Не знаю, кто сказал, что столица Русской Америки больше всего похожа на Петербург, но этот человек явно погрешил против истины. Небольшой городок, скорее даже поселок. Каменных или кирпичных строений почти нет, деревянные благодаря влажному климату крайне недолговечны. Тын покосился, про башни и говорить нечего. Единственные более или менее приличные здания — это двухэтажный дом на холме, именуемом Замковым, построенный еще Барановым и с тех пор являющийся резиденцией главного правителя Компании. И церковь святого Архангела Михаила, которую лишь за неимением в этих краях ничего более величественного называют собором.

Есть еще, конечно, арсенал, магазины [1], торговые лавки и дома обывателей. Последних примерно шесть десятков. Мастерские и верфи находились за пределами укреплений и потому оказались почти полностью уничтожены, как, впрочем, и все другие строения.

Но больше всего, конечно, пострадали люди. Всех мужчин, включая и совсем мальчишек, кто не успел укрыться за стенами, тлинкиты убили, перед этим скальпировав, а еще… в общем, слухи о каннибализме среди индейцев Аляски оказались правдивыми. Женщин захватили в плен и увезли на материк (времени у них за недели осады имелось более чем достаточно).

Проживающие внутри города пострадали меньше, но и среди них немало потерь убитыми и особенно ранеными. И если бы не имеющиеся на наших кораблях врачи, мало кто из них имел шансы выжить.

Между тем на острове еще продолжались бои. Сам он, к слову, не так уж мал. Длиной более полтораста верст и пятьдесят в ширину. Город окружен сопками, распадки между которыми заросли лесом. И если бы колоши попытались закрепиться, нашей морской пехоте пришлось несладко. К счастью для нас, никак не ожидавшие подобного удара судьбы индейцы впали в панику и думали не об обороне, а о том, как покинуть ставшую столь негостеприимной местность.

Успевшие насмотреться на последствия нападений десантники быстро зачистили окрестности городка и продолжили преследование. А поскольку их было значительно меньше тлинкитов, «страдать» излишним гуманизмом никто не стал. Иначе говоря, пленных не брали и в переговоры не вступали.

Впрочем, некоторое количество индейцев к нам все-таки попало. Часть из них были ранеными или контуженными после артиллерийского обстрела воинами. Другие оказались рабами или, как здесь говорят, «калгами» одного из погибших тойонов. Находясь в стойбище, они вовсе не горели желанием ввязываться в драку, а потому предпочли укрыться в кустах, а когда все немного притихло, сдались нам. К большой удаче для несчастных первое ожесточение к тому времени уже стихло, и никто убивать их не стал.

— Что скажешь, Степан Васильевич? — поинтересовался я у управляющего, глядя на испуганных аборигенов в неказистой одежонке.

— Насколько я могу судить, воинов среди этой публики нет. Только рабы, положение которых среди воинственных колошей часто немногим выше животного. Их жестоко эксплуатируют и подвергают всяческому насилию, бывают, конечно, и исключения, но… да вы и сами видите, в каком они состоянии.

— Переводчики у вас есть?

— Толмачи-то? Как ни быть!

— В таком случае пусть объявят этим людям, что русский царь запретил в своих землях рабство и отныне они свободны и вольны располагать своими жизнями и имуществом по собственному усмотрению.

— К глубочайшему моему сожалению, — прогудел внимательно прислушивающийся к нашему разговору владыка Иннокентий, — стоит им покинуть город, и не пройдет и недели, как они снова окажутся в столь же незавидном положении, если не худшем.

— Полагаете, их снова сделают рабами?

— Возможно даже принесут в жертву, чтобы задобрить своих идолов, — развел руками архиепископ.

— Боюсь, в ближайшее время здешним индейцам будет немного не до того, — хмыкнул я. — Впрочем, скажите также, что желающие могут остаться под защитой закона Российской империи. Занятие найдется каждому…

За переводчиком дело не стало. Настоятель «колошинской церкви» отец Нектарий давно нес слово Божие в этих отдаленных территориях и хорошо знал большинство местных наречий, как индейцев, так и алеутов. После его недолгой речи бывшие рабы приободрились, а потом случилось то, чего никто не ожидал. Самый молодой и очевидно наиболее смышлёный калга что-то для себя понял и вдруг начал кричать, показывая на одного из стариков. Остальные при этом перепугались и даже пытались приструнить своего юного соплеменника, но не преуспели.

— Что он говорит? — вопросительно посмотрел я на священника.

— Он сказал, что это старик — тойон.

— Вот как?

— Это правда! — выкрикнул какой-то приказчик из креолов, но тут же смутился своей непочтительности и попытался скрыться, но внимательно наблюдавший за происходящим Воробьев не позволил ему.

