Начало августа 1857 года ознаменовалось сразу двумя приятными событиями. Во-первых, Лихачев привел-таки эскадру к Алеутским островам, и мы оказались в шаге от конечного пункта назначения нашего полукругосветного путешествия. А во-вторых, аляскинские индейцы окончательно решились принять покровительство России, в связи с чем в Ново-Архангельске состоялась торжественная присяга.

Явились на церемонию представители семи сильнейших и самых многолюдных колошских территориальных племен-куанов: Ситка, Стихин, Чилкат, Якутат, Хуна, Хуцнуву, Акой. На землях каждого из куанов обычно располагались несколько зимних деревень разных кланов юго-востока Аляски:Киксади, Кагвантан, Дешитан, Тлукнахади, Текуеди, Нанъяайи, Куашккуан.

Кроме тлинкитов прибыли вожди эскимосов-чугачей, кенайцев, алеутов, чукчей и других народов Русской Америки. Пригласили и старшин русских креолов, коих в здешних краях насчитывалось почти две тысячи душ мужского и женского полов — изрядная сила с учетом выучки и вооруженности.

Наряды тойонов и знатных воинов, приехавших на праздник, отличались совершенно дикарским великолепием. Плащи из лосиной кожи, военные маски, надев которые тлинкиты превращались в некое подобие мифических чудовищ. Головы вождей и самых знатных воинов убраны перьями и гусиным пухом. Из-за строжайшего запрета появляться в городе вооруженными, рядовые индейцы несли в руках весла, коими время от времени делали ритмические движения вверх, перемежаемые гортанными выкриками, отчего это действо отдаленно напоминало военные экзерциции.

Сами тойоны шли без весел, зато в куда более экстравагантных нарядах. Больше всех в этом смысле отличился самый молодой из прибывших тойонов — Кухкан из клана Куашккуан, одетый в красный суконный плащ, из-под которого выглядывали сиреневые кальсоны со штрипками и богато украшенные бисером замшевые сапожки. Голову молодого человека венчал непонятно откуда взявшийся черный лаковый цилиндр, украшенный помимо всего прочего несколькими не то вороньими, не то орлиными перьями. Остальные выглядели не то, чтобы скромнее, но, скажем так, несколько менее эксцентрично.

— Бог мой, какой бравый молодой человек, — прошептала мне с трудом сдерживающая смех Стася. — Ему надобно непременно отправиться в Петербург…

— И поступить в лейб-гусары? — с невинным видом отвечал я.

— Отчего же непременно в гусары? — великая княгиня ничуть не смутилась от упоминая полка, в котором служил ее брат. — В Пажеский корпус, не менее…

Пока мы так переговаривались, делегация под аккомпанемент из барабанного боя, причем в качестве ударного инструмента применялся жестяной котелок, а также заунывного пения рядовых членов приблизилась к нам. После чего самый старый и очевидно в силу этого самый авторитетный тойон обратился с речью, из которой я несмотря на перевод мало что понял. Но в целом речь шла о том, что русский с тлинкитом теперь братья навек, а былые распри остались в прошлом. Особенно если бородатые пришельцы продолжат поставлять своим новоявленным краснокожим родственникам ружья с порохом и свинцом, мануфактуру и, конечно же, огненную воду. До которой, судя по необычайно сиреневому носу, почтенный тойон был большим охотником. Последнее я, впрочем, додумал сам, но полагаю, мало погрешил против истины.

Стоило представителю коренных народов Аляски смолкнуть, как вперед выступил хорошо знавший язык колошей настоятель храма Архангела Михаила отец Нектарий и нараспев начал зачитывать текст присяги, делая после каждого абзаца паузу и терпеливо дожидаясь, когда тойоны и их спутники ее повторят. А когда содержание было передано и повторено, документ был подписал обеими сторонами. То есть индейцы, конечно, поставили крестики и приложили каждый отпечаток большого пальца правой руки, вымазанного в красных чернилах, под которыми наши писаря старательно вывели их неудобопроизносимые имена, а мы с Воеводским все это завизировали.

Оставалось и мне произнести грозную, но по-отечески милостивую речь.

