мирным трудом жить, рыбалкой там или ремеслом каким. Всё норовят чужого упромыслить, скрасть или, к примеру, сразбойничать…

— А ты сам-то, паря, не их роду племени? — усмехнулся бородатый мужик Никифор Рябов, судя по выговору происходивший откуда-то из Ярославской губернии.

— Я что, на разбойника похож? — неожиданно обиделся креол. — Батька мой русский, а матушка из алеутов. А они люди мирные и работящие, не то что…

— Да ладно тебе, — пошел на попятный волжанин. — Я ж шутейно…

Очевидно, начальство вовсе не собиралось посылать в бой плохо обученных ополченцев, взяв их больше для числа и для того, чтобы помогали тащить по горам тяжелые лафеты митральез, но как говорится, человек полагает, а Бог располагает. Утром следующего дня стоило им только начать путь, как из кустов раздались выстрелы, ранившие нескольких мужиков, а затем оттуда же выскочили десятка два чудно одетых дикарей, вооруженных копьями, двойными длинными кинжалами, резными дубинками, и с громкими воплями напали на оторопевших переселенцев.

Первыми на неожиданную опасность отреагировали морпехи, тут же застрелившие вырвавшихся вперед тлинкитов. Немного растерявшийся де Ливрон, видимо совсем забыл о выданном ему револьвере и, вытягивая из ножен палаш, фальцетом кричал какую-то команду или просто ругался. Шахрин тоже поначалу оцепенел, но потом как будто очнулся и выпалил в возникшего перед ним колоша с несоразмерно большой головой из штуцера. Следом на него накинулись сразу два индейца, но бывший дворовый ловко увернулся от копья одного, принял на ствол штуцера костяной топорик второго и тут же саданул своего противника прикладом, отчего тот повалился наземь и более не подавал признаков жизни.

Тем временем копьеносец достал-таки кончиком своего оружия Рябова, но осерчавший ярославец тут же перехватил свой штуцер за ствол как дубину и начал махать им во все стороны, не разбирая ни своих, ни чужих. Другие тоже не отставали, кто стрелял, кто дрался прикладами или прихваченными с собой топорами, и вскоре атака оказалась отбита. Не ожидавшие, очевидно, такого отпора тлинкиты отхлынули назад и тут же растворились в окружавших поляну кустах папоротника.

Несмотря на краткость столкновения, потери оказались достаточно велики. Один из переселенцев вскоре скончался от сильной кровопотери, а еще семеро получили ранения. Индейцы потеряли троих застреленными и одного, оглушенного Ванькой, русские взяли в плен. Остальным удалось бежать.

— Гляди-ка! — озадачено присвистнул Шахрин, стягивая с убитого им тлинкита маску. — А я-то думаю, чего у него голова такая большая…

— Это шлем такой, для войны, — пояснил проводник-креол, едва не сбежавший после первых выстрелов. — Ты, Ваня, какого-то знатного воина подстрелил, может быть даже тойона!

— Иди ты! — недоверчиво усмехнулся кочегар и повернулся к другому поверженному противнику.

Тот тоже был в маске, разве что не такой большой и страшной, но, когда Шахрин стащил ее вместе с меховой шапкой и медвежьей шкурой с индейца, оказалось, что это… девка!

— Ха-ха-ха! — скисли от хохота моряки с «Константина», хорошо знавшие историю появления на их судне красавицы-мулатки Габи. — Ванька опять бабу себе сыскал!

— Да ну вас, — отмахнулся искренне огорченный Шахрин, всю жизнь считавший, что поднимать руку на женщину — последнее дело!

— Гляди, братка, как бы тебе твоя чернявая за эдакое дело кудри не выщипала!

— Я знаю, кто это. Видел ее в Ситке на торгу, — неожиданно заявил проводник. — Это дочка тойона клана или по-ихнему сиба хуцновских дешитан. Она славится своей силой и ловкостью, а также тем, что участвует во всех походах своего отца Духданека из Дома Луны. Многие храбрые воины просили у тойона отдать ее в жены, но гордая Дашана всем отказывала, говоря, что станет женой лишь тому, кто сможет ее одолеть.

