В последний период владычества дома Валуа его представители менялись на троне с пугающей скоростью. По причинам обыденным, случайным и – иногда – таинственным. Но – всегда смертельным. Начиная с короля Генриха II, пришедшего к власти в результате смерти брата-дофина. Однако, пребывая на авансцене истории очень краткое время, они успевали поучаствовать, насладиться и испытать комплекс негативных эмоций и последствий от любовных драм, которые они прямо-таки притягивали к себе и которые постоянно возникали вокруг них ароматно-ядовитым облаком, иногда полностью перекрывая приток свежего воздуха жизни.

Второй сын Франциска I от брака сКлод Французской, дочерью Людовика XII, из Ангулемской линии династии Валуа, будущий король Франции с 31 марта 1547 г. Генрих II родился в Сен-Жерменском двореце 31 марта 1519 г. Умрет он 10 июля 1559 г. в Отеле Турнель немногим более сорока лет от роду. При рождении Генрих получил титул герцога Орлеанского. В 1526–1529 гг. юный Генрих находился вместо отца при дворе короля Карла V Испанского в качестве заложника вместе со старшим братом дофином Франциском. В 1533 г. 28 октября Генрих вступил в брак с Екатериной Медичи, дочерью Лоренцо II ди Пьеро де Медичи, герцога Урбинского, и Мадлен де ла Тур. А через три года из-за смерти старшего брата – в 1536 г. – он стал наследником престола, т. е. дофином и герцогом Бретонским.

Начиналось все с великого противостояния официальной жены короля Екатерины Медичи и его долголетней и постоянной Музы – Дианы де Пуатье. Или, скорее, наоборот – по значимости их роли при дворе и в жизни кололя и Франции – Дианы и Екатерины.

«В те времена, – пишет Ги Бретон о Диане де Пуатье, – когда женщины считались старухами в тридцать лет, такая женщина казалась удивительной и даже необычной». Французский двор считал Диану самой красивой женщиной, многие завидовали ей, но и в то же время пытались подражать.

Диана де Пуатье, позирующая Франческо Приматиччо в присутствии Генриха II. Художник Н. де Кейзер

И действительно, Диана де Пуатье (3 сентября 1499 г. – 22 апреля 1566 г.) вошла в историю не только как фаворитка французского короля Генриха II, но и как женщина, внешность которой служила еще долгое время эталоном красоты. Она стала возлюбленной Генриха еще тогда, когда он не был королем Франции, и была значительно старше его. Но Генрих испытывал к Диане пылкие чувства с первой их встречи и до конца своей жизни. Эта была рыцарская любовь, начало которой положил турнир, и турниром же она закончилась.

Диана родилась в одной из знатнейших семей королевства в 1499 г. Ее бабкой была Жанна де Латур де Булонь, и по этой линии Диана приходилась родственницей жене Генриха II – Екатерине Медичи. (Жанна де Латур была теткой матери Екатерины.) Отцом Дианы был Жан де Пуатье де Сен-Валле.

Проведя детство в родительском доме, Диана в возрасте тринадцати лет была выдана замуж за графа де Брезе дю Молеврие – великого сенешаля Нормандии. Она была счастлива с Луи де Брезе, хранила мужу верность и подарила ему восемь детей, из которых выжили только две дочери. Диана была не только красива, но и хорошо образована, и муж очень уважал ее и часто прислушивался к ее советам.

В 1525 г. ее семейная жизнь была омрачена политическими событиями. Коннетабль Карл де Бурбон, сторонником которого был отец Дианы, бежал из Франции и присоединился к войскам германского императора Карла V. В ответ на измену Карла де Бурбона король Франции Франциск I начал расправу над его сторонниками. Жан де Пуатье был арестован, и ему грозила смертная казнь. Оставить отца Диана не могла и отправилась в Париж, чтобы молить короля о милосердии. Жан де Пуатье получил прощение, и это дало повод всевозможным слухам о том, каким образом прощение было вымолено. Говорили даже, что жизнь отца была куплена ценой невинности, но к тому времени Диана состояла в браке уже тринадцать лет и имела детей, что дает повод и другие слухи о взаимоотношениях Дианы и Франциска I оставить без внимания. Из Парижа она вернулась к мужу, так и не став фавориткой короля, вопреки утверждениям ряда исследователей, считавших, что Диана де Пуатье была любовницей и отца (Франциска I), и сына (Генриха II). Кроме того, сердце Франциска уже тогда было отдано тринадцатилетней Анне де Писсле, будущей герцогине Д’Этамп.

В следующем году Франциск I попал в плен к германскому императору, и его свобода была куплена ценой обмена на свободу двух его сыновей – десятилетнего дофина Франциска и восьмилетнего принца Генриха. Дети французского короля были отправлены к германскому императору и, по некоторым сведениям, именно в тот момент и произошла первая встреча принца Генриха с Дианой де Пуатье. Ее описывали как романтическое событие, почти пророческое. Может быть, так оно и было, может быть, встреча и произошла, но менее романтически. Но приведем то, что сохранилось в воспоминаниях. Принц Генрих стоял на берегу и ждал, когда за ним и его братом прибудет лодка, чтобы увезти из родных мест в неизвестность. Было холодно, и он был очень напуган. Но вдруг он увидел необыкновенно красивую молодую женщину, которая подошла к нему и, обняв, сказала, что все будет хорошо и не стоит волноваться. Она успокоила принца и оставалась с ним до тех пор, пока не пришла за ним лодка. На прощание она поцеловала принца и пообещала, что они снова вскоре встретятся. Естественно, этой женщиной была Диана де Пуатье.

Дофин Франциск и принц Генрих снова обрели свободу через пять лет. В марте 1531 г. состоялась свадьба короля Франциска I с Элеонорой Австрийской, и в честь этого торжественного события был проведен турнир. Это был первый турнир, в котором принял участие принц Генрих. На нем присутствовала Диана с мужем. Генрих подъехал к тому месту, где они находились, и склонил перед Дианой свой штандарт, выбирая ее дамой своего сердца.

В том же году Диана де Пуатье потеряла мужа – великий сенешаль Луи де Брезе скончался. Они прожили в браке девятнадцать лет, и эти годы были для Дианы счастливыми. Она искренне скорбела, и даже в дальнейшем, став фавориткой Генриха, она говорила, что часто вспоминает мужа и продолжает тосковать о нем. Диана де Пуатье до конца жизни носила траур – черный и белый цвета. Эти же цвета стали и цветами Генриха. В то время еще никто не мог предположить, что Диана станет фавориткой принца, и эта связь продлится всю жизнь. Впрочем, никто и не думал, что принц Генрих станет королем Франции – дофином был его старший брат Франциск.

Свадьба Екатерины Медичи и Генриха II, короля Франции.

Художник Я. Кименти да Эмполи

В 1533 г. принц Генрих женился на Екатерине Медичи, что было бы невозможным, если бы он был дофином. Брак этот шокировал многих, но римский папа Климент VII, племянницей которого была Екатерина, обещал дать за ней в качестве приданого Геную, Милан и Неаполь, против чего король Франциск I не смог устоять. Екатерина не была красивой, но обладала очарованием и изяществом. К тому же она была очень образованной. Генрих ей полюбился сразу, но для принца не существовало другой женщины, кроме Дианы, и он всеми силами добивался ее любви. Не сразу, но все-таки он добился ответного чувства. Любовная связь Генриха с Дианой началась тогда, когда принцу исполнилось девятнадцать лет, Диана приближалась в то время к сорокалетнему возрасту. Франциск I, с одной стороны, посмеивался над страстью своего сына к женщине, которая годилась ему в матери, но, с другой – он был рад, что у меланхоличного и романтически настроенного принца есть умная и образованная наставница и советчица. Екатерина, как женщина умная, не стала закатывать вульгарных сцен, понимая, что коса может найти на камень и что при подобной открытой атаке на чувство мужа она может одним ударом все потерять, и поэтому решила положиться на благодетельное время, зная, что, перегорев, пламя любви рождает пепел привычки, переходящей в прах забвения. Она запаслась терпением и ждала, наружно даже сохраняя хорошие отношения с соперницей, хотя, естественно, и не отказываясь от ведения тайной войны и мимолетных уколов, прикрытых иронией и остроумием. Рассказывают, что как-то Диана застала читающую Екатерину, поинтересовалась, что та читает. «Я читаю историю Франции, – ответила Медичи, – и, представьте, обнаружила, что во все времена шлюхи управляли делами королей». Милая шпилька, чисто женская. Но Диана также была умной женщиной, к тому же старше и опытней. Она не снисходила до открытой вражды и даже заставляла Генриха проводить время с законной супругой. Пожалуй, она была в числе немногих придворных, которые не стали относиться к Екатерине враждебно после того, как обещанного приданого за ней не дали (папа Климент VII скоропостижно скончался, так и не выполнив обещания).

Генрих стал дофином неожиданно. В 1535 г. его брат Франциск внезапно скончался, проболев только одну ночь. Отец был убит горем. Предполагалось, что старший сын Франциска I был отравлен. В этом злодеянии обвинялись и германский император, и, естественно, Екатерина Медичи – флорентийцы славились как отравители. Некоторые приписывали это и Диане де Пуатье, хотя причин у нее не было. Виновных так и не нашли, и дофином стал Генрих.

При дворе у Дианы де Пуатье была более грозная соперница – фаворитка короля Франциска I герцогиня Д’Этамп. Можно сказать, что шла война двух фавориток – короля и дофина. Диана не скрывала своего возраста, просто она действительно выглядела гораздо моложе своих лет. Но чего только не говорили о ней те, кто составлял круг Анны Д’Этамп. В свои сорок лет Диана была свежа, бодра, стройна и необычайно красива. Все это вызывало подозрение. Сплетники в угоду королевской фаворитке говорили, что Диана занимается колдовством, приготовляя для себя мази для поддержания молодости. Другие «считали», что она не так уж и хороша, просто перед тем как появиться в свете, она долгое время проводит у зеркала «правя лицо» с помощью косметики, что зубы у нее вставные, а пышность прическе придают дорогие накладные волосы. На самом деле секрет ее был очень простым. Диана вставала в шесть утра, принимала холодную ванну, иногда со льдом, а затем три часа в любую погоду устраивала себе верховую прогулку. Вернувшись, она после легкого завтрака нежилась в постели до полудня с книгой в руках. Она почти не употребляла косметики, считая, что от нее может поблекнуть свежесть кожи.

