Карьера, в том числе и военная, не всегда зависит от честной и беспорочной службы. Иной, бывает, добросовестно тянет лямку, ни от какого дела не отказывается, труса под вражескими пулями не празднует, а чины, что называется, нейдут! Другие же, смотришь, ничего путного не сделали, просто понравились начальству или угодили в посланную на высочайшее имя победную реляцию, отчего грудь в крестах и звездах, а со временем еще и орлы на эполетах. Но что еще хуже, когда прежде все хорошо, но потом в важный момент замешкался и вся карьера коту под хвост. Что причиной и виной всему? Судьба? Случай?

Так рассуждал, стоя на шкафуте своего корабля, молодой, двадцатипятилетний капитан-лейтенант Владимир Николаевич Брылкин, кляня себя за короткую заминку при получении приказа от его императорского высочества. Великий князь, очевидно, решил, что командир «Бульдога» опасается разделить судьбу небезызвестных Хвостова с Давыдовым и не верит в его покровительство. Между тем Константин Николаевич еще ни разу не давал повода усомниться в своем покровительстве морякам, всякий раз вставая на их сторону во время возникновения дипломатических и иных недоразумений. В петербургском обществе поговаривали даже, что ему самый последний матрос дороже любого генерала, не говоря уж о статском!

Вот и сейчас он не задумываясь велел написать приказ и скрепил его августейшей подписью и личной печатью. В случае любого разбирательства этот документ надежно убережет Брылкина от неприятностей, но… получается, что он усомнился в своем генерал-адмирале? Неудивительно, что присутствовавший при разговоре Шестаков наградил командира «Бульдога» выразительным взглядом и только что пальцем не покрутил у виска, дескать, дурак ты, Володенька свет Николаевич! И ведь прав. Константин Николаевич этой минутной слабости не забудет, а если и забудет, найдется кому напомнить!

Между тем деловито шлепавший плицами «Бульдог» осторожно пробирался в водах оказавшегося весьма сложным в плане навигации пролива Лаперуза. Обилие подводных скал и мелей, сильное течение, а также частые туманы сильно затрудняли плавание, но тем не менее бывший британский шлюп сумел выйти в Охотское море и уже через пару дней оказался у Итурупа.

Судя по имевшимся картам, на острове имелось два постоянных и несколько временных поселений японцев, самое близкое из которых располагалось в заливе Доброго Начала и по-японски именовалось «Найбо». При виде русского военного корабля японцы всполошились и попытались укрепиться в своем форте, если, конечно, так можно было назвать рыбацкую деревушку, окруженную покосившимся частоколом. Военного гарнизона там, разумеется, не было. Однако сами самураи схватились за оружие и всем своим видом давали понять, что настроены сопротивляться до последней крайности.

Попытка послать парламентера не увенчалась успехом, поскольку подданные Микадо не пожелали вступать в переговоры и открыли огонь.

— На нет и суда нет, — хмыкнул Брылкин. — Огонь!

Давно заряженные бомбические пушки не заставили себя ждать, и на вообразившую себя замком деревушку обрушился огненный смерч. Первый же залп разворотил окружавший ее тын, проделав довольно широкий пролом, а также поджег самое большое здание, оказавшееся синтоистским храмом. Еще два превратили Найбо в руины, похоронив под их обломками большую часть защитников. После чего высадившиеся на берег матросы абордажной команды во главе с мичманом Сарычевым взяли в плен оставшихся в живых оглушенных и деморализованных самураев.

Собрав немногочисленные трофеи и не забыв прорубить днища вытащенных на берег сампанов, русские продолжили поход и уже к вечеру вошли в Курильский залив, на берегу которого в устье реки Курилка располагалась деревня Санэ. В отличие от Найбо там были не только храм и несколько сараев, но даже несколько больших жилых домов, один из которых можно было с натяжкой назвать административным. Во всяком случае, там проживал доверенное лицо главы клана Сэндай (также известное как Датэ), оказавшийся человеком разумным.

Возможно до него донеслись звуки выстрелов, уничтоживших Найбо, а быть может он уже имел случай познакомиться с оружием «длинноносых варваров», но почтенный Кэйсукэ-сама не стал лезть в бутылку и демонстрировать воинский пыл. Напротив, он принял русских парламентеров со всем возможным радушием, и узнав, что от него требуют немедленно убраться с острова, изъявил желание лично отправиться на «Бульдог», чтобы выяснить причину подобной немилости.