Начал я с поздравлений и твердого обещания, что отныне и до веку Аляска пребудет под скипетром и державой Русского Государя. Призвал всех строго блюсти законы Империи. А затем перешел к конкретике:

— С этого дня по всей нашей земле объявляется полный запрет рабства. Все калги должны быть немедленно освобождены и отпущены на волю. Никто под страхом смерти не может им препятствовать. Запрещается и ловля людей, и обращение пленников в рабы.

Далее. Отныне закон будет для всех один. И кровная месть запрещена, ровно, как и грабительские набеги. Если у вас есть что предъявить соседям — обращайтесь в суд, там установят виновных и примерно их накажут, а пострадавшим выплатят причитающуюся им компенсацию.

На Аляске будет проведена перепись населения, все получат русские имена и фамилии, документы личности. Призываю всех всерьез задуматься о крещении, ибо только так человекам доступно спасение от адских мук после смерти.

И последнее. Вскоре русские переселенцы начнут строить свои деревни и хутора на материке и островах. Я уверен, что все будет мирно, без драк и тем более без крови. За всякое преступление будет неизбежная и суровая кара. А сейчас пейте и веселитесь!

Сразу после этого грянул салют из крепостных пушек, поддержанный кораблями, а как только раскаты смолкли, оркестр заиграл «Молитву Русского народа». И если орудийные залпы были для наших гостей не в диковинку, то музыка произвела на многих просто ошеломляющее впечатление. Тем более, что за «Боже царя храни» последовали другие мелодии.

Чтобы отметить столь торжественное событие, были накрыты столы, причем для рядовых колошей устроили нечто вроде достарханов. То есть постелили циновки, на которые разложили угощения. А вот тойонов пригласили за стол. Но прежде, чем перейти к трапезе, всем тлинкитам сделали подарки. Законы потлача [1] — святая вещь для аборигенов Америки.

Рядовые индейцы получили каждый по хорошей рубахе из добротного полотна. А вот тойонам торжественно вручили «наградные кафтаны» — длиннополые одеяния из атласа и бархата, обильно украшенные золотым и серебряным шитьем и с позолоченными орлеными пуговицами. А также кушаки с кистями.

Причем последние дары так обрадовали некоторых из них, что они тут же сбросили с себя прежние одеяния и облачились в свои новые наряды. Стоит ли говорить, что молодой вождь Куашккуанов сделал это первым, продемонстрировав всем присутствующим свое хоть и по-юношески тощее, но мускулистое тело.

После чего покоренная его непосредственностью великая княгиня не удержалась и послала новому российскому подданному страусовое перо, выдернутое, похоже, прямо из шляпки.

— Уверена, с ним он будет неотразим! — смеясь, заявила мне Стася.

Юный Кухкан, разумеется, оказался тронут подобным благоволением и произнес взволнованную речь, в которой пообещал преподнести супруге русского тойона шкуру собственноручно убитого медведя.

— Вашему высочеству следует быть осторожней, — пошутил успевший принять ради праздника несколько фужеров коньяка Воеводский. — Иначе туземцы наверняка захотят вас украсть!

— Вы думаете? — лукаво улыбнулась ему великая княгиня.

— Не беда, — буркнул я в сторону. — Если и похитят, на другой день вернут обратно, да еще дадут сто рублей в придачу, только возьмите!

— А ты ревнивая злюка! — парировала прекрасно меня слышавшая Стася.

Никто, впрочем, воровать ее не стал, поскольку и тойоны, и рядовые воины после присяги перепились так, что не могли держаться на ногах и повалились кто где сидел, вследствие чего даже не сумели передать нам детей, привезенных в качестве аманатов. Но когда это все-таки случилось, приказчики компании тут же выяснили, что сыновей тойонов и анъяди среди них нет, а есть в лучшем случае дети рядовых членов кланов, а в худшем калга.

— Вот сукины дети! — выразил всеобщее мнение узнавший об этом первым Беклемишев.

— Ничего, — хмыкнул я. — Надо будет отправить вместе с индейцами сильные отряды, которые и заберут отпрысков вождей.

— А с этими что делать?

— Как что? Учить, воспитывать, растить. Чужих детей, господа, не бывает.