— Девку побороть дело нехитрое, — хмуро бросил перевязанный Рябов.

— Недаром на колошском имя ее значит — «Капризная». Красавица Дашана оказалась очень хитра, — пояснил креол. — Когда сватался сильный и крупный воин вроде тебя, она назначала ему состязание в беге. А когда кто-то быстрый, предлагала бороться. Поэтому никто ее так и не одолел…

— Кроме Ваньки! — снова захохотали моряки. — Придется тебе, паря, жениться на энтой Дашке. Ну а что, одолел девку, значит, достоин!

Между тем ставшая предметом стольких пересудов «прекрасная амазонка» успела прийти в себя и даже попыталась схватиться за нож, но внимательно наблюдавший за всем происходящим морской пехотинец тут же сбил ее с ног и отобрал оружие.

— Свяжите эту валькирию, пока она и впрямь кого-нибудь не зарезала, — распорядился уже пришедший в себя де Ливрон.

Достаточно долго прожив бок о бок с русскими, колоши вполне усвоили многие их обычаи и подошли к охранявшим Ново-Архангельск аванпостам с тряпицей на палке, в которой при наличии хотя бы малой толики воображения нетрудно было угадать белый флаг. Нашлись среди них и «знатоки» русского языка, сумевшие где словами, а где жестами объяснить, что пришли договариваться о мире.

— Парламентеры пожаловали, Константин Николаевич, — доложил мне Беклемишев.

Несмотря на то, что последние пару суток дались нашему жандарму отнюдь нелегко, он был одет в идеально вычищенный лазоревый мундир со всеми орденами и регалиями, чисто выбрит и благоухал вежеталем.

— Что ж, прекрасно. А как вообще обстановка?

— Гораздо лучше, чем перед нашим появлением, — без тени улыбки на лице ответил тот. — Южная часть острова совершенно очищена от колошей, потери коих составляют не менее двух с половиной сотен убитыми и сотни пленных, большая часть из которых серьезно ранены. Оставшиеся дикари, число которых оценивается в полторы-две тысячи человек, заперты на севере и время от времени пытаются покинуть остров, воспользовавшись лодками или даже вплавь. Наши стрелки и ополченцы теснят их. Из имевшихся на острове пяти индейских деревень три уже разорены.

— У тлинкитов есть свои постоянные поселения на острове? — удивился я. — Мне казалось, что их разорили еще во времена Баранова.

— Так и было после приснопамятной войны 1802–1805 годов. Однако потом тойону Сайгинаху удалось договориться о возвращении.

— Ну что ж, очевидно, что подобной ошибки допускать более нельзя. Кстати, раз тут есть их деревни, значит должны быть и женщины с детьми. Так?

— Совершенно справедливо. Среди захваченных в плен хватает представительниц прекрасного, если так можно выразиться, пола.

— Что, не слишком хороши собой? — усмехнулся я.

— На любителя, — дипломатично ответил жандарм. — Многие, к слову сказать, довольно активно участвовали в боях.

— Вот как?

— Обычно их обязанности сводятся к заряжанию ружей своим мужьям, что они проделывают с известной ловкостью. Но бывали такие, что хватались за ножи.

— А что за ружья? Правда ли, что много штуцеров?

— Около половины от числа захваченных. Причем, если среди гладких стволов часто встречаются довольно древние образцы, то винтовки совсем новые с клеймами Вуличского королевского арсенала.

— Значит, все-таки англичане?

— С вашего позволения, я бы не стал торопиться с выводами, — покачал головой Беклемишев. — То, что оружие британского происхождения, вовсе не означает, что оно поставлено представителями «Компании Гудзонова залива». Эти штуцера продаются повсеместно, и вполне могли быть приобретены нашими американскими «друзьями».

— Хорошо. Продолжай работать, а я, пожалуй, встречусь с посланцами колошей.

