С давних пор Сибирь и Дальний Восток слывут в нашем богоспасаемом отечестве местом, куда хорошо ссылать неблагонадежный элемент. Бунтовщиков, уголовников, сектантов, чтобы те не портили жизнь правительству, а также добропорядочным обывателям в европейских губерниях.

Поэтому среди здешних жителей легко встретить потомков ссыльных поляков, пленных шведов, сподвижников протопопа Аввакума и сподручных Ваньки Каина. В принципе, ничего необычного в этом нет. Французы высылают своих преступников в Кайену, британцы превратили в каторгу целый континент, да и испанцы посылали в Новый Свет не только безземельных идальго и проповедников.

Считается, что со временем потомки бандитов и пленников понемногу успокоятся и приживутся, превратившись в если и не благонравных, то вполне законопослушных селян. Что ж, со временем возможно так и будет, вот только я возглавляю окраины государства Российского здесь и сейчас. В связи с чем передо мной проблема.

Штрафники из батальонов внутренней стражи, которых какая-то премудрая голова в Петербурге сочла за благо записать в казаки и отправить от греха подальше на край ойкумены, под мое же начальство. Пока их вроде немного, всего пара тысяч, но даже это уже слишком по местному малолюдству. Не успели первые из них появиться в Николаевске-на-Амуре, как тут же участились случаи грабежей, краж и пьяных дебошей.

— И сколько всего штрафников нам пришлют? — мрачно поинтересовался я у Муравьева, выслушав доклад об очередном непотребстве.

— Не менее десяти тысяч, ваше высочество, — развел руками тот. — А скорее всего, все пятнадцать!

— То есть добрая половина местного населения в самом скором времени будет состоять из потенциальных преступников, лишенных должного надзора?

— Я бы не стал говорить столь категорично. Смею надеяться, что большая часть из штрафных сможет со временем остепениться и найти себе достойное занятие.

— Свежо предание, да верится с трудом! Что думаешь делать?

— Есть одна идея, которую я бы хотел представить на благоусмотрение вашего императорского высочества.

— Излагай.

— Собственно говоря, вы о ней уже слышали. Поскольку высочайшим повелением эти люди приписаны к казачьему сословию, было бы полезно разделить их и приписать к отдельным станицам. Проживая в которых, они бы постепенно приучались к труду и службе, усваивая заодно казачьи традиции.

— Ты сам-то в это веришь? — фыркнул я. — Наши переселенцы и без того на голодном пайке сидят, чтобы им на шею вешать еще новых дармоедов! Сам посуди, казаки на службе, а дома с их бабами эти, с позволения сказать, помошнички. Далеко ли до греха?

— А что мы еще можем? — развел руками губернатор, после чего бросил на меня быстрый взгляд и осторожно добавил. — Разве что отправить их на Сахалин?

На первый взгляд, решение было перспективным. Добыча столь необходимого нам угля требовала рабочих рук, которые вроде бы есть. К тому же остров так или иначе надо осваивать. С другой стороны, стоит сослать туда преступников один раз, это весьма скоро может превратиться в традицию, и прекрасный Сахалин, как и в моей истории, станет жуткой каторгой.

— В прошлом 1856 году флотские уже основали первое зимовье на Сахалине близ мыса Дуэ, — продолжал Муравьев. — Время до зимы еще более чем достаточно. Успеем построить казармы и магазины. Приставим строгого командира, да хоть бы того же Маркова, и в самом скором времени получим уголь.

— Твоими бы устами, да мед пить. Помяни мое слово, при первой же возможности эти мерзавцы ударятся в бега, а чтобы прокормиться, примутся за грабежи местных!

— Либо здесь, либо там, — хмуро посмотрел на меня губернатор.

— Вот же проклятье! — поморщился я. — Но видимо другого выхода нет. Хотя…

— Что? — насторожился Муравьев.

— Ничего, — покачал я головой. — Так, пустые мысли…

Мысль на самом деле такой уж пустой не была. Еще третьего дня рассматривая карты, я наткнулся на одно название, показавшееся мне смутно знакомым. Река Желтуга. Причем, так она была обозначена лишь на одной карте, а на остальных приток именовался по-китайски — «Мохе», любо вовсе оставался безымянным.