Еще через пару дней, когда протрезвевшие вожди разъехались по своим деревням, на Аляске занялись, наконец, переселенцами. Тем из них, кто намеревался остаться в Ново-Архангельске, главным образом семейным, выделили землю под усадьбу и огороды. Помогли поставить избы, выдали аванс в виде инструментов и семян. Так сказать, на обзаведение.

— Ни пшеница, ни рожь тут на островах не вызревают, — поясняли старожилы. — Погоды не те. А вот на материке, ежели колоши и впрямь утихомирятся, можно бы и попробовать! Главное, место подходящее найти. В распадке каком между сопками, чтобы земля добрая и от ветра защищено.

— А здеся тогда чего?

— Ну, картошка у нас хорошо родит. С одного земляного яблока [2] бывает сотня вырастает, а то и более. Капустка ранняя тож поспевает, а вот огурцы или еще чего подобного лучше в парниках. Сейчас-то, конечно, поздно ей заниматься, а на другой год — самое милое дело!

— А теперя чего делать?

— Известно чего, на промысел идти! Наловить да засолить рыбы, морского бобра, покуда он жирный. Да мало ли добычи?

— Пушнина?

— Не, на соболя или там, к примеру песца, охотиться надо зимой. Тогда у них шкурка лучше!

Собираясь на промысел, отдельные переселенцы старались сбиваться в артели из земляков или просто перезнакомившихся за время путешествия людей. Костяк одной из таких групп составили Иван Шахрин, Петр Лютый — так обозначили в документах распрощавшегося с профессией масленщика голштинца, прибившаяся к ним индейская девка Дашана и возглавивший их маленький отряд креол Фома Кашеваров.

— Согласно законам Российской империи и установлениям Компании, — пояснял переселенцам чиновник в одной из высших должностей среди местного начальства — правителя Ситкинской конторы коллежский асессор Буйносов, — любой может завести собственный хутор или заимку, на самых льготных условиях. Все что от вас требуется, это построить дом, обустроить хозяйство и обрабатывать землю. Тогда уже через десять лет, все это, включая усадьбу, пашню и известное количество леса, перейдет в вашу полную собственность.

— А баб, к примеру, с России привозить будут? — поинтересовался Рябов.

— По всей вероятности да, — скривился в презрительной усмешке чиновник. — Но точные сроки обозначить не берусь, поэтому всем, кто имеет подобную надобность, рекомендую не привередничать, а сходиться с местными женщинами. В конце концов, берите пример со своего товарища, — показал он на Ваньку и сидевшую рядом с ним Дашану.

— Дикие оне какие-то, — буркнул под всеобщий смех Никифор. — Кажись с медведицей и то проще сладить…

Уже привыкший к постоянным подначкам Шахрин на его слова никак не отреагировал. В последнее время он неожиданно для самого себя стал довольно популярен среди населения Ново-Архангельска. Главным образом, конечно, благодаря аккордеону. Ибо хороших стрелков и смелых людей здесь на Аляске хватало и без него, а вот справный гармонист оказался только один. Поэтому, когда он вечером выходил с инструментом на площадь, послушать его собирался весь город.

Не меньше славы принесла ему история с Габи. Стоило местным бабам и в особенности девкам узнать, что именно он соблазнил и украл в Рио-де-Жанейро миловидную мулатку, ставшую служанкой у самой великой княгини Анастасии, мнения их кардинально разделились. Одни только что не плевались вслед, дескать, как такого ирода земля носит? Другие провожали томными взглядами и, если бы не бдительность Дашаны, нравственность Ваньки уже бы давно пострадала самым бесцеремонным образом!

А вот с самой Габриэль они разошлись не то, чтобы ладно, но без скандала, какого следовало бы ожидать от знойной бразильянки. Дело в том, что Габи несмотря на свое не самое завидное происхождение оказалась девушкой неглупой и предприимчивой. Немного понимая по-французски, нахватавшись этому по всей видимости от моряков, она быстро освоилась среди прислуги ее высочества, заняв довольно высокое место в их запутанной иерархии. А прекрасный голос, экзотическая внешность и врожденное умение нравиться позволили втереться в доверие к хозяйке.

