Бывают такие мгновения, после которых жизнь делится на до и после. Если до первого выстрела я честно намеревался попытаться решить дело миром или по крайней мере обойтись без ненужных смертоубийств, то теперь…

— Взять! — коротко приказал я, показывая на японцев.

— Есть! — осклабился Воробьев, делая знак своим горлорезам.

Рядом со мной почему-то оказался Зеленой, но потом я понял, что он просто попытался загородить собой Николку.

Несмотря на то, что японцы явно готовились к разного рода неожиданностям, оказать сколько-нибудь сопротивление у них не получилось. Излишнее человеколюбие никогда не было отличительной чертой бывших морских пехотинцев из моей охраны, а теперь, после того, как противник первым обнажил оружие и попытался убить генерал-адмирала…

Через минуту все, кто не догадались сразу сложить оружие, отправились в лучший мир или куда там отправляются погибшие в бою самураи. Единственными исключениями оказались глава этих японцев, имени которого я так и не запомнил, старик Тамура и сопровождавший его мальчишка. Последний, к слову, выказал немало мужества, бросившись в драку, и даже попытался пырнуть одного из матросов своим ножом, но, получив пару затрещин, совершенно успокоился и теперь с обиженным видом сидел рядом со своим престарелым наставником.

Первым моим побуждением было приказать перебить всех пленных, но присутствие Николки и этого самого мальчишки удержало меня от бессмысленной жестокости. В конце концов, нам нужны свидетели, что японцы начали первыми.

— Господи Боже, что же теперь будет? — потеряно пробормотал Гошкевич, очевидно, решивший, что его дипломатической карьере пришел конец.

— Ничего сверхординарного, любезный Иосиф Антонович. Вы же сами рассказывали мне об инциденте Давыдова-Хвостова…

Ровно пятьдесят лет тому назад тщетно пытавшийся выстроить хоть какие-то отношения с японцами граф Резанов окончательно пришел к выводу об их полной недоговороспособности и решился на отчаянные действия. Два военных корабля под командованием лейтенанта Хвостова и мичмана Давыдова отправились к берегам Сахалина и Курильских островов, чтобы силой выдворить оттуда японцев, показав заодно силу России. Это были ставшие впоследствии благодаря гению Рыбникова и Вознесенского знаменитыми «Юнона» и «Авось».

Русские моряки тогда в точности выполнили его приказ и уничтожили японские поселения вместе с кораблями, захватив при этом солидную добычу.

Однако никакой пользы отечеству эта смелая акция не принесла. Граф Резанов, возвращаясь в Россию, умер, а власти поспешили откреститься от их действий, объявив оные самовольными. В результате храбрые офицеры угодили под суд, а дипломаты перешли к своей любимой стратегии умиротворения. Не помогло даже заступничество влиятельного Державина, посвятившему этим событиям прочувствованную оду.

Самыми пострадавшими в той истории оказались айны. Угнетение со стороны обнаглевших от русской уступчивости самураев вынудили их поднять восстание, подавленное с совершенно исключительной, даже для тех отнюдь не вегетарианских времен жестокостью. И кажется, сейчас у меня есть возможность исправить сделанную тогда ошибку.

— Нижайше прощу ваше императорское высочество меня простить, — собрался с духом Гошкевич. — Но подобный инцидент вряд ли поспособствует установлению дружественных отношений с правительством Бакуфу. Японцы не тот народ, на который можно давить открытой силой…

— Расскажи об этом коммодору Перри! — хмыкнул я. — Вот он посмеется… Но прежде попытайся расспросить айна об обстоятельствах его захвата и прочих событиях. Сдается мне, мы узнаем много интересного!

— Как вам будет угодно, — скорбно вздохнул бывший драгоман и начал задавать вопросы все еще пребывающему в прострации пленнику.

Тот понемногу отошел и поведал свою грустную историю…

Атуй Оки был старейшиной в небольшой деревушке айнов неподалеку. Он и его соплеменники давно вели торговые дела с японцами и не то чтобы были довольны, но до сей поры их особо не притесняли. Но во время последнего торга айны и японцы не сошлись в цене, но вроде бы разошлись мирно. Однако следующей же ночью самураи напали на их деревню, убили нескольких мужчин, а старейшину и его дочь притащили с собой, причем Чиниту изнасиловали на его глазах, чтобы показать, кто на Сахалине хозяин. После этого совершенно деморализованного айна ожидала неминуемая казнь, но тут на Сахалин прибыли мы…

Тем временем на берегу появились новые действующие лица, главным из которых оказался командир сопровождавшего нас фрегата Иван Алексеевич Шестаков. Не знаю, услышал ли он выстрелы или просто обладал феноменальной чуйкой, но мы еще толком не приступили к допросу пленных, как он оказался рядом.

— Ваши императорские высочества целы? — озабоченно посмотрел он на нас с Николкой.

— Слава Богу.