Молодые дамы при дворе короля стремились подражать Диане, копировали ее прическу, жесты, походку. По почти общему мнению, она была эталоном красоты, к которому следовало стремиться и который еще долгое время после ее смерти был признан совершенством. В своих сочинениях Ги де Бретон и аббат де Брантом так его описывают:

Три вещи должны быть белыми – кожа, зубы, руки;

Три – черными – глаза, брови, ресницы;

Три – красными – губы, щеки, ногти;

Три – длинными – тело, волосы, пальцы;

Три – короткими – зубы, уши, ступни;

Три – узкими – рот, талия, щиколотки;

Три – полными – руки, бедра, икры;

Три – маленькими – нос, грудь, голова.

Анна Д’Этамп пыталась уверить короля, что Диана опоила молодого Генриха колдовским зельем, и, кстати, из ее окружения и пошел слух, что в смерти молодого Франциска виновата Диана де Пуатье. Если бы король поверил в эти сплетни, то по законам того времени Диана могла бы лишиться жизни, но, на ее счастье, Франциск I не особенно слушал болтовню своей фаворитки относительно соперницы, и даже веселился, наблюдая за «войной двух красавиц». В 1538 г. в Париже был распространен памфлет, состоящий из нелестных выражений в адрес Дианы де Пуатье. Сочинил его поэт Жан Визажье по просьбе Анны Д’Этамп. В нем Диана называлась самой уродливой женщиной при дворе, самой старой, самой отвратительной, самой потрепанной и так далее. Но, несмотря на все старания поэта и герцогини, памфлет не имел успеха.

Король Франциск I в мастерской Бенвенуто Челлини.

Художник Н. де Кейзер

Тогда герцогиня Д’Этамп решила лишить Диану окружения. Сторонников фаворитки дофина «возглавлял» скульптор Бенвенуто Челлини. Он не раз для своих работ брал за образец Диану. По поручению короля Челлини работал над статуями для фонтанов Фонтенбло. Герцогиня добилась, чтобы его работы и наброски были уничтожены, а заказ передали другому художнику. Для Челлини это был тяжелый удар, но он мужественно его выдержал и не только не покинул Париж, но и не отступился от Дианы. Французский двор осудил действия герцогини и короля, который потакал ей.

Екатерина Медичи явно не поддерживала ничью сторону, хотя больше импонировала Диане. (Если бы не любовь к Генриху, эти две умные и образованные женщины могли бы стать добрыми приятельницами.) Да и после смерти дофина Франциска Екатерине пришлось быть особенно осторожной, так как она была одной из подозреваемых в злодеянии, имевших причины для его устранения. Подобные мысли посещали некоторых лиц, среди которых, возможно, была и Диана де Пуатье. Все понимали, что следствием отравления стало реальнейшим делом ближайшее царствование Генриха и Екатерины. Но на Генриха никто и не думал, Екатерина же вела себя безукоризненно, ибо к моменту смерти дофина она была всем известна как обожательница свекра-короля, старавшаяся всегда быть при нем – из-за сильной к нему привязанности и преклонения. Подобное отношение к королю, страстно любившему своего старшего сына, поставило весь дом Медичи вне подозрений, и возникший было шепоток подозрительности покачался из стороны в сторону и, не найдя опоры, рухнул. Екатерина с достоинством вышла из этого испытания и с достоинством стала наследницей трона французских королей. Подобное отношение к королю она сохранила и после того, как ее муж стал дофином: Франциск I был по-прежнему ее единственной надеждой, ибо Диана безраздельно царила в сердце Генриха.

Вскоре в противостояние герцогини и жены сенешаля (так с иносказательным напоминанием звали Диану в царствование Франциска I) вмешалась и религия. Герцогиня Д’Этамп поддерживала Кальвина и протестантов, де Пуатье вместе с герцогами Гизами стояла во главе католической партии. Диана питала личную неприязнь, переходившую зачастую в ненависть, к протестантам. Конечно, во главе угла стояла большая политика, но была и личная причина – однажды один из придворных портных сказал фаворитке: «Удовольствуйтесь, сударыня, тем, что заразили вашим бесчестьем и скверной Францию, но не покушайтесь на божественное». Слова запомнились, и Диана всегда побуждала Генриха к твердости в вопросах веры.

Сам Франциск I долгое время поддерживал протестантов – для ослабления Карла V – но потом начал яростное их преследование. Диана же выдала обеих своих дочерей, рожденных в браке с Луи де Брезе, – одну за Робера Ламарка, герцога Бульонского, принца Седанского, другую – за Клода Лотарингского, герцога Омальского, что, вкупе с католической ориентацией, укрепило ее позицию.

Отношения Генриха и Екатерины осложнялись отсутствием у них детей. Двор обвинял в их отсутствии Екатерину, которая долгое время не могла подарить мужу наследника. Так что взойди сейчас Генрих на престол, он имел прекрасный повод для развода – ибо наследники монархов под особым попечением провидения, и церковь всегда шла навстречу монархам в подобном случае. В случае развода с Екатериной брак с Дианой де Пуатье мог бы состояться, но с большей долей вероятности сама Диана не стремилась стать супругой Генриха. В воспоминаниях о ней приводится тот факт, что она нередко отказывала Генриху в ласках, требуя, чтобы он шел к законной супруге.

После долгих усилий, всевозможных лечений и советов врачей причина отсутствия детей у супругов была установлена. Утверждают, что виновником их отсутствия был Генрих, и ему пришлось даже подвергнуться операции. Но, с другой стороны, у Генриха было двое внебрачных детей, рожденных от разных женщин, что дает повод думать, что причина начальной бездетности была в обоих супругах. Но как бы то ни было, в дальнейшем Екатерина подарила Генриху двенадцать детей.

У Дианы и Генриха совместных детей не было. Но если мы вспомним знаменитый роман А. Дюма «Две Дианы», то судьба главной героини романа – Дианы де Кастро – вызывает горячее сочувствие. Справедливости ради следует отметить, что великий романист покривил против истины. Диана де Кастро действительно была дочерью Генриха, но ее матерью была не Диана де Пуатье. Де Кастро прибыла ко двору в то время, когда у Екатерины Медичи детей еще не было, и тем самым ее приезд весьма осложнил жизнь супруги дофина. Кстати, имя девочке дали в честь возлюбленной дофина – Дианы де Пуатье. Генрих заботился о дочери, дав ей хорошее образование и обеспечив дальнейшую жизнь. Впоследствии она вышла замуж за герцога де Кастро, а после его смерти за Франциска Монморанси. В романе Диана де Пуатье представлена злодейкой, жуткой интриганкой, и вся ее деятельность направлена на то, чтобы уничтожить «собственную» дочь. Но не дадим себя обмануть и не поверим великому романисту – уж если он ошибся, или специально «перепутал» родственные связи, то и образ Дианы де Пуатье, созданный им, также можно считать недостоверным. Но ведь это роман, а не научное исследование, и не будем строго судить Дюма за подобные «неточности».

Рождение детей не прибавило Екатерине любви супруга. В сердце Генриха жила только Диана де Пуатье. Конечно, Генрих «позволял» себе и другие увлечения, но все они были несерьезными. Верность он хранил только Диане. Чего нельзя сказать о его отце – короле Франции Франциске I, который, оставляя в официальных фаворитках герцогиню Д’Этамп, очень часто позволял себе увлекаться другими женщинами.

Одно их таких увлечений и привело короля к трагическому концу. Желая обладать женщиной, имя которой не сохранилось в анналах истории, а известна она осталась как жена адвоката Луи Феррона, Франциск I требовал у ее мужа привести жену к нему во дворец. Даже отъезд герцогини Д’Этамп не остановил короля – он грозил страшной местью и адвокату, и его жене, и их маленькой дочери, если они посмеют отказать ему. Адвокат не мог противиться воле короля, но решил отомстить ему за разрушенное семейное счастье. Вместе с женой адвоката король приобрел и болезнь – «неаполитанскую заразу» – венерическое неизлечимое заболевание, от которого и скончался в 1547 г. Портрет женщины, ставшей причиной гибели Франциска I, принадлежащий кисти Леонарда да Винчи, и по настоящее время находится в Лувре. Это портрет «Прекрасной Ферроньер».

Екатерина Медичи с детьми. Художник Ф. Клуэ

Дофин Генрих стал королем Франции – Генрихом II. Диана де Пуатье стала почти что королевой Франции. Двор ждал, что она начнет расправу со своими бывшими противниками, и первой в этом списке стояла герцогиня Д’Этамп, которая вернулась ко двору незадолго до кончины Франциска I. Герцогиня не стала ждать и бежала в Лимурийский замок, но и там она не чувствовала себя спокойно, боясь за свою жизнь – слишком много она вредила фаворитке Генриха. Но графиня де Пуатье на удивление не стала мстить. Она забыла все обиды и не унизилась до расправы с бывшими «противниками», которые, поняв, что расправы не будет, стали возвращаться в Париж из своих имений. Многие оценили благородство Дианы и искренне просили у нее прощения за прежние обиды. Анна Д’Этамп в Париж не вернулась, и до конца своих дней проклинала Диану, не в силах оценить проявленное той милосердие.

Отношения графини и супруги короля Екатерины Медичи тоже изменились, хотя внешне остались прежними. Только ближайшие соратники из окружения королевы догадывались, как она ненавидит свою соперницу.

В конце концов привыкаешь ко всему. Застарелая ненависть сродни ностальгии: кажется, лишись своего антипода, и чего-то не будет хватать. Во всяком случае, история сохранила разговор Екатерины с маршалом Таванном, поверенным в ее делах. Маршал Таванн предложил королеве:

– Хотите я отрежу вашей сопернице нос?

В принципе положение Екатерины было в достаточной степени прочным, маршал брал всю ответственность на себя, да и король вряд ли бы стал особенно страстно инкриминировать жене проступки собственных подданных – можно было в крайнем случае и откреститься, и даже выдержать временную опалу, зато с соперницей было бы покончено раз и навсегда. Но тем не менее Медичи отказалась:

– Ведь сей поступок нанесет Вам вред.

– Я знаю об этом и с радостью пожертвую собой, дабы угодить Вам.

Поняв, что такие аргументы не повлияют на Таванна, королеве пришлось прибегнуть к иным, и с большим трудом все-таки она отговорила маршала от подобного доказательства его преданности к ней. А, возможно, Екатерина считала на тот момент Диану лучшим вариантом, ведь на любовь Генриха рассчитывать не приходилось, и кто бы заменил Диану в сердце Генриха, также было неизвестно. А графиня де Пуатье имела такт и соблюдала видимые приличия. Ее влияние на короля было огромным, но разумным, и интересы государства также в них учитывались. По ее просьбе Генрих оказал доверие коннетаблю герцогу Монморанси, которого с Дианой связывали близкие отношения. Но как бы там ни было, герцог, которого Франциск I завещал держать в немилости, был главнокомандующим всеми силами государства и исполнял свои обязанности на этом посту весьма успешно.