И лишь сегодня я вспомнил, чем она знаменита. Где-то там, лет примерно через тридцать, найдут золото, которое привлечет внимание авантюристов со всего света. Но главным образом наших и китайских. Золотодобытчики даже создадут там своеобразное государство — «Желтугинскую республику», для ликвидации которой Цинским властям придется провести настоящую военную операцию.

Почему бы, — подумалось мне, — не отправить ненадежный контингент туда, разом избавившись от потенциальных преступников, создав проблемы маньчжурам, получив заодно еще и золото, которого, как известно, много не бывает? Однако по здравому размышлению этот план пришлось отложить на потом. Блеск благородного металла может привлечь не только бывших штрафников, но и вполне добропорядочных граждан, заставив их бросить толком необжитые поля и пашни. К тому же такой сюрприз почти наверняка подвигнет Цинские власти начать переселение китайцев раньше, чем это было в моей истории. А это уж совсем никуда не годится…

— Хорошо, — кивнул я. — Самых одиозных отправим на Сахалин. Будем селить небольшими отрядами под строгим надзором. Пусть строят дома, рубят уголек, живут, так сказать, честным трудом. Если женятся на местных и обзаведутся хозяйством, будет совсем хорошо. Первую партию возьму с собой…

— Скоро отбываете? — понимающе посмотрел на меня Муравьев.

— Пора, Николай Николаевич. Сам понимаешь, зимовать здесь никакого резона нет. Уж больно дел много…

— В добрый путь!

Сбор штрафников не занял много времени, поскольку многие из них и без того уже находились на импровизированной гауптвахте, превращенной в сборный пункт. Остальных доставили в течении недели, после чего начали грузить в трюм «Великого князя Константина».

— Слушайте сюда, варначье! — без обиняков заявил новым «пассажирам» отвечавший за мою безопасность Воробьев. — Нянчиться с вами никто не собирается, поэтому во время перехода вести себя смирно!

— А то что⁈ — раздался дерзкий голос из неровного строя бывших штрафников. — Маршировать велите, али под ружье поставите? Порку-то, я слыхал, отменили…

Подельники острослова дружно загоготали, будто оказались на выступлении стэндап-комика. Ответом им был выстрел из непонятно как оказавшегося в руках поручика револьвера. С головы никак не ожидавшего подобного афронта шутника слетел продырявленный картуз, а на штанах расплылось пятно.

— Еще одна падаль откроет рот без команды, пристрелю как собаку и скажу, что так и было! — посулил притихшим штрафникам Воробьев.

— А я все никак не мог взять в толк, — задумчиво заметил присутствовавший здесь же Марков, — отчего вы непременно требовали, чтобы мои подопечные были построены в две шеренги?

— Чтоб друг за другом не прятались, — бесстрастно отозвался поручик.

— Да я уж понял. Пока не могу судить, действенно ли окажется ваше предупреждение, но что оно эффектно, никаких сомнений нет!

— На неделю хватит, а там уж и Сахалин.

— И то верно. Хотя должен заметить, что его высочество совершенно напрасно задался задачей искоренить телесные наказания. Готов ручаться, без них никакой дисциплины и порядка в наших диких землях не будет!

На это Воробьев, неоднократно в бытность свою нижним чином сводивший знакомство с линьками, отвечать не стал. А лишь велел вооруженным карабинами матросам смотреть в оба и дал команду начать погрузку.

— Костя, — тихо заметила отошедшая от иллюминатора Стася. — Так ли уж необходимо было отправить этих людей вместе с нами?

— Не бойся, дорогая, — поспешил ее успокоить. — Трюм, в котором их разместят, будет закрыт, а все люки надежно охраняться. В конце концов, у нас не так много времени и кораблей. Фрегаты Лихачева разошлись по всем Азиатским портам демонстрировать флаг. Торговцы разгрузились и ушли в поисках нового фрахта.