— Никто из негодяев не сумел бежать?

— Не успели, — вполголоса, но достаточно отчетливо хмыкнул Воробьев.

— Что ж, уже хорошо. Полагаю, ни у кого нет сомнений, что столь дерзкое нападение на августейшую особу и наместника Российского императора не может остаться безнаказанным? — вопросительно обвел он всех присутствующих, отдельно задержавшись на Гошкевиче.

— Вы собираетесь начать войну? — вздохнул тот, очевидно понимая, что ничего уже не изменить.

— Только если понадобится, — кротко ответил я, но кажется, это показное «миролюбие» никого не обмануло.

— Надо немедленно пройтись по всем береговым факториям японцев и уничтожить их! — тут же предложил Шестаков. — Здесь на Сахалине, Курилах, а также на Матмай. [1]

— Эдзо⁈ — округлил глаза драгоман. — Но это же Япония!

— Для выполнения подобного задания нужен решительный офицер, который не будет разводить сантименты, — продолжал, не обращая внимания на совершенно ошеломленного дипломата, Шестаков. — Я бы сам взялся, однако полагаю, что «Генерал-Адмирал» должен остаться для сопровождения «Великого князя Константина». Мы не можем более рисковать жизнью и здоровьем его императорских высочеств!

Стоило ему договорить, как мы, не сговариваясь, посмотрели на сопровождающий нас трофей недавней войны — колесный шлюп «Бульдог».

— Брылкина ко мне! — велел я.

Бессменный командир бывшего британского шлюпа прибыл на берег примерно через полчаса. Шестаков вкратце описал ему случившееся, после чего без обиняков заявил.

— Вам и находящемуся под вашим началом кораблю надлежит в кратчайшие сроки очистить берега Сахалина и Курильских островов от японского присутствия!

— Какие меры я могу принимать для выполнения задания? — вопросительно посмотрел на меня офицер.

— Любые! — не задумываясь ответил я. — Японцы первыми начали враждебные действия и должны понести наказание.

— Это война?

— Пока нет, — после недолгого раздумья ответил я. — Если подданные Микадо не будут проявлять враждебности и согласятся покинуть острова мирно, нам тоже не следует действовать с излишней жестокостью. Однако любая попытка сопротивления должна караться немедленно и беспощадно!

Судя по сомнению в глазах капитан-лейтенанта, формулировка приказа мне не удалась. К тому же судьба Хвостова и Давыдова не была ни для кого секретом. Поэтому я приказал Гошкевичу взять перо и бумагу и принялся ему диктовать.

«Капитан-лейтенанту Брылкину надлежит совершенно очистить от японского присутствия нижеозначенные острова: Сахалин, Кунашир и Итуруп. Не останавливаясь в случае надобности перед любыми мерами, который тот сочтет уместными и необходимыми. В случае продолжения враждебных действий со стороны японцев он имеет право перенести военные действия на Эдзо или любой иной остров здешнего архипелага. Дано 6 сентября 1857 года. Дальневосточное наместничество. Корсаковский пост. Подписано собственноручно его императорским высочеством Константином Николаевичем».

Что интересно, писчие принадлежности у драгомана нашлись, а вот бумагу пришлось взять японскую из числа трофеев. Подписав получившийся документ и скрепив печатью, я протянул его Брылкину.

— Держи, Владимир Николаевич. С эдаким мандатом ты от любого суда отобьёшься!

— Нижайше прошу прощения, но я вовсе не сомневался в словах вашего императорского высочества, — смутился командир «Бульдога». — А если и задумался, то лишь для того, чтобы решить, как лучше выполнить поручение!

— Я так и думал. А теперь ступай… Да, чуть не забыл. На всех островах при встрече с местными жителями и прежде всего айнами обходись с ними со всей возможной ласковостью и попытайся разъяснить, что они подданные Российского императора и во всякое время могут рассчитывать на его защиту от японцев и любых других иностранцев! Понял ли?

— Так точно! Разрешите выполнять?

— Ступай, Брылкин, я на тебя рассчитываю!

Проводив покинувшего нас капитан-лейтенанта, мы вернулись к более насущным делам. В данном случае подсчету трофеев. Помимо оружия и небольших запасов пороха, причем и то и другое оказалось весьма низкого качества, нам достались значительные запасы соленой и вяленой рыбы, пушнины, а также циновок и других товаров, производимых айнами на продажу. Для обмена у японцев оставалось пару сотен или около того пудов риса, ткани и кое-какие инструменты.

— Что будем со всем этим делать? — поинтересовался Шестаков, с любопытством рассматривая один из доставшихся нам мечей. — Какое все-таки дурное железо!

— Ну а что ты хочешь? — хмыкнул я. — Рудных месторождений у них нет, а с речной и болотной руды ничего лучшего не сделать.

Ответом мне был немного удивленный взгляд Ивана Алексеевича, дескать, вашему-то высочеству откуда сие знать?