Екатерина, которая, начиная с 1543 г., ежегодно рожала королю детей, почти полностью удалилась от государственных дел. Ей оставалось только наблюдать за схватками придворных партий и демонстрировать свою любовь к Диане, с которой король проводил большую часть времени. В отношении короля Екатерина неизменно играла роль покинутой, но тем не менее горячо любящей жены, которая, однако, не настаивает на выполнении мужем супружеских прав. Но тут Генрих был непреклонен – и кто возьмет на себя смелость отрицать, что здесь дело не обошлось без советов Дианы?

А советам графини де Пуатье король внимал всегда. Екатерина, когда ей удавалось остаться с мужем наедине, тоже вносила свою лепту в формирование его как государя. Она не говорила с мужем о чувствах или о сопернице в безумной надежде изменить ход событий. Беседы шли о политике, о способах управления государством, об отношениях короля и знатнейших людей королевства. Наблюдая много лет за супругом и Дианой, Екатерина поняла, что та держит короля не только красотой (и уж, конечно, не колдовством), но и умом, в котором отказать ей было нельзя. Королева была весьма образованной женщиной, не менее умной, чем ее соперница, и именно это она и пыталась доказать мужу.

Портрет Дианы Пуатье.

Художник Ф. Клуэ

Конечно, говорить о том, что она не пыталась хоть как-то ослабить влияние на короля Дианы, не приходится. Вода, говорят, камень точит. И, действительно, что-то западало в душу Генриха. Она даже пыталась распространить слух о связи Дианы с герцогом Гизом, но слухи эти не могли поколебать стойкой симпатии Генриха II. Не увенчались успехом и попытки Екатерины найти Диане замену – учитывая ее возраст, королева не теряла надежду «встряхнуть» мужа. Так, в 1554 г., когда Диана, заболев, попросила короля временно не встречаться, Екатерина подставила мужу молодую красавицу – свою дальнюю родственницу мисс Флеминг. В данном случае король не стал спорить с супругой, и в положенное время у мисс родился незаконный сын Генрих Валуа, граф Ангулемский, великий приор Франции. Правда, данное мимолетное увлечение не поколебало его симпатии к Диане, которая простила ему эту маленькую шалость, ибо, как умная женщина, знала, что надо уметь прощать.

Для Дианы де Пуатье не было секретом истинное отношение к ней Екатерины, но король, как и прежде, носил ее цвета и по-прежнему был пылко влюблен в нее. Двор относился к обеим женщинам с должным почтением, хотя многие и не понимали, как король может отвергать молодую и приятную супругу ради женщины, которая по возрасту годилась ему в матери. Сама Диана относилась к Екатерине Медичи уважительно и почтительно, никогда не проявляя враждебности, да и не было у нее недобрых чувств к жене своего царственного возлюбленного. Это доказывает тот факт, что когда во время путешествия в Жуанвиль, а случилось это в 1550 г., Екатерина заболела какой-то неизвестной болезнью, Диана осталась рядом с ней. Придворные предпочли покинуть королеву, боясь заразы, но Диана не ушла. Именно она обеспечила королеве круглосуточный уход, вызвала из Парижа врача, которому покровительствовала Екатерина, навещала больную по несколько раз в день и молилась за ее здоровье. Вскоре Екатерина поправилась, но к Диане чувства благодарности она не испытывала. Наоборот, ненависть еще больше усилилась, ведь соперница проявила такое благородство души, объяснить и простить которое королева не могла.

При королевском дворе находилось много врачей, алхимиков и предсказателей, которым покровительствовала королева. Одним из них был знаменитый Мишель Нострадамус, предсказавший Генриху II смерть во время турнира. Другой астролог, Люк Горик, назвал время гибели короля. Всего этого было достаточно, чтобы Екатерина с началом 1559 г. постоянно просила супруга отменить все турниры или не участвовать в них. Но Генрих не верил предсказаниям, и в 1559 г. в возрасте сорока одного года вышел на бой на копьях с капитаном собственной шотландской гвардии Габриэлем Монтгомери, графом де Лоржа. Граф отказывался от опасной чести, но король настоял – он же был в цветах своей дамы и бился в ее честь! Бился последний раз. В сшибке граф перебил королевское копье, и обломок его попал Генриху в глаз. Он умер через одиннадцать дней, запретив преследовать своего невольного убийцу.

Смерть Генриха II. Художник Э. Детай

Еще Генрих был жив, но Диану де Пуатье к нему не допускали по приказу королевы. Екатерина прислала ей подробный список того, что требовала вернуть, как «принадлежащее короне» – украшения, подаренные королем, сервизы и золотые кубки. Когда Генрих умер (но не раньше), Диана прислала королеве все согласно списка, «приложив» еще и свой замок Шенонсо с прилегающими землями. Этот замок в свою очередь ее умолили принять в год восшествия на престол Генриха II, дабы она простила эпиграммы, написанные на нее в 1537 г. в угоду герцогини Д’Этамп. Снова благородный жест. Но в этот раз и Екатерина решила быть благородной и не отступать от роли любящей жены и поэтому в присутствии свидетелей заявила:

– Я не могу позабыть (вот это правда! – Примеч. авт.), что она была отрадой моего дорогого Генриха, мне стыдно принимать от нее что-нибудь даром, я дам ей взамен другое поместье и предлагаю ей Шомон-Сюр-Луар.

Обмен состоялся. Диана уехала в свои владения, которые не покидала до самой смерти. В последние годы жизни она основала несколько приютов и больниц, которые содержала на собственные средства. Екатерина ее не преследовала: она была политиком и понимала, что Пуатье более не опасна, а поддаваться же в политике эмоциям – непозволительная роскошь.

Диана де Пуатье скончалась 22 апреля 1566 г. Оставшиеся с ней друзья уверяли, что даже смерть не смогла лишить ее красоты, а аббат де Брантом, узнав о ее кончине, воскликнул: «Какая жалость, что земля поглощает столь прекрасные тела!»

Будем объективны к ее долговременной любви (симпатии, кормушке, бремени – словом, каждый выберет для себя) – Генриху. Он, как всякий монарх, стремился к идеалу, пробуя все разные и разные конфигурации взаимоотношений. И – разные персоны. Одной из них станет родственница его невестки, а, стало быть, и его. Урожденная Стюарт.

Джейн (Джанет) Стюарт, леди Флеминг (17 июля 1502 -20 февраля 1562), Париж, родилась в Шотландии, а умрет – согласно поговорке «увидеть Париж – и умереть», именно в этом городе. Она – внебрачная дочь короля Шотландии Якова IV и была восьмым известным внебрачным ребёнком короля. Ее матерью была четвертая официальная фаворитка Якова IV, родившая от него ребенка, – Изабелла, дочь Джеймса Стюарта, 1-го графа Бьюкен. Как видно из фамилии матери, родители Джейн были в родстве, хоть и отдаленном, и имели общего предка. Ее единокровными братьями были Джеймс Стюарт, 1-й граф Морей; Александр Стюарт, лорд-канцлер Шотландии, и Яков V – король Шотландии и единственный выживший законный ребёнок её отца.

Она выйдет замуж за Малкольма Флеминга, 3-го лорда Флеминг, несмотря на близкое родство с ним, родит ему несколько детей. В 1547 г. лорд Флеминг погибнет в бою, и спустя год его вдова будет назначена гувернанткой своей племянницы юной Марии Стюарт, королевы Шотландии, и отправлена в Париж. Вместе с ней поехала ее младшая дочь Мария, фрейлиной невесты наследника французской короны, одной из четырёх фрейлин молодой королевы. Джейн тогда было сорок шесть лет. Король Генрих был моложе ее на семнадцать лет, но для него такая разница не была помехой, а даже привычна, поскольку у Генриха II была официальная фаворитка Диана де Пуатье, на девятнадцать лет его старше. А поскольку Джейн постоянно находилась при Марии Стюарт, то Генрих ее заметил и оценил ее приятные манеры, вежливость и улыбчивость. Словом, поиск идеала у короля привел к тому, что весной 1551 г. леди Флеминг родила сына и назвала в честь отца Генрихом.

Генрих был рад, рада и Джейн. И, расслабившись, она начнет совершать непростительные ошибки, которые не предполагают выживания при дворе. Вспомнились и ее слова, произносимые недавно: «Я сделала все, что смогла, и хвала Всевышнему, ношу под сердцем королевское дитя, что для меня большая честь и радость. А ещё могу добавить, что в королевском семени есть что-то несказанно сладостное, благотворное, несравненно желанное, – и оттого мне так хорошо, не говоря о добрых дарах, каковые выпали мне в удел». И нынешнее ее поведение, когда она будет открыто объявлять о свершившемся событии и подбираться к заветному месту официальной фаворитки. Но там уже прочно расположилась Диана де Пуатье, и так страдавшая от приступов ревности к Флеминг, когда слухи были хоть и определенны, но официально как бы не признаны. Теперь же дамы входили в клинч за место под солнем, и в результате Генрих предпочел привычную конфигурацию, когда его патронировала Диана. А леди Флеминг отправили обратно в Шотландию.

Мальчика, прозванного бастардом Ангулемским, ей не отдали, он остался во Франции вместе с отцом. Дочь, прибывшая сюда же вместе с матерью, также осталась в чужой стране. Мальчика официально назвали Генрихом де Валуа-Ангулемским (1551–1586), и он был «главным и самым любимым сыном короля». Генрих де Валуа-Ангулемский был узаконен и стал великим приором Франции, губернатором Прованса и адмиралом Левантийского моря.

Генрих де Валуа-Ангулемский.

Неизвестный художник

Спустя годы его брат по отцу, очередной французский король Карл IX, поручил ему убить герцога Гиза за его не нравящуюся брату связь с сестрой Карла Маргаритой, но покушение не удалось. Гиза вовремя предупредили. Политические и родовые альянсы в то горячее время трансформировались быстро, так что спустя недолгое время Генрих Ангулемский вместе с Гизом участвовал в убийстве адмирала Колиньи.