Парламентеры оказались довольно рослыми, даже по сравнению с русскими матросами, людьми с грубыми чертами лица, раскрашенными красной краской, отчего они казались еще более зверскими, чем на самом деле. У многих в всклокоченные волосы вставлены орлиные перья. Плащи из лосиной кожи разукрашены узорами и изображениями мифических животных. Уже известных мне масок и набранных из кедровых досок доспехов ни на ком не оказалось, что, очевидно, должно было показать миролюбие посланцев. Оружия никому из индейцев тоже не оставили, не решившись полагаться на их понятия чести.

Принимали их на лужайке перед домом Баранова. Для меня и адмирала Воеводского принесли кресла. Остальные, включая, разумеется, и индейцев, остались стоять. Откровенно говоря, я с большим любопытством рассматривал тлинкитов, как будто хотел разглядеть в них благородные черты знакомых мне с детства героев Гойко Митича, но… видел перед собой предприимчивых дикарей, привыкших жить набегами и перепродажей купленных у Российско-Американской компании товаров своим же сородичам, живущим в глубине континента за Пограничным хребтом.

Больше того, никто из стоящих передо мной воинов даже не задумывался, что увенчайся их набег успехом, им же завтра будет негде торговать. А пришедшие на смену русским американцы или англичане могут вести себя гораздо жестче, чем приказчики РАК.

Первым выступил самый старый и потому, очевидно, самый авторитетный тойон, по имени Наушкекл, сообщивший через толмача, что раз духи столь недвусмысленно высказали свою волю и даровали бородатым пришельцам победу, они хотели бы прекратить военные действия и вернуться к мирной жизни. Для чего даже готовы заплатить выкуп за погибших храбрых воинов, с тем чтобы похоронить их по своим обрядам.

— Скажите ему, — усмехнулся я, — что тлинкитам сначала придется выкупить свои жизни.

— О чем говорит великий бородатый тойон? — с явным недоумением посмотрел на меня старый индеец, как оказалось, недурно знавший русский язык.

— О том, что вы и ваши люди заперты на северной оконечности острова, и мы будем охотиться на них, как на зверей, пока не перебьем всех до единого, — охотно пояснил я, стараясь говорить как можно проще. — А те немногие, что смогут вырваться, попадут в руки соседей, которые сделают из них рабов.

— Настоящие воины никогда не станут калга! — не без пафоса провозгласил старик.

— Значит, твой народ погибнет.

— Почему ты так суров, бородатый тойон?

— Разве к вам не приходили священники, проповедующие нашу веру, и не говорили — «какой мерой меряете другим, такой и вам отмерено будет»? [1] О чем вы думали, когда решились напасть на Ново-Архангельск и убить простых людей, не сделавших вам ничего дурного?

— Ты хочешь наказать нас?

— Да.

— Говори, чем мы можем заплатить за мир.

— Вы должны сдаться. Все от тойонов до последнего калга. Отдать все оружие и честно рассказать, откуда вы его взяли. Затем мы проведем расследование и накажем всех согласно мере их вины.

— Что ты сделаешь с виновными?

— Ты видел висящего Кау?

— Ты прикажешь повестить тойонов? — возмутились остальные переговорщики.

— Разве Кау не был тойоном? Чем вы лучше его?

— А если мы заплатим за себя выкуп?

— Вы и так заплатите выкуп за всех убитых вами людей. Вернете всех захваченных в плен, хотя бы это и случилось двадцать лет назад. Дадите шерть [2] моему брату — великому белому царю. Дадите аманатов, причем не рядовых членов племени, а каждого второго из ваших сыновей и дочерей и всех других благородных анъяди [3], которые будут жить здесь и станут гарантией вашему слову.

— Мы лучше погибнем, но никогда не согласимся на столь позорные условия! — торжественно объявил старый Наушкекл, после чего он и его спутники покинули Ново-Архангельск.

— Не пожалеть бы, — еле слышно буркнул один из чиновников Компании, имя которого я еще не успел запомнить.