— Я вовсе не боюсь. То есть, боюсь конечно, но не за себя, я-то могу вовсе не выходить из салона, а за своих девочек. И, конечно же, Николку. Он в последнее время стал совершенно неуправляем и лазит где попало. Не хватало еще, чтобы оказался среди каторжников…

— Не преувеличивай. Несмотря на то, что опасения твои вовсе не беспочвенны, это все же не каторжники. Но насчет Николая ты, пожалуй, права. Совсем разболтался мальчишка…

— А ведь когда-то были времена, — вдруг позволила себе лирическое отступление обычно не склонная к ним великая княгиня. — Когда осваивать новые земли отправлялись лучшие…

— Это когда же?

— Да хотя бы в Древней Элладе! Согласись, как было бы славно, если бы колонизацией этих диких земель занялась наша молодежь, не успевшая растерять еще идеалов и пылкости души. Как много хорошего бы они сделали для этого края⁈

— Вот здесь бы они эту пылкость и растеряли! — хмыкнул я. — Что же до современников Перикла и Аристофана, боюсь, ваш учитель древней истории упустил кое-какие нюансы. Например о том, что добрая половина отправившихся открывать новые земли путешественников были изгоями из полисов, проигравшими своим соперникам в политической борьбе. Или же просто не принимавших царившие там порядки.

— Боже, какой ты все-таки скучный! И во всем видишь только дурное…

— Отнюдь. Разумное зерно в твоих рассуждениях есть, — задумчиво заметил я, припомнив ударные комсомольские стройки и тому подобные почины Советской власти, дававшие выход пассионарности всем, кто не успел растерять «пылкость и идеалы». — Вопрос в том, как эту самую «молодежь» привлечь?

Мыс Дуэ получил свое название от одноименной деревушки нивхов, обнаруженной и описанной еще во время первой экспедиции лейтенанта Бошняка. Именно здесь моряки поставили пост, задачей которого было охранять расположенное неподалеку месторождение угля. К сожалению, близостью к источнику топлива достоинства этого места заканчивались. Отсутствие сколько-нибудь удобной бухты, способной защитить корабли от ветров, вынудило нас заложить первый населенный пункт пятнадцатью верстами севернее, за мысом Жонкьер в устье небольшой речки, разделявшейся перед впадением в море на два рукава.

Нарекли его, как водится, в честь моего августейшего брата Александровском-Сахалинским. Причем первый камень в основание будущего города заложил ваш покорный слуга. Впрочем, пока это всего лишь пост, командовать которым назначен все тот же Марков, получивший от меня самые подробные наставления.

— Значит так, майор. Ты теперь на острове — верховная власть.

— Нижайше прошу прощения, но я капитан!

— Не спорь с начальством! Сказано тебе майор, стало быть майор!

— Покорно благодарю, ваше императорское высочество.

— Так вот, управляй новой колонией строго, но без излишней суровости. Местное население и вовсе привечай лаской. Любые насилия в их адрес пресекай самым безжалостным образом.

— И как же? — высоко поднял бровь не ожидавший подобного офицер.

— Если понадобится, вешай! Как говорится, высоко и коротко. Помимо штрафных оставляю тебе сотню солдат из линейного батальона и два десятка матросов с унтером. Твоя задача обеспечить добычу угля, а также строительство пристани, с которой его можно будет грузить. Глубина реки в устье вполне приличная, тут порт и устроишь.

— Все будет исполнено!

— Что касается наших с позволения сказать «казаков», тем, кто хорошо работает, давай послабления. Позволяй строиться и заводить хозяйство. Кто же трудиться не захочет, не мне тебя учить…

— Для хозяйства бабы нужны…

— Пусть местных сватают. Главное, чтобы по доброй воле. Узнаю про насилие, не взыщи, спрошу с тебя!

— Если все уйдут в поселенцы, кто же работать будет?

— Об этом не беспокойся. Будут еще люди. Кроме того, привезем настоящего геолога, пусть ищут, чем тут недра богаты…

Спустя день мы отправились дальше на юг вдоль берегов Сахалина. Обогнув мыс Крильон, прошли на восток проливом Лаперуза и оказались в широком заливе Анива, где находился один из первых наших постоянных постов на Сахалине — Корсаков. Увы, три года назад в связи с начавшейся войной его пришлось эвакуировать, но теперь нам пришло время вернуться…

— Смотрите-ка! — усмехнулся пошедший с нами в качестве лоцмана Бошняк. — Наш блокгауз еще стоит. Только вот флаги на нем теперь японские.