Генрих Ангулемский был назначен губернатором Прованса. Жизнь Генриха Ангулемского была короткой, поскольку он обладал чересчур вспыльчивым и воинственным характером. В 35 лет жизнь королевского бастарда оборвалась. Было несколько версий его гибели. По одной, Генрих напал в таверне на капитана королевских галер Филиппа Альтовити, и тот его смертельно ранил. Смертельная рана, как рассказывает более подробная модификация этой версии, была получена все же не в кабацкой драке, а на дуэли 2 июня 1586 г. в городе Э с капитаном Альтовити, которого Генрих победил. Падая, капитан успел смертельно ранить Ангулемского, который скончался несколько часов спустя. Капитан и сам был убит на этой дуэли. Но самое невероятное здесь другое – в это время он был вторым мужем знаменитой в свое время фаворитки Генриха III «Ла Бель Шатонеф», т. е. Рене де Рье, дочери Жана де Рье, сеньора де Шатонеф. Так что здесь, можно сказать, произошла чисто семейная драма – муж подруги одного кузена убил другого и сам умер. (Интересно, при желании в этом случае можно было найти ниточки, ведущие к королю, или нет?) Почти Болливуд. Другая же версия смерти Генриха Ангулемского гласила, что он был убит неким дворянином прямо в постели.

Сама же леди Флеминг, урожденная Стюарт, умрет много раньше, в 1562 г. На момент смерти ей будет 59 лет. Но и в эти годы она считала, что спать с королем или высокопоставленными вельможами совсем не зазорно. Распутницами же она всегда считала тех женщин, которые сходились с людьми низкого звания. А если дамы доставляют отдохновение вышестоящим, то можно – ибо все в дом.

Одной из первых попыток наследника престола, будущего Генриха II, в поисках идеала пойти налево (хотя со сторонами может быть путаница, поскольку, если справа – жена, то слева прочно расположилась де Пуатье; так что остается идти лишь куда-то вбок), известных потомкам, является попытка 1537 г. Тогда, в годы итальянских войн его отца, дофин остановился на постой и ночлег у оруженосца Джан Антонио Дучи из Пьемонта, сына также Джан Антонио Дучи, члена второстепенной итальянской дворянской семьи. У брата, как ни странно, была там же и сестра (то ли так сошлись звезды, то ли ее специально привезли, заранее зная, что здесь окажется наследник). Во всяком случае некоторые источники величают ее куртизанкой. То ли путая с конкубиной, то ли конкретно это и имея в виду. Словом, Филиппа Дучи, дама де Куи, попалась на глаза молодому французу, тут же глянулась ему и тут же стала его возлюбленным ангелом неполных семнадцати лет. Вскоре стало известно всем заинтересантам, включая Генриха и его отца, что она беременна – после единственной ночи. Что весьма порадовало наследника, уже четыре года состоящего в браке с Медичи, но не имеющего детей, поскольку переводило стрелки на жену.

Дучи родила в Париже в 1538 г., окруженная заботой Генриха. Родилась дочь, которую отец назвал Дианой в честь Пуатье и отдал ей же и на воспитание. Дочь стала носить имя Диана де Франс.

В 1541 г. Франциск I Французский пожаловал Филиппе 400 турских ливров в год пожизненного пребывания в ординаторской Турени и позволил ей удалиться в монастырь. В 1546 г. она выйдет замуж за итальянского джентльмена и члена тайного совета Жана Бернардена де Сен-Северена. После того как ее маленькая Диана была узаконена, Филиппа Дучи была известна как дама де Блере-ан-Турен. В 1582 г. она станет фрейлиной вдовствующей королевы Екатерины де Медичи.

Ее же дочь Диана Французская в 1548 г. в возрасте десяти лет, была узаконена и как дочь короля. Впоследствии ей были дарованы титулы – герцогиня де Шательро (1563), д’Этамп (1573) и герцогиня Ангулемская (1582), а также графиня де Коньяк и де Мерпен. 13 февраля 1553 г. в Сиене она выходит замуж за Орацио Фарнезе, герцога Кастро и внука римского папы Павла III. Ее муж погибнет в битве через полгода, и отец озаботится ее новым браком. 3 мая 1557 г. в Виль-Котре Диана выходит замуж за сына коннетабля Анна де Монморанси (троюродного брата короля) – Франсуа де Монморанси, наместника Парижа. Правда, через два года она вновь останется вдовой, но – это судьба. Ее дети от второго брака – дочь Анна и сын Франсуа – умерли в юном возрасте, и она занималась воспитанием своей племянницы, Шарлотты де Монморанси, а потом – по просьбе Генриха IV – и дофина, будущего короля Людовика XIII. В 1609 г. Диана де Франс руководила переносом праха Екатерины Медичи из Блуа в Сен-Дени, к могиле ее мужа и своего отца Генриха II. И умрет десять лет спустя.

Диана Французская. Художник Ф. Клуэ

Еще одним увлечением (или лучше называть это попыткой вырваться из-под власти любовного дурмана великой Дианы) для Генриха стала Николь де Савиньи (1535–1590), почему-то запомнившаяся современникам и в дальнейшем любителям куртуазной старины под девичьей фамилией. Хотя к моменту романа с королем она была уже вдовой с двумя детьми. Дочь некоего Гийома де Савиньи, в очень юном возрасте она вышла замуж в 1549 г. за Жиля де Вилля, барона Сен-Реми и сеньора Фонтет. Соседа, годами старше ее родителей. Впрочем, для договорного соседского брака провинциального дворянства это было не особенно важно. Каждый из супругов был фертилен, что они и доказали, увеличив свой род на сына Андре и дочь Изабель, впоследствии принявшей монашескую долю.

Николь не то чтобы сказать повезло, – но это была и не худшая доля среди ее сестер. Их было шестеро, приданого на всех не хватало никак, поэтому двух младших отдали в монахини, а старших выставили на ярмарке невест. Старшую посватал кузен, вторую выдали за местного графа (тут уж действительно повезло), а к Николь посватался давний знакомый отца, который, в отличие от большинства провинциальных дворян, не мечтал оказаться при дворе, где были и деньги, и возможность карьеры, а хотел тихой семейной жизни в провинции. Может быть, помня высказывание Цезаря, что лучше быть первым в деревне, а может быть, утомившись от бурных лет молодости. Николь же хотелось, как и большинству молоденьких и более-менее симпатичных дам, вращаться и блистать. Здесь же была рутина обыденной жизни.

В общем, непримиримые жизненные позиции привели к тому, что счастливый отец двух детей умер в 1552 г. от сердечного приступа. Оставив для истории открытым вопрос – от чего? От пиления молодой жены? Или супруга помогла ему более радикально добиться того покоя, который он так рьяно проповедовал? Изветно только, что на похоронах молодая вдова принимала соболезнования, не проронив ни слезинки. Сама же воспользовалась предложением старшей сестры графини Агнессы де Бриссак и уехала погостить к ней в Париж. Оставив детей в теперь ей принадлежащем замке Фонтет. Интересно – предложение поехать в Париж она получила после кончины супруга или это предложение и послужило триггером его смерти?

Теперь не узнать. Главное, что молодая симпатичная вдова оказалась в Париже, готовая на многое, чтобы зацепиться и в столице, и при дворе. И это получилось – сестра за полтора месяца сумела организовать представление Николь королеве Екатерине Медичи. Все свободные средства Николь вложит в три новых платья и понравится королеве и внешним видом, и вкусом, и готовностью услужить. А услужить надо было почти сразу: самой королеве после рождения десятерых детей врачи посоветовали закончить с личной жизнью, если она хочет еще пожить. Диане это в ее возрасте тоже в общем было не особенно нужно, но короля надо было пристроить в чьи-то добрые руки, к которым придавалась голова, которая должна была слушать приказы и рекомендации главных женщин Генриха II. И особо не скомпроментировавшая себя предыдущими связями. Но и здесь было все в порядке – Николь почти сразу по представлении ко двору, предупрежденная, чтобы вела себя без ненужной резвости, так себя и вела. Доказывая вышестоящим управляемость и покорность.

И потому еще выбор пал на Николь, к тому времени уже пребывающую в свите Екатерины и вместе с ней и другими дамами наслаждавшейся поэтическими и музыкальными вечерами королевы. На один из таких вечеров и заглянул король, с которым именно в этот день Диана решила поругаться. И поэтому Генрих чувствовал моральное право на развлечение на стороне. Когда он зашел к жене и расположился на почетном месте, то Екатерина привлекла его внимание к Николь, отдав ей ряд мелких распоряжений. Король присмотрелся к придворной даме королевы более пристально, поучаствовал в разговоре и ушел.

Тем же вечером, чтобы не откладывать надолго то, что можно сделать сегодня, он пришел в комнату к Николь и начал потихоньку раздеваться. Сначала дама что-то пыталась говорить о своем восхищении королем и о высокой чести его прихода, но поскольку Генрих продолжал разоблачение молча, она тоже замолчала и тоже начала раздеваться. Чего уж тут говорить – ведь видно, что грядет акт высокой и чистой любви.

Он и грянул, растянувшись на полночи. Потом были еще не сказать что частые встречи, поскольку король вскоре помирился со своей Музой, извинился за свой поход налево, но был милостиво прощен. Даже без запрета на будущие контакты с осчастливленной простушкой. Хотя первое время Диана напряглась, так как король стал часто в разговорах упоминать Николь, но потом все вошло в привычную колею. А Николь к тому времени ему уже поднадоела – в ней не было привычной для него перчинки, так что он даже с облегчением узнал, что его пассия беременна, и перестал у нее бывать, объяснив это заботой о будущем ребенке.

Осенью 1557 г. на свет появился Анри (т. е. Генрих) де Сен-Реми. Король не признал его. Лишь пообещал его матери 30 тысяч золотых экю (которые были выданы ей лишь частично, а поскольку Генрих вскоре погибнет на дуэли, то она будет их выбивать из следующих Валуа; пока ей все не выдаст уже последний Валуа – тоже Генрих, сводный брат ее сына). Ей также назначалась рента, а еще целое «приданое» для ее сына.

Николь переживет короля на тридцать лет. Проживет их в провинции уже более обеспеченной дамой, чем во времена сразу после смерти мужа. И даже предпримет некоторые шаги по обеспечению карьеры сына, собираясь способствовать его духовной карьере. Поскольку ей обещал для него составить протеже сам архиепископ Безансона Клод де Ла Бом (1534–1584), с которым она была в то время в отношениях. И утверждала, что вышла замуж за архиепископа и, согласно их брачному контракту, Клод де Ла Бом должен был передать ее сыну Генриху богатое аббатство Шерлье и даже сам пост архиепископа. Как все это мог сделать архиепископ, обремененный целибатом, история умалчивает. Вообще, она о многом умалчивает. Собственно, как и сама жизнь.