— Ничто, — мстительно заметил приказчик из креолов. — Получили острастку, так небось успокоятся!

— Надолго ли?

— Кстати, господа, — решив отвлечь внимание подчиненных, спросил я. — А каков может быть выкуп за нанесенный ущерб? В особенности за гибель людей….

— Трудно сказать, ваше высочество, — пожал плечами Воеводский. — Для дикарей ценность человеческой жизни вещь довольно-таки абстрактная.

— Отчего же, — почтительно возразил приказчик. — Здоровый молодой раб калга стоит от пятнадцати до двадцати ровдуг [4], сиречь одеял.

— Это много или мало?

— Да как сказать. К примеру, хорошее каноэ обойдется в 10–15, а сами одеяла мы покупаем доллара за 3–4 доллара, в зависимости от качества и жадности поставщика.

— Так то ­– калга, — пожал плечами адмирал. — А тут тойоны…

— Жизнь знатного тлинкита может быть оценена до двухсот ровдуг [5], а воина рангом поменьше, полагаю, от 50 до 100.

— Получается, — быстро прикинул я, — жизнь вождя оценивается долларов в восемьсот. А простого воина вполовину меньше. Недурно. На Манхеттене за 2500 $ можно каменный дом купить.

— Индиане еще не сдались, — мрачно заметил архиепископ. — А вы уж шкуры считаете…

— А вы, Владыко, помолитесь за победу русского оружия! Глядишь, Господь и поможет…

Не знаю, последовал ли моему приказу преосвященный Иннокентий, но помощь высших сил нам скоро понадобилась. Как впоследствии выяснилось, сразу после возвращения парламентеров, вожди и знатные воины колошей устроили совет, на котором решали, как им поступить? В результате которого мнения разделились. Большая часть, состоявшая главным образом из пришлых индейцев, присоединившихся к набегу из желания пограбить, решили прорываться на соседние острова или материк. Местные же, напротив, были готовы сражаться до конца, но не покоряться бородатым пришельцам и уж конечно не отдавать им свой остров.

К чести тлинкитов, слова с делом у них не расходились, и в ближайшую же ночь целые толпы их вышли на берег, таща на себе искусно спрятанные до той поры каноэ. По всей очевидности их тойоны рассудили просто. Остров Баранова довольно велик, а кораблей у русских не так много, тем более что один из них постоянно находится на рейде Ново-Архангельска. И если многочисленные лодки колошей отчалят одновременно в разные стороны, то всех их перехватить просто не получится, и большая часть воинов прорвется. Что же касается остальных… оставшиеся в живых сложат о них песни и устроят щедрое жертвоприношение!

К несчастью для колошей, среди их калга уже распространились слухи, что Белый царь приказал тойонам отпустить всех рабов, а тех, кто не согласится, как хитрый Кау, повесить! К тому же, прекрасно зная нравы своих хозяев, они ничуть не заблуждались на счет того, каким образом благочестивые тлинкиты будут благодарить духов за спасение. Какой бы беспросветной ни была их жизнь, расставаться с ней, да еще и столь неприятным способом, никому не хотелось. Поэтому многим из них удалось не только бежать, но и рассказать русским о приготовлениях бывших владельцев.

К сожалению, у нас не было времени, чтобы подтянуть к северному берегу острова все корабли нашей маленькой эскадры. Однако выход все равно нашелся. На «Константине» и крейсировавшем в тех местах «Бульдоге» имелось в общей сложности пять больших паровых катеров, на каждый из которых была установлена митральеза.

[1] Евангелие от Матфея (7:2)

[2] Шерть — присяга для инородцев

[3] Анъяди — люди высокого ранга, в число которых входили также и вожди селений, кланов (сибов) — тойоны и главы домов.

[4] Ровдуги — первоначально выделанные оленьи шкуры (ровдуги), выполнявшие роль денег при расчетах. Позднее их заменили одеяла.

[5] Действительная цена за жизнь случайно погибшего от взрыва китобойной пушки шамана, затребованная тлинкитами от американцев.