В отличие от прочих японцев, встреченных русскими на Курилах, выглядевших откровенными оборванцами с замашками бандитов, господин Кэйсукэ Сюсаку был одет вполне прилично и вел себя соответственно. Прибыв на русский корабль, он почтительно поприветствовал его командира, осведомился о здоровье русского императора, показав тем самым, что знаком с обычаями европейцев. Более того, он недурно владел французским, что позволило обойтись без переводчика.

— Почтительно прошу у почтенного господина Брылкина прощения, — по-японски витиевато строил свою речь самурай, — но чем вызвана ваша враждебность? Насколько я знаю, между нашими странами теперь нет военных действий.

— Увы, господин Кэйсукэ. Ваши соотечественники имели дерзость напасть на брата русского императора и тем самым навлекли на себя и на вашу Родину его гнев.

— Какая невероятная глупость! — лицо японца осталось бесстрастным. — Надеюсь, сиятельный принц не пострадал?

— К счастью, нет.

— Передайте ему мое глубочайшее почтение.

— Непременно. Однако, прежде мне нужно получить ваш ответ.

— Согласно действующим на данный момент договорам, мы имеем право находиться здесь и вести торговлю с местными племенами. Однако я понимаю гнев вашего принца и разделяю его негодование. Все что я могу, это просить вас проявить милосердие и не карать моих людей за проступки других. Позволено ли нам будет покинуть Итуруп?

— Данные мне инструкции совершенно не препятствуют этому. Вы со своими людьми вольны не только уехать, но можете также забрать личные вещи.

— Каким временем я могу располагать?

— У вас два часа!

— Помилуйте, но это решительно невозможно! Если бы дело касалось меня одного, я бы сел в лодку прямо сейчас и взялся за весло. Но под моим началом находятся люди, многих из которых теперь нет в лагере. Мне нужно время, чтобы их оповестить. Кроме того, далеко не все имущество принадлежит мне. Весьма значительная часть является собственностью моего почтенного дайме, и я не могу оставить его, чтобы не получить обвинения в небрежении своими обязанностями, после которых все, что мне останется, это совершить сэппуку!

— Что простите? — удивился Брылкин.

— Покончить с собой, –любезно оскалился господин Кэйсукэ. — Я понимаю, для вас европейцев это звучит дико, но таковы уж обычаи моей страны.

— Не думайте, что подобный исход доставит мне удовольствие, — пожал плечами капитан-лейтенант, — но данные мне инструкции требуют, чтобы вы уложились в один час. И как вы можете видеть, я и без того пошел на уступку.

— И я очень благодарен вам, но сборы дело небыстрое, поэтому продолжаю почтительно настаивать на отсрочке.

— Ну хорошо, — сдался командир «Бульдога». — У вас время до вечера.

— Ваше великодушие не знает границ, однако, боюсь, что и этого недостаточно. К тому же ночами в этих водах часто случаются сильные туманы, отчего вышедшие в море в подобный час рискуют никогда более не увидеть родных берегов. Наши сампаны далеко не так хороши, как ваши черные корабли. Поэтому позвольте задержаться нам до утра.

Первым побуждением Брылкина было решительно отказать. Но японец вел себя с таким достоинством, что поневоле возбудил сочувствие. К тому же доводы его были не лишены оснований, а его высочество прямо говорил о недопустимости излишней жестокости…

— Хорошо, — решил проявить он благородство. — Можете переночевать на берегу, но утром с первыми лучами солнца вам надлежит отправиться в путь!

— О большем я вас и не прошу, — изобразил почтительный поклон собеседник, после чего, продолжая улыбаться, направился к трапу.

— Что скажете? — поинтересовался, проводив его, Брылкин у старшего офицера лейтенанта Михаила Бирюлева.

— Испугался самурай, — легкомысленно хмыкнул тот.

— Не скажите, не похоже, чтобы он труса праздновал.

— Может и так, но против нас ему со своим голоногим воинством не выстоять. С мечом против пушки много не навоюешь. Да и мечи у них, прямо скажем, дрянь. Во всяком случае те, что привез Сарычев. Руками можно сломать-с.

— Все же распорядитесь выставить усиленный караул. Мало ли, какая блажь может прийти в головы подданных Микадо.

— Может в таком случае лучше было бы отойти мористее?