Граф де Мирабо.

Художник Ж. Бозе

Однажды один из лидеров Великой французской революции 1789 г. граф Мирабо, представитель родовитейшей знати, одним из первых возвысивший голос на короля, что и стало прологом революции, приведшей монархию на эшафот – таким образом, так сказать, паршивая овца в своем стаде, – циник, софист и любитель парадоксов, изрек: «В роду у меня был только один мезальянс – это Медичи».

Изреченная фраза дышала антимонархизмом – ибо семейство Медичи давно и прочно переплелось с царствующим французским домом, эпатажем и неким все же, заметим и примиримся, тщеславием. Но из песни слов не выкинешь, да и правда дорогу проторит. Не говоря уже о том, что слово – не воробей. Действительно, для Франции, где до конца XVIII века существовало четкое членение на три сословия – два благородных и презрительное «третье», где каждый старался вывести своих предков прямо из библейских времен, пословица «Когда Адам пахал, а Ева пряла – то кто тогда был дворянином?» служила слабым подспорьем и утешением для невезунчиков.

И вот в такое куртуазно-корпоративное общество семейство Медичи в Средние века, в самый расцвет подобных умонастроений, делает ряд блестящих прямо-таки прорывов – сразу на самый верх пирамиды. И это при том, что даже самые любезные и щедро награждаемые генеалоги не могли углубить семейное древо рода более чем на двести лет. Словом, на какой-то пустяк.

Основателем рода Медичи, вошедшим в историю как тираны Флоренции, запечатленные пером Николо Макиавелли, покровители искусства и любители использовать утонченные яды, явился Аверардо Медичи, ставший в 1314 г. гонфалоньером Флоренции. Гонфалоньер первоначально означал руководителя военных отрядов города, позднее это переплелось с должностью главы правительства. Вероятно, второе понятие в данном случае более справедливо, ибо Аверардо принадлежал к богатым городским купцам. Однако первое подлинно историческое лицо среди Медичи еще более позднего происхождения: Сальвестро Медичи – стал гонфалоньером в 1378 г., демагогически-демонстративно поддержав восстание «Чомпи» (буквально – валяльщиков шерсти) – мелких ремесленников и рабочих – против олигархии старших цехов. Популизм и в данном случае послужил хорошей ступенью к диктатуре. Наследовавший ему Джованни занялся учреждением банков и, умирая, оставил своим сыновьям гигантское состояние, с которым те пошли на окончательное завоевание политической власти. Ходили упорные слухи, что основу этого состояния, равно как и всего сказочного богатства всего рода Медичи, составили сокровища папы Иоанна XXIII.

Этот папа, в миру пират Балтазар Косса, оставил Джованни все, что имел, нажитое грабежами, ростовщичеством, продажей индульгенций, когда уезжал на Констанцский собор, коему надлежало определить судьбу католичества. Там папа был смещен с поста первосвященника и посажен в тюрьму. Когда много лет спустя он вырвался оттуда и обрел свободу, выторговав себе за нее лишь кардинальскую шапку взамен утраченной папской тиары, и потребовал у Медичи отданное на сохранение, то тот ответил: «Я получил все это на хранение от папы Иоанна XXIII и обязался все вернуть по первому его требованию. Я и отдам все папе Иоанну XXIII, когда он вернется». Его старший сын Козимо Старший, по-видимому знавший об источниках родового богатства, поставил Коссе часовню. Он же получает от флорентийцев титул «отца отечества», что говорит, естественно, не о его благодеяниях, а о его влиянии.

Козимо управлял городом как бы со стороны – через раболепствующие перед ним органы самоуправления республики; еще одна новость по отношению к уходящему, но еще цепкому и крепкому феодализму, где власть громогласна, открыта, тщеславна. За Козимо власть наследует его сын Пьетро, но не надолго, а затем внук – Лоренцо Великолепный, меценат с замашками деспота, эстет, намеренно способствовавший падению нравов во Флоренции. Его сын был низложен в 1494 г. жителями, возмущенными его трусостью и предательством, на которое он пошел, пообещав сдать крепости приближающимся французским войскам. Через восемнадцать лет власть Медичи во Флоренции была восстановлена.

Лоренцо Великолепный. Художник Дж. Вазари

К этому времени во главе рода стоял папа Климент VII, который и пристроил внучку изгнанника, дочку герцога Урбино Лоренца II Екатерину (1519–1589), выдав ее за второго сына французского короля. Лоренцо II был человек широких взглядов. За это свидетельствует то, что его сын, будущий узурпатор в своей семье и тиран, прославившийся во Флоренции разнузданным деспотизмом (за что и был убит), Алессандро был прижит им от невольницы-мавританки. И анекдот, ходивший о происшедшем якобы разговоре отца с дочерью Екатериной по вопросу о физическом недостатке ее жениха Генриха, будущего французского короля Генриха II, сына Франциска I: «Умная девушка всегда сумеет стать матерью!» – Хотя, признаем, часть цинизма здесь может быть списана на государственную мудрость. На самом же деле отец не мог дать дочери подобного совета – и не потому, что он так не думал, а по более прозаической причине: ибо он умер 28 апреля 1519 г. – буквально через несколько дней после того, как его вторая жена, Мадлена де Латур д’Овернь, умерла родами дочки.

Таким образом Катерина с младенчества осталась круглой сиротой, ввергнутой в столь нежном возрасте в пучину кровавого противодействия флорентийцев владетельным поползновениям Медичи. Когда Екатерине было девять лет, Медичи, незадолго до этого вновь изгнанные из Флоренции, осадили город. Республиканцы ответили комплексом самых разнообразных мер, включая и заточение дочери Лоренцо II в монастырь с лишением всего состояния. В монастыре по предложению лишь из-за этого вошедшего в историю Баттисты Чеи ее чуть было не поставили на стене между двумя зубцами под артиллерийский огонь.

Вскоре последовало новое предложение, высказанное Бернарде Каастильоне: ни в коем случае нельзя отдавать Екатерину папе, как тот того требует, наоборот, ее должно отдать солдатам, чтобы те лишили ее чести, что покажет решимость защитников демократии и их силу. Такое вряд ли забудется впечатлительной сиротой, ежеминутно ждущей подвоха, но почти наверняка будет способствовать воспитанию определенных черт характера, не совсем приятных для окружающих в будущем. После поражения республиканцев судьба Екатерины наружно изменяется на сто восемьдесят градусов – из подозреваемой в самом худшем пленницы она становится снова владетельной дамой.

Папа берет ее к себе в Рим, в «палаццо Мадена», как называли дворец, в котором он ее поселил, позже. Но изменение это лишь наружное. И тогда и сейчас она лишена естественной свободы детства, вынуждена следить за каждым своим словом и жестом: там за ней недоверчиво надзирали глаза опьяненных химерами популистов, здесь пытливо подглядывают подручные папы: Рим, несмотря на весь свой упадок – прямо-таки фатальный – нравов, продолжает хранить внешнее благочестие. Климент VII явно делал свою маленькую родственницу разменной монетой своей большой политики и пока колебался лишь в одном, не зная кому ее продать, кто даст подороже. Именно в Риме начали выкристаллизовываться те черты характера Катерины, которые в дальнейшем доминировали в ее политике: внешнее благочестие, соединенное с почти полным равнодушием к религиозным вопросам, неразборчивость в средствах, подчинение всей совокупности личности – даже если речь идет о самых близких тебе и дорогих людях, – политическим конъюнктурам. Перед Катериной начал проходить бесконечный парад женихов, изнывающих от любви к ее богатству, знатности и возможной будущей власти.

Римский папа Климент VII. Художник С. дель Пьомбо

Эрколе д’Эсте, сын феррарского герцога Альфонсо; молодой шотландский король Яков V (это предложение Климент VII отверг быстро, справедливо заметив, что «на одних курьеров придется мне употребить гораздо больше, чем сколько будет стоить ее приданое»); один из принцев Лотарингского дома граф Водемон; побочный сын английского короля Генриха VIII герцог Ричмонд; имперский принц Филиберт Оранжский, предводительствовавший войсками императора – союзника папы в войне с мятежной Флоренцией; герцог мантуанский Федериго Гонзаго; наследный принц Урбинский делла-Ровере; сын миланского герцога Франческо Мора. И, наконец, французский король начал искать руку Екатерины для своего второго сына – Генриха, герцога Орлеанского.

Фактически среди женихов – весь цвет Европы, но Катерина была равнодушна ко всем ним, ибо ее сердце занял один из ее родственников, двадцатилетний кардинал Ипполит Медичи, который был не прочь сложить сан, дабы посвятить себя светской карьере. Но папа, положению которого Катерина была обязана частично жениховскому цветнику, был против соединения двух членов одной фамилии, ибо это ничего не давало его политическим амбициям возвышения и упрочения фамилии Медичи. Еще один живой росток, таким образом, был вытоптан в душе девочки – что же удивляться, что впоследствии душа ее, душа взрослой, много повидавшей женщины, была сравнима лишь с выжженной пустыней? Папа предпочел все же кардиналу принца Орлеанского, хотя и не сразу: хитроумные переговоры о браке тянулись два года. К моменту их завершения Екатерине было уже тринадцать лет.

Как отмечал в своих донесениях венецианский посланник в Риме Сориано, Екатерина – «девушка очень живых свойств, общительного характера и тонкого образования. Она не велика ростом и худощава; черты лица ее нельзя назвать тонкими; в наружности ее замечательны особенно выдающиеся глаза, как у большей части членов дома Медичи». И другие, видевшие Катерину, также отмечали правильные, хоть и несколько грубоватые черты, высокий лоб, большие глаза навыкате, вообще красивое, хоть и не очень привлекательное лицо. Его выражению недоставало уже тогда женской нежности: в нем было больше ума, чем души.