Обернувшись, я ожидал увидеть белое полотнище с восходящим солнцем посредине, но на самом деле над бывшим российским постом был поднят непонятный синий стяг на Г-образном древке, с эмблемой в виде перечеркнутого тремя вертикальными полосами круга.

— У японцев покуда нет общегосударственного флага, — пояснил мне присутствовавший рядом драгоман первого русского посольства в Японии Иосиф Антонович Гошкевич.

Человек непростой судьбы, происходивший из духовного звания уроженец Минска, добившийся трудом и прилежанием больше, чем многие родовитые дворяне с помощью связей. Начинал он с участия в двенадцатой духовной миссии в Поднебесной, в том числе и как естествоиспытатель, собравший, к слову сказать, весьма солидную коллекцию насекомых и бабочек, пополнившую запасы нашей Академии наук, и как специалист по восточным языкам.

В дальнейшем он принял горячее участие в работе дипломатической миссии князя Путятина, за что был отмечен нашим МИДом и назначен чиновником для особых поручений Азиатского департамента. Возвращаясь в Россию, угодил англичанам в плен, провел который, составляя первый Русско-Японский словарь и разговорник. Помогал ему в этом, к слову сказать, японец по имени Татибана (Масуда) Косай, спасенный русскими моряками от смертной казни у себя на родине. [1] А сейчас Гошкевич направлялся вместе с нами к будущему месту службы в Хакодате, ставшему по Канагавскому договору между САСШ и Японией одним из двух открытых портов.

— Стало быть, это стяг Токугава? — заинтересовался я, пытаясь рассмотреть изображение.

— Нет, что вы, ваше высочество. У клана Токугава флаг черный с золотом, в центре коего вписаны три стилизованных листа мальвы. А это флажок какого-то местного феодала, скорее всего Сэндай. Я, признаться, не слишком хорошо знаю их геральдику, чтобы говорить совершенно уверенно.

— Ничего страшного. Скоро мы все узнаем.

Надо сказать, наше появление вызвало среди японцев всплеск активности. Увидев корабли, они сначала начали суетиться, разгружать стоящее у берега судно, потом переоделись в доспехи и даже, кажется, зарядили единственную имевшуюся у них пушку.

— Кажется, эти господа готовятся к обороне? — хмыкнул я.

— Японцы вообще народ очень воинственный и подозрительный, — пояснил Гошкевич, как будто извиняясь за поведение самураев.

— Константин Николаевич, не послать ли к ним парламентеров? — осведомился Юшков.

— Зачем же парламентеров, если это наша территория? Признаться, я с большим удовольствием лично познакомлюсь с представителями этой древней цивилизации. Иосиф Антонович, собирайся. Нам в любом случае понадобится переводчик.

— Как угодно-с, — охотно согласился Гошкевич, с которым мы имели неоднократные беседы о нравах и обычаях страны Восходящего солнца.

— Отец, я с тобой! — тут же подал голос Николка.

— Хорошо, — неожиданно для самого себя кивнул я, отметив про себя, что лица некоторых офицеров скривились в ожидании неизбежных неприятностей.

Впрочем, кое-какие меры безопасности мы все-таки приняли. Во-первых, сняли чехлы со стоящих на верхней палубе пушек и митральез, заодно зарядив их. Во-вторых, вместе с нами в шлюпки сели два десятка вооруженных морских пехотинцев во главе с поручиком Воробьевым и воспитатель Николки капитан-лейтенант Зеленой. Ну и сам я, разумеется, не был безоружным. Собственно говоря, револьвера или ружья не имел при себе разве что наш драгоман Гошкевич.

Японцы при виде нашей делегации еще более возбудились и даже, кажется, собирались открыть стрельбу, но потом немного успокоились и выслали вперед какого-то старика в потрепанной одежде, которого им очевидно было не жалко. За ним шел перепуганный мальчишка с уже знакомым знаменем, одежду которого составляло лишь кимоно и повязка на голове.

— Только посмотрите, господа, — ухмыльнулся я, — каких сановных людей отправили нам на встречу!