— Прошу покорно простить меня, ежели по скудомыслию и отсутствию воспитания, — начал объяснятся тот…

— Давай ближе к делу. Ты видел этого колоша раньше?

— Точно так-с. На торге в Стихине приходилось встречаться. Тойон он тамошний. Да и извольте сами поглядеть, прочие калги в самом что ни на есть отрепье. А на нем кальсоны и рубаха из доброго материала, это он только поверх них для видимости куртку драную нацепил.

На мой взгляд одеяния на предполагаемом князьке мало чем отличались от лохмотьев его подданных, но при более внимательном взгляде и впрямь выглядели как будто попригляднее. Но главное было не в этом. Сообразив, что его инкогнито раскрыто, тлинкит совершенно преобразился. Согбенная спина его выпрямилась, на заискивающем только что лице появилось выражение собственного достоинства, а весь вид стал таков, будто не он нам попался, а мы ему.

Краткий опрос остальных рабов, перемежаемый время от времени зуботычинами, показал, что это действительно тойон и их бывший хозяин, приказавший им молчать и попытавшийся таким образом укрыться от гнева русских. Что, если бы не ненависть юного Гидака, вполне могло кончиться успехом.

— Спросите еще, принимал ли он участие в нападениях и отвратительных обрядах? — глядя на надменное лицо дикаря и медленно закипая от гнева, велел я.

Священник тут же перевел, на что, как и следовало ожидать, последовал положительный ответ. Да, участвовал и даже лично приносил жертвы, поскольку в своем племени считается не только тойоном, но и шаманом.

— Повесить! — коротко приказал я.

— Что⁈ — непонимающе посмотрели на меня здешние чиновники и служащие компании, явно не веря своим ушам.

— Я сказал повесить сукина сына!

— Но это же тойон, за него выкуп дадут…

— Тогда сначала выпороть! — отрезал я. — И вообще, господа, на первый раз я вас прощаю, но требую, чтобы впредь мои приказы выполнялись в точности и незамедлительно!

— Будет ли мне позволено просить ваше императорское высочество о милосердии? — насупившись, поинтересовался архиепископ.

— А я уж думал, что ваше преосвященство потребует костер…

Повесить немедленно, впрочем, не получилось хотя бы потому, что требовалось прежде построить виселицу. Но с этим обозленные набегом местные справились, и вскоре перед городским частоколом высился глаголь, на котором под барабанную дробь вздернули обнаглевшего дикаря.

Как и следовало ожидать, большинство новоархангельцев восприняли казнь тойона с чувством глубокого удовлетворения. Потерявшие во время нападения и осады близких и имущество простые люди пылали праведным гневом и жаждали мести. Но среди служащих компании и в особенности занимавшихся непосредственно торгом приказчиков встречались и озабоченные лица.

— Что-то, Степан Васильевич, — тихо спросил я у стоящего рядом контр-адмирала, — твои помощники не больно веселы?

— Натерпелись люди, — дипломатично ответил управляющий. — Но все равно боятся, как бы хуже не было.

— Куда уж хуже.

— А что поделаешь, привыкли-с. Это ведь не вчера началось и не год назад. Не имея достаточно сил, чтобы задать колошам острастку, администрации и обывателям ничего не оставалось, как терпеть.

— Ничего, — хмыкнул я. — Мы это исправим…

— Константин Николаевич, — немного помявшись, начал Воеводский. — Позволено ли мне будет узнать о ваших дальнейших планах? Останетесь ли вы здесь на сколь-нибудь продолжительный срок или отправитесь дальше?

— Боишься, что я с войсками уеду, а вы тут окажетесь один на один с колошами?

— Я, ваше императорское высочество, ничего не боюсь! — вспыхнул адмирал.

— Ладно-ладно, — примирительно усмехнулся я. — Вопрос и в самом деле серьезный. Давайте-ка прямо сейчас соберемся и все хорошенько обсудим. В конце концов, я тут человек новый и о многих нюансах просто не осведомлен.

Первое наше, если можно так выразиться, производственное совещание случилось буквально через четверть часа. Собрались все: морские и гарнизонные офицеры во главе с самим Воеводским, чиновники и приказчики компании. Не обошлось, конечно же, без архиепископа Иннокентия, бросающего время от времени из-под кустистых бровей выразительные взгляды.