И уже в тринадцать лет – величавый, красивый вид, не лишенный приятности, прекрасная форма рук, которое отличие она сохранит до старости. Как и белый цвет кожи. Наконец, вопрос о свадьбе окончательно решился, и она состоялась в 1533 г. Климент VII дал за девушкой богатейшее приданое: кроме наследственных имений своей матери, Екатерина получила 130 тыс. золотых монет, множество жемчуга (об имениях же напомним: мать Катерины – дочь графа Бульонского Жана и Екатерины Бурбонской. И муж, и жена – представители знатнейших и богатейших родов Франции). Были и другие драгоценные ювелирные украшения, стоимостью многие тысячи золотых дукатов. Но все равно при вручении всего этого приданого по французским придворным пополз злой шепоток. И тогда раздался голос кардинала Ипполита Медичи: «Господа, вы плохо осведомлены, очевидно, о секретах вашего короля. Его Святейшество обещался передать Франции три жемчужины, помимо этих, жемчужины, которые не имеют цены: Геную, Милан и Неаполь». Конечно, существует разница между обещанием и выполнением, и слова эти не стали реальностью, но иногда и обещания могут иметь большую цену, ибо дающий их громогласно заявляет о поддержке одного лагеря в его борьбе с противником. Незадолго до бракосочетания произошло одно незначительное событие, в дальнейшем, однако, имевшее серьезные последствия: брат Екатерины герцог Алессандро-«африканец» познакомил Климента VII с графом Себастиано Монтекукулли, который незадолго до этого покинул службу императора Римской империи и испанского короля Карла V.

Граф ранее изучал медицину, что также пригодилось. Возможно, о том, что происходило на этой встрече, знала и Екатерина Медичи. Папа предоставил возможность графу прибыть ко двору, где в конце концов Монтекукулли стал кравчим старшего сына короля – Франциска, старшего брата мужа Екатерины. Что до самой Катерины, то папа усиленно настаивал на том, чтобы она вместе с Генрихом стали фактическими мужем и женой в самый день торжества – ибо обоим было уже по четырнадцать лет, и родственницы Катерины ручались Клименту VII, что она уже достигла половой зрелости. Папа, боясь возможных хитростей со стороны французов, надеялся иметь доказательства супружеской жизни молодых, но безуспешно. Тогда и была произнесена фраза, приписываемая отцу Екатерины об умной девушке и возможностях материнства.

Екатерина Медичи.

Художник К. де Лион

Папа произнес ее, расспросив перед отъездом новобрачную. Действительно, болезнь Генриха в течение десяти лет не позволяла иметь Екатерине детей, и лишь после того, как он решился на операцию, жена родила ему десятерых. Подобному счастливому разрешению столь щекотливого вопроса (только представим себе все те шутки, слухи, намеки, что как из рога изобилия сыпались на Екатерину в течение десяти лет – ибо лишь в 1544 г. она родила первенца – что ни в коей мере не улучшает характер и приглушает любовь к человечеству, зато способствует возникновению чувства безмерной признательности) способствовала жена сына флорентийского банкира Альбера Гонди, сеньора дю Перрона, жившего в Лионе.

Позднее она воспитывала в младенчестве детей Екатерины. Королева же всю жизнь протежировала ее семье (когда умер ее муж король Генрих II, то Гонди не имели на троих и двух тысяч дохода, в момент же смерти Карла IX – второго сына-короля Екатерины – Альбер был первым камергером, маршалом Франции, губернатором, получая, по самым скромным подсчетам, сто тысяч ливров дохода в земельных угодьях, а в деньгах и движимом имуществе – более восемнадцати тысяч; брат его, Пьер де Гонди, был епископом Парижским, имел еще тридцать-сорок тысяч ливров рентами и бенефициями, а в движимом имуществе – сумму более чем в шестьсот тысяч ливров. Младший из трех братьев – господин де Латур – ко времени своей смерти был капитаном полуроты жандармов, кавалером высшего французского ордена – ордена Святого Духа, как и Альбер, и гардеробмейстером. Все трое были членами тайного Совета короля). Однако до столь безмерной щедрости было еще весьма и весьма далеко.

Пока же Екатерине было суждено претерпеть множество треволнений, из которых она вышла с честью, доказав себе и позднейшим исследователям ее биографии, что она может и должна править странами и народами. Современникам же еще было пока невдомек. Позднее, правда, самые проницательные это поняли. Во всяком случае, в анналы истории попала фраза Жака-Огюстена де Ту, историка и автора книги «История моего времени», воскликнувшего в ответ на сообщение о смерти Екатерины: «Нет, умерла не женщина, умерла королевская власть». Что же до испытаний, о которых упоминалось выше, то их два. Первое – это начало многолетней добровольной кабалы ее мужа: Генрих увлекся двоюродной сестрой своей жены Дианой де Пуатье, женщиной старше Генриха почти на двадцать лет.

Де Пуатье родилась в одной из знатнейших семей королевства в 1499 г. Ее бабкой была Жанна де Латур де Булонь – тетка матери Екатерины. Она была замужем за Луи де Брезэ, великим сенешалем Нормандии, но в 1531 г. уже овдовела и вскоре после брака Генриха Орлеанского пленила его на всю жизнь. Но, естественно, никто не мог подозревать, что эта связь будет длиться до самой смерти Генриха в 1559 г. (сама Диана умрет в 1566-м); не знала и Екатерина, поэтому, как женщина умная, она не стала закатывать вульгарных сцен, понимая, что коса может найти на камень и что при подобной открытой атаке на чувство мужа она может одним ударом не только все выиграть, но и все потерять, и поэтому решила положиться на благодетельное время, зная, что, перегорев, пламя любви рождает пепел привычки, переходящей в прах забвения.

Она запаслась терпением и ждала, наружно даже сохраняя хорошие отношения с соперницей, хотя, естественно, и не отказываясь от ведения тайной войны и мимолетных уколов, прикрытых иронией и остроумием. Рассказывают, что как-то Диана застала читающую Екатерину (дело было уже в те времена, когда муж ее был королем, она – соответственно королевой, а Пуатье стала из пассии принца фавориткой короля – такое постоянство, заметим, заслуживает уважения. Речь, разумеется идет о Генрихе): «Что Вы читаете, сударыня?» – не отказала себе в проявлении чуть-чуть садистского любопытства Диана, намекая вопросом, что она имеет право и спросить об этом королеву, и что пока Екатерина находит утешение в книгах, то король – в ней. – «Я читаю историю Франции», – ответила Медичи, итальянка, никогда не забывавшая подчеркнуть свою неразрывную связь с новой родиной. Но повод был слишком хорош, дабы ограничиться сказанным. И поэтому она не отказала себе в удовольствии продолжить: «И, представьте, обнаружила, что во все времена шлюхи управляли делами королей». И мило улыбнулась. Лицо Дианы похолодело от гнева. Больше вопросов она в этот раз решила не задавать и скоро откланялась. Таким образом, начало противостояния с Дианой, в котором пятнадцатилетняя девочка-женщина сумела раз и навсегда выбрать единственно правильную тактику – это первое испытание Судьбы, любящей иногда – так, на всякий случай – перепроверить своих баловней и избранников: не ошиблась ли, мол, я. Что до второго оселка, на котором выверялся характер Екатерины – то он в смерти дофина, старшего сына и наследника французского короля, старшего брата ее мужа – Франциска.

Уже упоминаемый кравчий принца граф Монтекукулли в жаркий августовский вечер подал разгоряченному принцу стакан воды со льдом. Тот ее выпил и почти тотчас же умер. Не было сомнения в отравлении, возникал вопрос лишь, кто стоял за графом. На следствии Монтекукулли сказал, что выполнял волю императора Карла V. Бальзак, отдавший дань уважения Екатерине и смело отвергающий все, что ей инкриминировалось на протяжении столетий, считает, что это так и было, ибо «у Франциска I был план женить своего сына так, чтобы с женитьбой его территория Франции увеличилась». Но все же это, по-видимому, слишком сложная комбинация: для матримониальных планов существуют более простые ходы политического противодействия.

Если же прибегнуть к бессмертному римскому посылу «кому выгодно?» и вспомнить переговоры графа с папой еще до свадьбы Екатерины, то, может быть, придется переменить точку зрения по этому вопросу. Начиная с современников, Екатерине Медичи приписывали хорошее знакомство с ядами, чему косвенное подтверждение смерть сыновей и неугодных лиц. Так что вполне вероятно, что смерть дофина – первый, пока опосредованный, опыт в этой нелегкой науке пасьянса живыми фигурками. Что до Бальзака, то его позицию объясняет легитимистская доминанта подхода к истории жизни Екатерины – французской королевы, волна же реабилитаций прошлого века и сегодняшних времен частично находит объяснение в этом же, частично в эпатаже, когда тщатся доказать все что угодно от противного – для привлечения хоть какого-нибудь внимания публики к своим умозрительным построениям и к своей персоне (четко прослеживаемый дуализм: известность имеет материальное воплощение).

Но не будем все же сбрасывать со счетов современников деяний Медичи – многое делалось на их глазах. Яды же Медичи славились веками, а ведь, как известно, дыма без огня не бывает. Подобные мысли посещали некоторых лиц, среди которых была и Диана де Пуатье. Все понимали, что следствием отравления стало реальнейшим делом ближайшее царствование Генриха и Екатерины. Но на Генриха никто и не думал, Екатерина же вела себя безукоризненно, ибо к моменту смерти дофина она была всем известна как обожательница свекра-короля, старавшаяся всегда быть при нем – из-за сильной к нему привязанности и преклонения. Подобное отношение к королю, страстно любившему своего старшего сына, поставило весь дом Медичи вне подозрений, и возникший было шепоток подозрительности покачался из стороны в сторону и, не найдя опоры, рухнул. Екатерина с достоинством вышла из этого испытания и с достоинством стала наследницей трона французских королей.

Возможно именно тогда она выбрала свой позднейший символ – радугу и слова «Приношу свет и спокойствие». Радуга – это весь спектр красок, в котором каждый волен выбирать себе цвет по вкусу, также как каждый по-своему понимает, что есть свет и что значит спокойствие. Воистину мудрость, достойная властителей. Подобное отношение к королю она сохранила и после того, как ее муж стал дофином: Франциск I был по-прежнему ее единственной надеждой, ибо Диана безраздельно царила в сердце Генриха и чувствовала себя там настолько уютно-привычно, что даже дерзала соперничать не только с Екатериной, которую она побивала по всем статьям, но даже и с самой герцогиней Анной д’Этамп, фавориткой Франциска I. Двор начал раскалываться на две партии – на партию госпожи д’Этамп и партию жены сенешаля – так с иносказательным напоминанием звали Диану в царствование Франциска I.

Герцогиня д’Этамп поддерживала Кальвина и протестантов, де Пуатье – от противного – вместе с герцогами Гизами стояла во главе католической партии. Сам Франциск I долгое время поддерживал протестантов – для ослабления Карла V – но потом начал яростное их преследование. Диана же выдала обеих своих дочерей – одну за Робера Ламарка, герцога Бульонского, принца Седанского, другую – за Клода Лотарингского, герцога Омальского, что, вкупе с католической ориентацией, укрепило ее позицию.