Стоило расстоянию между нами сократиться до нескольких сажен, почтенный парламентарий разразился отрывистой речью, суть которой была понятна и без перевода.

— Почтенного самурая зовут Тамура Цунэтомо, и он спрашивает… — замялся Гошкевич.

— Какого черта мы приперлись? — любезно помог ему я. — Можете сказать, что я чрезвычайно важный господин и хочу засвидетельствовать свое почтение его дайме. Но если мне не предоставят такой возможности, — добавил я из-за Николки шепотом, — мне придется приказать разнести эту халабуду из пушек, а потом гнусно надругаться над их трупами.

— Такими словами? — растерялся явно не ожидавший подобного бывший драгоман.

— Главное, чтобы смысл не был потерян.

Не знаю, что именно перевел старому самураю Гошкевич, но судя по переставшим быть узкими глазам то, что перед ним брат русского императора, тот все-таки уяснил. Вероятно поэтому последовала целая серия поклонов, после которой комитет по встрече резко ретировался, и мы снова остались одни.

— Признаться, я был лучшего мнения о японском гостеприимстве. Где чайная церемония и прекрасные гейши?

Увы. Прекрасных гейш мы так и не увидели, но японцы, кажется, сделали кое-какие выводы и ворота нам все-таки открыли. После чего подчинённые Воробьева быстро рассыпались по территории форта, взяв под контроль основные точки. Затем глава оказавшихся здесь японцев, судя по всему бывший мелким вассалом Сэндай выступил перед нами с речью, в которой, несмотря на все старания Гошкевича, не выразил никакой конкретики. При этом сорокалетний самурай ухитрялся постоянно улыбаться совершенно лишенным любезности лицом.

Мне, впрочем, не было до него никакого дела, ибо я уже увидел все, что мне было нужно. Посреди японской крепости сидел закованный в кандалы айн, с совершенно индифферентным лицом, рядом с которым на корточках сидела девчушка, лицо и тело которой «украшали» многочисленные синяки.

— Что это значит? — прямо спросил я.

Явно помрачневший Гошкевич обменялся с японцем парой гортанных фраз, после чего начал перевод.

— Почтенный господин Тамура говорит, что этот гнусный негодяй не заслуживает внимания столь высокопоставленного господина, как ваше высочество. Это просто местный разбойник и бунтовщик, который скоро лишится головы.

— А рядом?

— Полагаю, его дочь.

— И она тоже лишится головы, как по всей видимости уже успела лишиться чести…

— Видите ли, ваше высочество…

— Лучше спроси, по какому праву он лишил свободы российских подданных и теперь собирается их убить?

— Но…

— Переводи, черт бы тебя взял!

Делать было нечего, и Гошкевич заговорил. С каждым сказанным им словом и без того хмурые лица самураев становились еще более мрачными, после чего руки их сами собой потянулись к эфесам мечей. И лишь вид направленных на них стволов не позволил начаться немедленному кровопролитию. Тем временем, один из матросов, повинуясь моему приказу, подошел к айнам и, увидев, что кандалы на самом деле связаны крепкой веревкой, перерезал ее.

— Иосиф Антонович, а ты знаешь язык айнов?

— Боюсь, что нет. Но быть может он говорит по-японски?

— Попробуй и, если удастся, попытайся выяснить, за что его хотят убить.

— Я уже рассказывал вашему высочеству, что самураи могут убить любого простолюдина безо всякой на то причины…

— Любезный, мне нет никакого дела до того, что они творят в своей стране. Но здесь не Япония, черт бы их взял!

В этот момент один из японцев, не то сообразив, что именно я сказал, не то просто оказался не в силах выносить мое присутствие, вдруг выдернул ловким движением из ножен свою катану и с ревом побежал ко мне, очевидно, собираясь отрубить ненавистному гайдзину голову. Правда, выполнить это намерение ему не судилось. Ибо все время бывший начеку Воробьев тут же выхватил свой кольт и прострелил ему голову.

[1] Этот японец, самурай по происхождению, впоследствии принял православие с именем Владимир Яматов и получил

должность переводчика при Азиатском департаменте, Иосиф Гошкевич стал его крестным отцом.