— Что же до трофеев, — поспешил перейти на другую тему, — поступим следующим образом. Надобно собрать здешних старейшин, объявить им о смене подданства и вообще, так сказать, общественной парадигмы. После чего щедро одарить, в том числе и тем, что взяли у японцев. Ну а остальное используем для собственных нужд.

— Рыба здесь недурна, — кивнул тот. — Смею полагать, ни матросы, ни господа-офицеры не откажутся.

— Да, только пусть ее прежде осмотрят судовые врачи. А то мало ли…

— Разумно!

Тем временем наши подчиненные продолжали обживать пост. Тела погибших без излишних церемоний предали земле, кровь вымыли или засыпали песком. Строения починили, подняв над ними русские флаги. Бело-сине-красный коммерческий и военно-морской с Андреевским крестом. Временным комендантом Корсаковского поста был назначен мичман Назимов, в подчинение которому придали два десятка вооруженных матросов. Сампан сначала думали пустить на дрова или даже утопить, чтобы не мозолил глаз, но потом решили оставить в качестве разъездной лодки.

Найти здешних жителей оказалось не так просто. Перепуганные за последние годы айны неохотно шли на контакт, по всей видимости опасаясь мести японцев. Но тут нам на помощь пришел спасенный Атуй Оки. Успевший прийти в себя старейшина попытался донести до своих сородичей, что белокожие пришельцы вовсе не жестоки и могут защитить их от японцев. Не знаю, были ли его слова убедительны, но несколько десятков представителей местных племен все-таки пришли к нам на переговоры.

Ради будущих хороших отношений всех их одарили согласно занимаемому положению в обществе. Старейшинам повесили на грудь позолоченные медали с двуглавым орлом на одной стороне и профилем императора на другой и подарили роскошные по здешним местам кафтаны с золотыми позументами и блестящими пуговицами. Молодые мужчины получили по добротному топору и ножу. Кроме того, всех их наделили небольшими отрезами ткани, отдельно указав, что это предназначается для их женщин.

Что характерно, попытка наделить их трофейными катанами или ружьями провалилась. Никто из аборигенов японское оружие не взял, очевидно, опасаясь мести бывших владельцев. Ответные дары были небогаты. Все та же пушнина, какие-то немудреные изделия из тростника и перьев хищных птиц. Некоторые, впрочем, показались достаточно любопытными, отчего я распорядился отправить их на наш пароход, рассчитывая со временем передать этнографам для изучения.

Церемонию награждения сопроводили салютом из винтовок и пушки. Причем, если ружейные выстрелы не произвели на аборигенов никакого впечатления, то после орудийного залпа все они дружно повалились на колени и не смели подниматься, пока не дождались позволения.

— Отныне вы, — объявил им руководивший церемонией Шестаков, — являетесь подданными русского царя, и никто не смеет обижать вас. Если кто-то осмелится на такое дурное дело, можете смело обращаться к нам за защитой!

Затем Гошкевич перевел его речь на японский, с которым айны более или менее были знакомы. Те довольно безучастно покивали, очевидно не совсем понимая, о чем идет речь или же, что быстрее, не слишком доверяя словам оратора.

— Спроси, возможно, у кого-то есть просьбы или жалобы? — велел я Гошкевичу.

— Когда вы уйдете? — вдруг на пусть не совсем чистом, но вполне понятном русском языке спросил один из старейшин.

— Что? — растерялся Шестаков.

— Я спрашиваю, когда вы уйдете?

— Мы не уйдем!

— Однако вы всегда уходите, — покачал головой старик. — А мы остаемся одни против южан.

— Как тебя зовут? — громко спросил я.

— Что тебе до моего имени, чужеземец? — скорбно вздохнул тот. — Родители звали «Бикки», что означает лягушка. Потом, когда их убили южане, мне дали взрослое имя — «Экасиба» — «Тот, кто может делать дела». А лет десять назад бородатый человек в черной одежде с крестом на груди завел меня в воду и назвал Никифором. Но когда русские покинули остров, японцы стали звать меня «Сэтаси». Ты знаешь, что такое «сэтаси»?

— Нет.

— А вот японцы, похоже, знают. Потому что это собачье дерьмо!

— Послушай меня, старик. Меня зовут Константин и я — брат русского царя. Даю тебе слово, что пока я жив, японцы не будут хозяйничать на этой земле. Мы не уйдем и будем защищать ее как свою собственную!

— Вам тоже нужна эта земля… а чем вы лучше японцев?

— Хотя бы тем, что будем честно платить за ваш труд и защищать от насилия. А еще мы дадим каждому из вас, кто пожелает, возможность сражаться с оружием в руках вместе с нами. Больше вас не будут безнаказанно грабить, унижать, а ваших женщин насиловать. Это мое слово.

— Что ж, если так, то хорошо.

[1] Матмай — так называли русские Эдзо (Хоккайдо) в 18 и первой половине 19 веков.