Портрет герцогини д’Этамп.

Художник К. де Лион

И хотя она была старше д’Этамп на девять лет и дофин – не король, она чувствовала себя настолько уверенно, что позволяла себе простительную слабость – периодически портить настроение Екатерине, которой, чувствуя собственную неустойчивость, приходилось лавировать между этими двумя львицами и предпринимать перманентные жалобные и унизительные попытки демонстрации нежнейшей дружбы с ними обеими. И плюс постоянная, неотступная слежка за ней Дианы. Ведь Екатерина до сих пор не могла родить, и, естественно, что двор, не смея даже подумать о доминирующей вине здесь Генриха, всей своей тяжестью обрушился на Екатерину. Конечно, почти все прекрасно понимали, в чем дело – шила в мешке не утаишь, да и Диана, несмотря на многолетнюю нежность Генриха, детей от него не имела (а уж о ней, теще таких людей, каких мы называли, никто не мог сказать, что она бесплодна).

Но этикет есть этикет. Так что взойди сейчас Генрих на престол, он имел прекрасный повод для развода – ибо наследники монархов под особым попечением провидения, и церковь всегда шла навстречу монархам в подобном случае. С другой стороны, Диана своим умом дошла до афоризма, который папа Климент VII подарил своей родственнице. Поэтому, пожелай Екатерина воспользоваться данным способом прибавления королевского семейства, у ее мужа не осталось бы для возможного будущего развода единственного аргумента.

Так что Диане был, как наиболее вероятному кандидату в жены Генриха-короля, если паче чаяния он захочет поменять свою судьбу, прямой резон следить за нравственностью своей соперницы, ибо если бы это все же произошло, бастард стал бы наследником королей – аргумент, таким образом, не только личного, но и общественно-сословного характера. Дабы закончить линию о взаимоотношениях двух этих неординарных женщин – Екатерины и Дианы – заметим, что подобное положение дел с наследниками Генриха разрешилось в конце концов в наилучшем (для Франции, а уж как для жены и фаворитки – судить не нам) смысле: дофин решился на операцию, и у него с Екатериной родилось несколько детей.

Диана же, перевалившая к моменту бодрости своего долголетнего друга на пятый десяток не стала шокировать общество прибавлением в своей неполной семье. Хотя и ей досталась ее доля пирога, ибо она буквально пережила вторую молодость, получив от Генриха столь необходимые в подобном возрасте подтверждения его пылкой любви. В конце концов привыкаешь ко всему. Застарелая ненависть сродни ностальгии: кажется, лишись своего антипода, и чего-то не будет хватать. Во всяком случае и так – а не только всегдашней осторожностью, ставшей второй натурой, – можно объяснить ответ Екатерины, которой маршал Таванн, поверенный в ее делах, преданный ей, с апломбом предложил: «Хотите я отрежу вашей сопернице нос?» Разговор происходил уже в царствование мужа Медичи – Генриха II.

В принципе положение Екатерины было в достаточной степени прочным, маршал брал всю ответственность на себя, да и король вряд ли бы стал особенно страстно инкриминировать жене проступки собственных подданных – можно было в крайнем случае и откреститься, и даже выдержать временную опалу, зато с соперницей было бы покончено раз и навсегда. Но тем не менее Медичи отказалась: «Ведь сей поступок нанесет Вам вред». – «Я знаю об этом, и с радостью пожертвую собой, дабы угодить Вам». Поняв, что аргументы эгоизма не повлияют на Таванна, королеве пришлось прибегнуть к иным, более эфемерным, но все же, хоть и с большим трудом, она отговорила маршала от подобного доказательства его преданности ей. Разговор происходил после 1547 г. – с этого года до смерти Франциска I на французском престоле восседал Генрих II.

По его воцарении влияние Пуатье стало безраздельным. Тут свою роль сыграло и то, что Генрих оказал доверие коннетаблю герцогу Монморанси, которого с Дианой связывали близкие отношения (так что, может быть, доверие – следствие этих отношений). Но как бы там ни было, герцог, которого Франциск I завещал держать в немилости, был главнокомандующим всеми силами государства, что для феодальной эпохи весьма и весьма весомо. Кроме этого, Диана ловко воспользовалась проснувшимися мужскими силами своего царственного любовника – Екатерина, начиная с 1543 г., ежегодно рожала, Диана же от подобной чести уклонилась, и поэтому не было ничего удивительного, что король все время проводил с ней. Екатерине, полностью удаленной от государственных дел и почти полностью – от короля, оставалось только наблюдать за схватками придворных партий и демонстрировать свою любовь к Диане.

В отношении короля она неизменно играла роль покинутой, но тем не менее горячо любящей жены, которая, однако, не настаивает на выполнении мужем супружеских прав. Но тут Генрих был непреклонен – и кто возьмет на себя смелость отрицать, что здесь дело не обошлось без советов Дианы? Генрих слушал советы: дианины – всегда, екатеринины – иногда, в те редкие часы и минуты, когда они оставались наедине. Именно в эти редкие часы Екатерина говорила с мужем не о чувствах, не о сопернице в безумной надежде изменить ход событий, а о политике, посвящая его в хитросплетения флорентийского двора, исповедовавшего принцип «разделяй и властвуй» и стравливавшего знатнейших людей государства. Именно это, ради спокойствия трона, хотела внушить Екатерина мужу – необходимо его управлению.

Иначе вельможи, все как один процветающие при короле, могут и объединиться. А то, что в случае новой тенденции король объективно ослабит и роль своей фаворитки, Екатерина мужу считала возможным не говорить. Вода, говорят, камень точит. И, действительно, что-то западало в душу Генриха – свидетельством этому его гнев против Монморанси и попытки последнего угождать Екатерине. Вскоре королева начала новую интригу, решив вывести род герцогов Гизов из партии Дианы.

Но Гизы, как и Диана, были ревностными католиками, так что Екатерина, спокойно относившаяся к вопросам веры (этому способствовала традиционная утилитарно-политическая политика дома Медичи и то, что она посмотрела на Рим изнутри), в данном случае не могла придать их намечавшимся расхождениям остроту, которая бы явилась непременным следствием религиозной розни. Однако королева имела дело с достойной противницей – Диана в свою очередь начала заигрывать с Гизами, выдав дочь за герцога Омальского и – как ходили весьма упорные слухи – сдав крепость своей добродетели галантному кардиналу Лотарингскому. Но слухи эти не могли поколебать стойкой симпатии Генриха II. Как и попытки Екатерины найти Диане замену – учитывая ее возраст, королева не теряла надежду в конце концов встряхнуть мужа.

Так, в 1554 г., когда Диана, заболев, попросила короля временно не встречаться, Екатерина подставила мужу молодую красавицу – свою дальнюю родственницу мисс Флеминг. В данном случае король не стал спорить с супругой, и в положенное время у мисс родился незаконный сын Генрих Валуа, граф Ангулемский, великий приор Франции. Правда, данное мимолетное увлечение не поколебало его симпатии к Диане, которая простила ему эту маленькую шалость, ибо, как умная женщина, знала, что надо уметь прощать. Бальзак в резюме к этому случаю риторически вопрошает: «…с какой же стороны такая попытка характеризует Екатерину? Что это: любовь к власти или любовь к мужу? Пусть женщины решают». А мы присоединимся к классику – ему видней. Генрих остался верен Пуатье до самого конца – в ее цветах: белое с черным (черный цвет – это знак траура, который Диана всю жизнь носила по мужу – де Брезэ) он вышел на бой на копьях с графом Монтгомери.

Екатерина отговаривала его от поединка, граф отказывался от опасной чести, но король настоял – он же был в цветах своей дамы! В сшибке граф перебил королевское копье и обломок его попал Генриху в глаз. Он умер через одиннадцать дней, запретив преследовать своего невольного убийцу. Вскоре Диана, понимая, что надо предпринимать шаги к сближению, ибо теперь она лишилась своей главной опоры, предложила свой замок Шенонсо с прилегающими землями. Этот замок в свою очередь умолили ее принять в год восшествия на престол Генриха II, уговорили, дабы она простила эпиграммы, написанные на нее в 1537 г. и озаглавленные «На Пуатье, старую придворную даму». Там были фразы типа «Никакая дичь не прельстится намалеванною приманкой» – после того как ее же обличали в предыдущих строках, что она красится, покупает себе волосы и зубы. И далее поэт добавлял: «Но если даже ты купишь себе главное, что составляет прелесть женщины – то ты не добьешься от твоего любовника того, чего он хочет, ведь для этого надо быть живой, а не мертвой».

Эпиграммы шли из рядов партии герцогини д’Этамп, но и Екатерина читала их с удовольствием. Наверное и Диана, и королева вспоминали об этом, когда возник вопрос с Шенонсо. Но все же Екатерина решила не отступать от своей роли любящей жены и поэтому в присутствии свидетелей заявила: «Я не могу позабыть (вот это правда! – Примеч. авт.), что она была отрадой моего дорогого Генриха, мне стыдно принимать от нее что-нибудь даром, я дам ей взамен другое поместье и предлагаю ей Шомон-Сюр-Луар». Обмен состоялся. Диана уехала в свои владения, где прожила еще несколько лет (она умерла в 1566 г.), сохраня все свое состояние. Екатерина ее не преследовала: она была политиком и понимала, что Пуатье более не опасна, поддаваться же в политике эмоциям – непозволительная роскошь. Хотя, будь ее воля, этот единственный акт эмоциональной разрядки она бы совершила, но в том-то и дело, что воли не было.

Когда умер муж и на престол вступил ее первенец шестнадцатилетний Франциск II, она думала, что теперь-то пришло ее время: королевство будет жить ее волей. Но она ошиблась. Ее сын, болезненный и – скажем мягко – не отличавшийся высочайшим интеллектом юноша, которого друзья называли «roisansvices», а враги – «roisansvertu», словом, не самый удачный первый опыт Екатерины и Генриха, был слишком слаб, чтобы, слушаясь лишь мать, действовать наперекор всем остальным.

Король, таким образом, был слаб – стало быть сильны были его подданные. Действительно, к этому времени семейство герцогов Гизов, потомков Карла Великого – проклятие и ужас французских королей на ближайшие десятилетия – усилились настолько, что король в их руках был подобен кукле из воска. Герцог Гиз командовал армиями, кардинал Лотарингский заведовал администрацией и финансами. В их же руках была и церковь. Екатерина, продолжая играть старую партию близости к Гизам, решила усилиться за счет поддержки Бурбонского дома – родственников, хоть и далекой, правящей династии Валуа.