— Чтобы дать им разбежаться и утром не обнаружить на месте? Благодарю покорно!

К вечеру выяснилось, что японец не обманул. Откуда-то спустился туман, да такой плотный, что находясь на шкафуте было решительно невозможно разглядеть, что творится на носу шлюпа.

— Черт меня дернул согласиться на эту отсрочку! — вздохнул капитан-лейтенант, напряженно всматриваясь в окружающую их пелену. — До чего ж неспокойно на душе…

— Не извольте беспокоиться, ваше высокоблагородие, — почтительно заметил оказавшийся рядом боцман Семихватов. — Даже если японцы затеют какую-нибудь подлость, уж мы их встретим!

— Твоя правда, Михалыч, — кивнул командир. — И не с таким справлялись…

Говоря так, он нисколько не кривил душой против истины. В последнюю войну тогда еще мичман, а затем уже и лейтенант Брылкин вместе со своим командиром Павлом Истоминым принял участие во многих сражениях, о чем красноречиво свидетельствовали орден святого Георгия IV степени, «Владимир» с мечами и золотая сабля «За храбрость». В ставшей легендарной ночной битве у Красной Горки, а затем и в долгом, а главное счастливом на призы и победы крейсерстве по Атлантике он всякий раз показывал себя молодцом и к 25 годам смог дослужиться до капитан-лейтенанта, получив под свое начало отличный корабль. Везде ими командовал генерал-адмирал, и везде его оружие было счастливо…

— Зарядить орудия, — приказал он напоследок, после чего лично проследив за выполнением приказания, отправился к себе в каюту.

Отослав прочь вздумавшего было помочь раздеться вестового, он положил на стол рядом с собой револьвер и как был, прилег на походную кровать. Поначалу спать не хотелось совершенно, но затем усталость взяла свое и Брылкин забылся в беспокойном забытьи. Прошло не меньше четырех часов, когда он почуял что-то неладное и рывком привстал, как будто и вовсе не ложился. На первый взгляд, все было в полном порядке. Вокруг царила полная тишина, нарушаемая лишь ленивым плеском волн.

Взяв в руки револьвер, он осторожно вышел из каюты и тихонько поднялся на верхнюю палубу.

— Кто таков… — начал было стоявший в карауле матрос со штуцером с примкнутым штыком в руках, но узнав командира, сконфузился. — Виноват, ваше высокобродие!

— Ничего, Минкин, — отмахнулся, узнав его, офицер, обрадовавшись, что вахта бдит. — Все ли в порядке?

— Так точно!

— Не спится, Владимир Николаевич? — вышел из тумана старший офицер. — Мне признаться тоже… Вот вышел проверить…

— Вашь высокоблагородь, — вдруг как-то сдавленно прошептал вернувшийся на пост Минкин.

— Чего тебе?

— Гребут! — еще тише ответил тот, показывая пальцем за борт. — Тама!

— Что за вздор? — поморщился старпом, но потом прислушался и с удивлением согласился. — А ведь и в самом деле плеск весел.

Не прошло и минуты, как раздался стук ткнувшейся в борт шлюпа лодки, а еще через несколько секунд над планширем возникло лицо японца, в зубах которого был зажат нож, а волосы стягивала повязка. Увидев перед собой сразу трех русских, самурай застыл, чем и решил свою судьбу. Первым пришедший в себя Минкин сделал шаг вперед и от всей своей широкой души махнул прикладом. Короткий вскрик и шум от упавшего тела показал, что он не промахнулся, а еще через секунду у борта оказался Брылкин с револьвером и открыл беспорядочную стрельбу в видневшиеся очертания лодки.

— Тревога! — зычно крикнул старший офицер. — Свистать всех наверх!

Раздавшиеся затем крики, свист боцманских дудок, топот босых ног по трапам и палубе слился в одну сплошную какофонию, к которой скоро присоединились выстрелы. Сначала ружейные и револьверные, а затем и пушечные.

Надо отдать самураям должное. Отважившись на нападение, они действовали решительно и отважно. То с одной, то с другой стороны вокруг «Бульдога» то и дело возникали лодки, заполненные полуголыми, но при этом вооруженными людьми. Некоторых из них удалось уничтожить пушечными залпами, но другие все же сумели добраться до своей цели, и теперь на палубу шлюпа со всех сторон лезли японцы.