— Господа, — без обиняков начал я, — до моих ушей дошли слухи, будто здешние обыватели опасаются, что после столь впечатляющей демонстрации силы и снятия осады наши корабли и войска покинут колонию, оставив их во власти жаждущих мести аборигенов. Сразу хочу сказать, что, хотя я и не планировал оставаться в Ново-Архангельске долее необходимого, все это совершеннейший вздор! Со мной сюда пришел лишь небольшой авангард нашей эскадры, состоящей не только из боевых кораблей, но также и транспортов с переселенцами и грузами.

Услышав мои слова, многие из собравшихся приободрились. Другие, напротив, задумались, как будто прикидывая про себя, что им несут эти перемены?

— Далее. Могу гарантировать, что гарнизон Ново-Архангельска будет усилен, а его укрепления восстановлены. Однако не могу не заметить, что все это лишь полумеры, не способные, по моему скромному мнению, сколько-нибудь кардинально изменить ситуацию, которая со всей очевидностью кажется мне неприемлемой. В самом деле, господа, это же позор! Столицу владений великой и могучей Российской империи на Аляске осаждает шайка каких-то оборванцев, а мы не имеем сил не то, чтобы задать им острастку, но даже и просто отразить это разбойное нападение.

— Как же, задашь им, — буркнул в заднем ряду какой-то мужичок с острыми чертами лица и редкой бороденкой, выдающей в нем креола. — Они теперь разбегутся, а потом житья не дадут. Ни каланов добывать, ни пушниной торговать… Замиряться надоть!

— Как зовут? — выразительно посмотрел я на него.

— А я чего? — испугался тот и попытался спрятаться за спины товарищей.

— Служащий компании Савелий Федоров из Кадьяка, — в полголоса пояснил Воеводский. — Человек недурной и тароватый, однако ж язык без костей, за что неоднократно претерпевал по службе. Но при всем при этом приказчик вполне исправный. За что и держим. В одном, к слову сказать, он вполне прав. Если не сумеем примириться с колошами, они нам весь сезон испоганят. А не будет шкур, не будет и продовольствия.

— Все так думают?

Ответом мне было красноречивое молчание. Но потом один из молодых приказчиков, кажется, тот самый, что помог опознать тойона, нерешительно поднял руку.

— Говори, — поощрил я его. — Только представься для начала. А то ведь я тут — человек новый и никого толком не знаю.

— Максим я, Афанасьев сын, значит. Вы, вашество, и вы, господин адмирал, простите меня, ежели что не так ляпну по простоте своей…

— Продолжай, Максим Афанасьевич, — попытался поощрить я его, но никак не ожидавший, что его назовут по имени-отчеству приказчик едва не потерял дар речи.

— Ага, — справившись, наконец, с волнением, продолжил он. — Я вот чего хочу сказать. Колоши теперь на острове заперты, и коли наши воинские и морские люди их не выпустят, то тут и останутся. Тогда мстить некому будет!

— Тьфу, дурак! — не выдержал примолкший было Савелий. — А торговля?

— А чего торговля? На прибрежных племенах свет клином не сошелся. На материке тоже людишки живут, а им нужны и топоры, и котлы, и одеяла, и табак с чаем. И ежели тутошние колоши торговлю вовсе порушат, они им сами скальпы вместе с головами поснимают!

Надо сказать, что местные жители мне понравились. Да, поначалу жались, опасливо поглядывая на начальство, но потом, глядя на разошедшихся приказчиков, и сами осмелели. Так что до моих ушей дошли не только обиды на индейцев, но и сведения о притеснениях работников компании от своего же руководства. По всей видимости жизнь на фронтире не могла не приучить людей к известной самостоятельности и независимости в суждениях. В Центральной России большинство мужиков на любое обращение правительства и бар только угрюмо молчат, а здесь…

В результате совещания был выработан черновой план. Во-первых, принимавших участие в нападении на Ново-Архангельск тлинкитов надо примерно наказать, ни в коем случае не позволяя вырваться с острова. Всех уличенных в злодеяниях, а также организаторов казнить, прочих в зависимости от степени виновности подвергнуть порке. Все участвовавшие в набеге племена обложить штрафом и потребовать выдачи аманатов, чтобы гарантировать их лояльность.

Во-вторых, потребовать немедленное и безусловное освобождение всех попавших к индейцам в плен. А в дальнейшем любую попытку захвата любых подданных Российской империи в рабство, неважно русских, креолов или крещеных аборигенов, трактовать как объявление войны и пресекать с максимальной жесткостью.

В-третьих, в соответствии с манифестом государя-императора Александра II об отмене крепостной зависимости объявить рабство на всей территории Русской Америки окончательно и бесповоротно упраздненным, а всех зависимых от своих тойонов калгов немедленно освободить. Всякий же, кто посмеет воспротивиться этому, будет объявлен вне закона.