В общем, когда их пароход бросил якорь на рейде Ново-Архангельска, Габи уже неплохо понимала ситуацию и вовсе не собиралась менять свое комфортное существование на долю переселенки в этом захолустье. Поэтому, когда рядом с Шахриным появилась дочь тлинкитского тойона, девушка мысленно возблагодарила Святую деву Марию Апаресидскую [3] и, придав своему хорошенькому личику скорбное выражение, сообщила Стасе, что не хочет неволить благородного освободителя и, если госпожа не против, хотела бы навсегда остаться при ней.

— У нашей Габриэль такое благородное сердце! — сообщила мне супруга во время ужина, который я обычно старался проводить с семьей.

— Очень рад за нее, — машинально кивнул я, разрезая на маленькие кусочки сочный бифштекс из лосятины.

— Представляешь, она не хочет мешать счастью этого Шахрина. Честно говоря, не ожидала, что он окажется таким бабником!

— Что, прости?

— Ну вот, ты опять меня не слушаешь!

— Отчего же не слушаю? Просто не очень понимаю, каким образом одно следует из другого?

— Я говорю, что наш гармонист уже нашел себе новую пассию, а Габи не хочет мешать его счастью!

— А также не хочет селиться в этой холодной местности и заниматься выделкой шкур? Прекрасно ее понимаю!

— Бог мой, какой ты не романтичный.

— Как раз напротив, романтики в моей жизни и так выше всякой меры. Просто нам скоро придется покинуть Аляску, а нерешенных вопросов осталось еще очень и очень много.

— Что тебя беспокоит? — тут же переключилась супруга.

— Да всё! Индейцы только внешне смирились, но как только мы уйдем, помяни мое слово, наверняка возьмутся за старое и снова будут нападать на наши форты и одиночки. [4] Стоит нашим переселенцам завести на материке деревни и хутора, как те сразу же окажутся под ударом, и вместо производимого на месте продовольствия мы получим огромную кучу гемо… неприятностей!

— И аманаты не помогут?

— Боюсь, что нет. Во всяком случае, не сразу.

— Так что же делать?

— Полагаю, есть только один выход. За любое преступление против переселенцев или служащих компании, а равно их собственности, должно следовать немедленное и неотвратимое наказание! Меня конечно же не прельщает репутация палача, но другого пути просто нет.

— Чтобы избежать этой репутации, ты отказался ехать в Польшу, — задумчиво заметила Стася. — Но как видно, судьбы не избежать…

— Покорно благодарю!

— Послушай, а может нам вовсе не следует заниматься постройкой хуторов и прочим?

— Но почему?

— Да потому, что в этой земле есть золото. И рано или поздно, как только об этом станет известно, наши переселенцы забросят свои пашни и ринутся мыть этот проклятый металл!

— Ты думаешь?

— Нет, милый, я знаю. Не забывай, я хоть и графиня, но все же внучка и дочь горнозаводчиков. Моя матушка владелица крупнейших частных приисков в Империи. Кому как не нам знать, какое действие оказывает на людей болезнь под названием «золотая лихорадка».

— И что же делать? — отзеркалил я ей ее же вопрос.

— Если не можешь предотвратить — возглавь! Давай не будем откладывать золотодобычу, а начнём ее прямо сейчас. Золото позволит нам закупать продовольствие и привлечет переселенцев со всего света. Кто-то из них разбогатеет, гораздо больше сгинет в этих бескрайних просторах, а некоторые останутся.

— Но это будут не русские переселенцы…

— Ты говоришь об этом урожденной Стенбок-Фермор? Первое поколение будут чужаками, а третье станут не меньшими русскими, чем… Голштейн-Готторпы.

— Знаешь, Стася, иногда ты меня поражаешь. Твои суждения подчас не просто жестки, но даже циничны. Но при этом ты едва ли не льешь слезы над любовной историей своей служанки.

— Ну я же все-таки женщина! Мне иногда это просто необходимо…

[1] Потлач — церемония демонстративного обмена дарами индейцев тихоокеанского побережья на северо-западе Северной Америки. Важная часть действий знатных особ и вождей.

[2] Земляное яблоко — так реально называли картофель на Аляске, отмечая при этом замечательную урожайность и неприхотливость этой культуры.

[3] Богоматерь Апаресидская — святая покровительница Бразилии.

[4] Вид фактории у РАК, в которой как видно из названия находился один служащий компании, как правило из креолов, и выменивал на европейские товары пушнину у местных.