То тут то там начали завязываться рукопашные схватки. Нападавшие пытались рубить противника своими мечами и резать ножами. Матросы отвечали штыками, прикладами и абордажными палашами. Господа офицеры предпочитали отстреливаться из револьверов и лишь истратив все заряды, брались за сабли или кортики.

Примерно через полчаса все было кончено. Все сумевшие добраться до русского корабля оказались перебиты, остальные предпочли скрыться в тумане. И хотя взбудораженные схваткой моряки продолжали всматриваться в окружавшую их пелену, больше их никто не потревожил.

Утром туман понемногу рассеялся, и перед глазами Брылкина и его подчиненных предстал пустынный берег и брошенный японский лагерь. Самураи по всей видимости не ожидали разгрома, а потому не стали уничтожать свое имущество до боя. А после у них не осталось на это времени. Тем не менее раздосадованный обманом Кэйсукэ Сюсаку Брылкин распорядился обыскать окрестности, а когда поиски не увенчались успехом, велел собрать все самое ценное, а деревушку придать огню.

Следующим на его пути стал Кунашир. Постоянных селений японцев там не было, а обнаруженный временный лагерь рыбаков он недолго думая приказал разорить, а встреченные лодки топить, беря рыбаков и торговцев в плен. Таким образом, через три дня все южные острова Курильской гряды оказались совершенно очищены от японского присутствия, после чего Брылкин перешел ко второй части своего задания — наладить контакт с айнами.

Сделать это оказалось совсем не просто. Приученные японцами к покорности аборигены неохотно шли на контакт. И хотя погром прежних хозяев не остался ими незамеченным, завязывать отношения с русскими они не торопились. Помог делу случай. В одной из встреченных в море лодок помимо японцев оказались и айны, которых легко было опознать по более плотному телосложению и густым бородам. Убедившись в том, что аборигены не проявляют враждебности, их отпустили с миром, одарив напоследок всякой мелочевкой, захваченной у тех же японцев.

На другой день к русским постам вышел благообразный старик, назвавший себя отцом освобожденных и знавший несколько слов по-русски.

— Как тебя зовут? — попытался разговорить его Брылкин, помогая себе жестами. — Вот я к примеру, — ткнул он себя в грудь, — Владимир.

— Владимир, — показал на него пальцем старик. После чего ткнул им же в себя. — Ширамба!

— Что ж, господа, начало положено, — облегчённо вздохнул командир «Бульдога». — Много ли на острове твоих сородичей?

— Много! — неожиданно быстро понял его айн и сделал характерные движения обеими пятернями, показывая десятки.

— Тридцать и еще шесть душ? — интерпретировал его знаки офицер. — Целая деревня…. А есть ли у вас старейшины? Я спрашиваю, кто у вас старший?

— Ширамба! — абориген снова ткнул себя пальцем в грудь и горделиво приосанился.

— Что ж, будем надеяться, что ты верно меня понял. В таком случае, слушай меня внимательно. Мы воюем с японцами! — показал ему на разгромленный лагерь Брылкин.

— Плохие люди! — кивнул старик.

— Вот-вот. И они, эти самые плохие люди, некоторым образом разбежались. А нам надо бы их поймать. Не могли бы твои сыновья помочь нам?

Разговор длился довольно долго, но в конце концов айны поняли, чего от них хотят русские и, кажется, решились им помочь. Во всяком случае, после этого они переловили всех прячущихся на острове японцев и выдали их Брылкину. Правда, не целиком. Впрочем, после сюрприза, устроенного господином Кэйсукэ Сюсаку, Брылкина вполне устраивали и головы. Айны же таким образом устраняли возможность мести со стороны южных соседей, если русские снова уйдут.

Знакомство с Ширамбой помогло завязать контакты со старейшинами других айнских родов. Благодаря чему через неделю удалось устроить нечто вроде торжественного собрания. Всего на Итуруп прибыло не менее двух десятков вождей вместе со своими близкими и даже женами. Вместо разоренного Санэ русские уже успели возвести настоящий острог с высоким тыном, за которым скрывались амбары и несколько изб.

Собравшись на расчищенной перед острогом площадке, айны настороженно поглядывали на новых хозяев их земли. В первых рядах на расстеленных на голой земле циновках устроились седобородые главы семейств. Главным из которых казался все тот же Ширамба, приодетый ради торжественного случая в подаренные русскими моряками бушлат и картуз с лаковым козырьком.