Когда наконец все животрепещущие темы, не исключая обид местных жителей и служащих на руководство компании, были обсуждены, осоловевшие от обилия информации (и выданной с кораблей горячей пищи) обыватели разошлись по уцелевшим домам, гадая про себя, точно ли их жизнь переменилась, или пройдет немного времени и все снова вернется на круги своя.

— Какое-то у вас озабоченное выражение лица, Владыко, — внимательно посмотрел я на архиепископа. — Что-то не так?

— Не то, чтобы не так, ваше императорское высочество. Просто я думаю о последствиях манифеста. Вы думаете, калгов имеют только здешние тойоны и их приспешники? Коли так, должен вас разочаровать. Многие русские и креолы здесь на Аляске, а также в других владениях Российской короны беззастенчиво холопили местное население, несмотря на правительственные указы, прямо воспрещающие это. Думаете, эти люди так просто откажутся от своих привычек?

— Я думаю, Владыко, что, если ничего не делать, так ничего и не изменится! Да, будут роптать, прятать рабов по дальним заимкам или выдавать за наёмных рабочих, чье положение, к слову сказать, иной раз может быть куда хуже рабского. Ничего, как говорят у нас в народе, — терпение и труд все перетрут. Но, как бы то ни было, освобождение здешних калгов от зависимости, за которое они будут обязаны российской администрации, я полагаю делом весьма важным и безотлагательным.

— Хорошо коли так…

— Кстати, есть вещь, которую я хотел обсудить с вашим преосвященством, скажем так, более приватно. Как обстоит дело с продвижением православия на территориях вашей епархии вообще и Русской Америки в частности?

— Трудно, Константин Николаевич, — не удержался от тяжкого вздоха архиепископ. — Если алеут мы привели к вере Христовой, то колоши в большинстве своем упорствуют и предпочитают оставаться во тьме язычества. Сами видели, что за народ…

— Видел. Но не кажется ли вам, что сейчас удобный момент?

— Боюсь, что не совсем вас понял…

— Все вы поняли, Владыко. У нас скоро появится много пленников, среди которых вы могли бы нести слово Божие и обещать проявившим благоразумие волю. Затем, почему бы вам не крестить местных рабов, чтобы гарантировать им таким образом защиту закона от посягательств на свободу от бывших владельцев? Наконец, аманаты. Нужно брать детей тлинкитских тойонов и устроить для них школу. Учить счету, письму, какому-нибудь ремеслу и… истинной вере!

— Остановитесь, ваше высочество, — твердо покачал головой архиепископ. — Закон твердо воспрещает насильно крестить инородцев.

— Разве вырвать людей из рабства и тьмы суеверий — это насилие?

— Вы хотите посоревноваться со мной в софистике?

— Я хочу, чтобы православная церковь в вашем лице очнулась от вековой спячки и занялась делом. Вы сами слышали жалобы здешних обывателей на притеснения начальства, невыплату жалования и прочие злоупотребления. Что лично вы сделали, чтобы помочь несчастным?

— Но что я могу? — растерялся Иннокентий. — Мы сами во всем зависим от здешнего руководства…

— То, что вы их боитесь, понятно, — покивал я, после чего поднял взгляд в затянутое облаками небо. — А Его вы боитесь?

Между тем успевшие сбежать из-под Ново-Архангельска, но так и не сумевшие прорваться на материк тлинкиты начали осознавать, что попали в ловушку. На суше их теснили отряды морских пехотинцев и примкнувших к ним местных охотников, на воде караулили военные корабли и вооруженные паровые катера. Некоторые, конечно, пытались вырваться со ставшего западней острова под покровом темноты, однако довольно светлые ночи, бывающие обыкновенно на этой широте летом, не оставили им никаких шансов. Посчастливилось разве что нескольким особо искусным пловцам, сумевшим преодолеть пролив вплавь и разнесших новость о небывалом погроме колошей по всей Аляске.

Остальные же несколько дней бросались то в одну, то в другую часть острова, нередко попадая под обстрел шрапнелями, после чего их вожди попытались вступить в переговоры. И первое, что увидели подобравшиеся к Ново-Архангельску посланцы колошей, был болтающийся в петле тойон клана Нанъяайи Кау.

А еще бросались в глаза огромные боевые корабли в гавани, большое количество солдат и вооруженных моряков. Невиданные ранее аборигенам пушки, способные выпускать целую сотню свинцовых пуль за раз и выкашивать индейских воинов десятками. И стоящие в заливе корабли, пушки которых, как оказалось, могут держать под обстрелом почти всю береговую линию острова, не давая желающим его покинуть укрыться от безжалостного огня.

[1] Напомним, магазинами в эту эпоху называли склады.