За их спинами толпились мужики помоложе, вплоть до совсем уж безусых юнцов, а также несколько женщин, оказавшихся на взгляд русских моряков вполне миловидными, если бы губы некоторых не украшали вытатуированные усы.

— Господи, что за нелепость? — не удержался от возгласа один из гардемаринов по фамилии Полев.

— Это, мон шер, отличительная особенность замужних дам, — охотно пояснил ему Сарычев, чаще других бывавший на берегу во время десантов и потому считавшийся почти экспертом. — Девицы же подобного «украшения», к счастью, лишены, в связи с чем достаточно привлекательны.

— Но к чему такое варварство? — никак не мог успокоиться гардемарин. — Зачем женщине усы!

— Отчего же варварство? — улыбнулся любивший подшучивать над молодежью мичман. — Как по мне, весьма удобно. Сразу видно, что замужняя дама перед тобой или барышня.

— К тому же, наши дамы, — хмыкнул стоящий рядом с ними штурман Казаринов, — со временем также обзаводятся подобной особенностью, обходясь разве что без татуировок!

Ответом ему был дружный смех моряков, смолкший только после того, как на господ офицеров бросил сердитый взгляд Брылкин. Командир «Бульдога» внимательно осматривал пришедших к нему на встречу айнов, отмечая про себя особенности их поведения и внешности.

На первый взгляд их мужики, имевшие, к слову сказать, куда более крепкое телосложение, чем покорившие их японцы, выглядели совершеннейшими дикарями. Густые нечёсаные волосы и бороды придавали им откровенно разбойничий вид, и лишь присмотревшись, можно было отметить мягкое выражение лиц и доверчивый блеск ярко-карих глаз, смотрящих на очередных пришельцев с искренним любопытством и безо всякой враждебности.

— А ведь если их отмыть, постричь и побрить, — неожиданно для себя самого заметил он, — могли бы получиться недурные матросы! Сильные и дисциплинированные… хотя абордажников лучше набирать из колошей. Эти уж больной спокойны!

— Что? — переспросил поднявшийся со своего места и вставший рядом с офицером Ширамба.

— С этого дня острова Кунашир, Шикотан, Итуруп, Сахалин и все айны, обитающие на них, становятся подданными русского императора! — громко начал Брылкин, после чего кивнул добровольному толмачу, переводи, мол.

Ширамба как мог объяснил своим сородичам смысл слов русского офицера. Те в свою очередь внимательно выслушали, ни словом, ни жестом не выразив ни согласия, ни возражений.

— А сейчас пусть главы семейств подойдут и от имени своих сородичей принесут присягу на верность его величеству! — продолжил капитан-лейтенант и, видя совершеннейшее равнодушие айнов, добавил. — После чего получат щедрые подарки!

Речь о подарках пришлась аборигенам по вкусу. Так что вскоре под чтение молитв корабельным священником иеромонахом отцом Сергием и завывание найденного ради такого случая шамана старейшины присягнули белому царю, после чего им торжественно вручили специально прихваченные ради такого случая обшитые золотым галуном кафтаны и столь же нарядные фуражные шапки, именуемые почему-то в официальных документах капорами. Кроме того, айнам раздали часть захваченного у японцев имущества, главным образом тканей, а также продовольствия.

А вот от трофейного оружия практически все они отказались, очевидно, опасаясь возвращения прежних хозяев. Единственным исключением оказались сыновья Ширамбы. Но им помимо японских ножей и сабель вручили охотничьи ружья с изрядным запасом пороха и свинца.

— Совсем их японцы запугали! — покачал головой Брылкин, нисколько не обманывавшийся насчет полученной сегодня присяги. Однако, как говорится, лиха беда начало. В конце концов, в его силах сделать так, чтобы японцы на некоторое время совсем забыли сюда дорогу.

— Куда теперь? — осведомился старший офицер после возвращения командира на борт. — Присоединимся к его высочеству?

— Нет так быстро, — покачал головой командир. — В инструкции генерал-адмирала четко сказано, что в случае враждебных действий японцев нам надлежит перенести военные действия на Эдзо!

— Владимир Николаевич, я вполне согласен, что этот самый господин «как его суку»…

— Кэйсукэ Сюсаку!

— Вот-вот. Этот господин — изрядная свинья. Но стоит ли?

— Стоит!

— Как прикажете-с…