Франциск II. Художник Ф. Клуэ

Она выбрала – еще при жизни мужа – для этой цели Франсуа Вандома, видама Шартрского. Вполне вероятно, что поначалу здесь был даже не политический расчет, а инстинктивное движение души, ибо Франсуа в дни правления Дианы де Пуатье жестоко оскорбил фаворитку, отказавшись взять в жены ее дочь, которую любящая мать позднее пристроила за герцога Омальского. Диана, мечтавшая породниться с королевским домом, так и не простила Вандому сего кульбита, зато видам приобрел в лице королевы верного союзника. Потом вступили в дело политические расчеты, а затем – и любовь.

И, опять же, поначалу это могло быть сознательным кокетством – дабы хоть таким образом привлечь к себе совсем угаснувшее внимание мужа, но Генрих II был непробиваем, и тогда из ненависти к супругу родилась любовь. По общим уверениям видам после смерти короля стал любовником Екатерины. Она, приблизив его к себе, попыталась вместе с ним совершить нечто вроде малого дворцового переворота, убрав Гизов. Но те были сильны и, узнав о подобных прожектах, вырвали у королевы приказ – заключить Вандома в Бастилию. Тот просидел несколько месяцев в тюрьме, наконец был выпущен и в тот же день умер – умерла первая и единственная любовь королевы, холодной и властной женщины, для которой отныне осталась одна страсть – политика и интрига.

Что касается смерти видама, то многие – даже почти все – были уверены, что Екатерина, поняв, что ее любовь не имеет политического будущего, сама приказала отравить Вандома, дабы все бывшее между ними осталось навеки в тайне. Параллельно с этим подняли голову протестанты – родственник Вандома Антоний Бурбон, губернатор Гиени, Ангулема и Пуату и его брат принц Людовик I Конде, за которыми вырисовывалась мрачная фигура протестантского вождя адмирала Колиньи, все же решили дать бой Гизам. Их целью было вырвать Франциска из рук Лотарингского дома, а затем и низложить его. В этих условиях Екатерина приняла сторону Гизов. Заговор протестантов был раскрыт и гонения на них усилились. Католики вооружались.

В этот момент, в 1560 г., Франциск II умер. Власть перешла к другому сыну Екатерины Медичи, десятилетнему Карлу IX. Теперь ситуация немного изменилась, и регентство Екатерины приобрело более реальные черты. Казалось, тут-то и было бы можно отомстить Диане, но она была уже в прошлом, жизнь же шла с такими сюрпризами, что старые симпатии и антипатии выглядели милым, но уже безнадежно минувшим курьезом. Ибо сразу же после смерти одного сына она заставила написать другого – нынешнего короля – письмо парламенту, в котором Карл IX писал, что «в рассуждении его малолетства не будучи в состоянии управлять государством один, и вверяясь благоразумию и добродетелям матери своей, он убеждает ее принять на себя дела королевства, при мудрых вспомоществованиях короля Наваррского, почтенных и знаменитых особ, составлявших совет покойного короля».

Екатерина в этот момент начала поддерживать протестантов, ибо опасалась усиления Гизов – защитников католичества – которые могли вообще уничтожить королевскую власть. Этим она еще раз доказала, что для нее религиозные вопросы вполне подчинены вопросам политическим. Между тем пламя религиозной войны во Франции разгоралось. Идеи протестантов были очень схожи с воплощенными проектами Великой французской революции: обращение духовных имений в светские, изгнание, повышение цен, брак священников, переливка колоколов, введение народного ополчения. Доводы же их, приводимые ими в спорах с католиками, напоминали не только об этой революции, но и о другой – тоже великой, но совершившейся в октябре.

Не удовлетворяясь грабежами и поджогами, они взламывали церкви и монастыри, разбивали статуи угодников, сжигали мощи, раздирали ризы и употребляли их, равно как и церковные сосуды, отнюдь не по назначению, рылись в могилах, выбрасывая оттуда кости. Католики в свою очередь ответили жестокостями. Примирение становилось все менее возможным, противостояние – все более отчаянным. Борьба с переменным успехом шла до начала семидесятых годов. Екатерина лишь успевала следить, дабы противоборствующие силы-партии пребывали в равновесии, ибо не могла быть реальной третейской силой. Предшествующая жизнь выковала ее характер – холодность и скрытность были его доминантами, и лишь они позволяли королеве-правительнице усидеть на столь шатком сиденье, как трон. Книга Макиавелли была ее настольной книгой, его постулаты аморальности политики – ее символом веры. По всей стране она старалась держать шпионов, работающих не на дела веры, а лишь на нее.

Она возвела в систему перехват частной корреспонденции, что давало ей возможность действовать так, как ее научили жизнь и книги – действовать, не подвергая себя опасности, оставаясь внешне в стороне от собственных деяний; ослаблять противника, не употребляя силы, как действует хороший борец, используя мощь противостоящего ему же и во вред. Так же, как в политике внутренней, она действовала и в политике внешней: как для каждого реального политика, желающего стоять не на облаках, а на земле, она отвергала в делах межгосударственных принципы и мораль, оставляя лишь пользу и выгоду.

Правя от лица слабовольного и истеричного сына, Екатерина и на внешнеполитических подмостках пыталась играть третейскую роль, попеременно блокируясь то с протестантскими державами, то с католическими. В конце концов она сама запуталась в тенетах собственной хитрости – незадолго до знаменитой Варфоломеевской ночи, устав балансировать между враждующими религиозными группировками и опасаясь, что однажды чувство баланса изменит ей и это будет иметь фатальное следствие для всего королевского дома, она задалась химерической мыслью восстановить религиозное единство на основе примирения обоих вероисповеданий. Привыкшая мыслить реальными политическими категориями в противовес – как ей казалось – абстрактным религиозным, она в данном случае сама впала в грех догматизма, совершенно сбросив со счетов социальную психологию своих подданных, выражавшуюся ими в вопросах веры.

Гаспар де Колиньи.

Художник Я.А. Равестейн

Иными словами, несмотря на прошедшую незадолго до этого третью сессию Тридентского собора, сформулировавшего католические догматы и четко отделившего апостольскую церковь от любой разновидности протестантизма, она не теряла надежды соединить несоединенное. Применительно к Франции примирение вер могло вылиться либо в веротерпимость, либо в уничтожение одной из сторон. Екатерина сделала ставку на первое, что привело к усилению протестантов при дворе и особенно – их вождя адмирала Колиньи, члена Королевского совета. В этом противостоянии с идеями адмирала Екатерина придерживалась идеи, что упрочение религиозного мира во Франции возможно в случае выхода страны из векового конфликта военного противоборства стран с различным вероисповеданием, что позволило бы Франции – а стало быть и Валуа – претендовать уже с большим основанием на роль третьей силы в межгосударственных делах.

Колиньи же, отвергая этот путь, считал единственным условием прочности внутреннего мира, гарантирующего интересы протестантов, войну с Испанией – вне рамок векового конфликта, но тем не менее войну, объективно способствующую усилению протестантского лагеря. Этот план адмирала, несмотря на его тонкость в вопросах внутренней политики, страдал химеричностью с точки зрения политики внешней, ибо фактически обрекал Францию на войну с мощной Испанией безо всяких союзников. Пока король попеременно склонялся то к аргументации одной стороны, то другой, полным ходом шла подготовка основного действа, должного подтвердить вечный союз французских католиков и протестантов – брак между ближайшим сподвижником Колиньи, сыном Антония Бурбона, королем Генрихом Наваррским и сестрой Карла IX Маргаритой Валуа. Екатерина Медичи приложила множество сил, дабы брак этот состоялся. Она сама ездила к Генриху, где они приятно и весело побеседовали.

Ближе к концу разговора королева спросила с улыбкой: «Неужели после такого приятного знакомства должно быть ужасным распрям?» – «Не можно ли сражаться ныне, а завтра вместе смеяться?» – весело отвечал вопросом на вопрос Генрих. «Ах, государь, – рассудительно возразила Медичи, – сие легкомыслие свойственно мужчине. Но сердце женщины не предвидит с таким равнодушием столь великих бедствий». Ради этого брака она решилась на многое.

Испанский король Филипп II писал своему послу в Париже: «Дайте понять королеве, что, следуя этому курсу (потворства протестантам. – Примеч. авт.), ее сын потеряет свое королевство и лишится повиновения со стороны своих вассалов». Папа Пий V обращался к Карлу IX с посланием: «Наш долг повелевает никогда не соглашаться на этот союз, который мы рассматриваем как оскорбление для господа». Генералу ордена иезуитов было дано конфиденциальное поручение убедить потенциальную невесту – Маргариту – что если она выйдет замуж за Генриха, то пожертвует спасением души.

Если же она будет умницей, то Рим в этом случае обещал устроить ее брак с королем Португалии. Смерть Пия V не внесла перемен в позицию Рима, и тогда Екатерина решила помочь провидению. Так как разрешения на брак не было, да и быть не могло, то королева приказала изготовить фальшивое письмо французского посла в Риме, якобы извещавшее, что скоро ожидается присылка папой нужной бумаги. Кардинал Бурбон легко купился на нехитрый подлог – ему очень хотелось, чтобы его племянник женился на сестре короля. Без особого труда нашли и священника, готового произвести обряд венчания. Как женщина предусмотрительная, королева отдала приказ губернатору Лиона де Мандело задерживать всех курьеров, следующих из Италии и в Италию до 18 августа – т. е. до дня свадьбы.

Этот приказ снимал возможность неприятного сюрприза – получить письмо нового папы Григория XIII, запрещающего брак, и помешать папскому нунцию в Париже сообщить Григорию XIII о скором бракосочетании. Параллельно с форсированной подготовкой свадьбы королева вплотную была занята и организацией убийства адмирала, ибо убедилась, что сладкоречивый, умный, талантливый Колиньи успел полюбиться ее сыну. Война с Испанией становится все более решенным делом. Командование же войсками Карл IX намеревается передать адмиралу, сам же хочет поехать в армию научиться в боевых действиях у гугенота воинскому искусству. В любом случае, с точки зрения Екатерины, война была безумием, ибо, вероятнее всего, Франция проиграет, но если даже случится чудо и победа отвернется от Испании – вся слава достанется адмиралу, и он окончательно завоюет сердце короля, не оставив там места для нее, Екатерины.

Поэтому Колиньи должен умереть. Этому способствует и его беспечность – он уверен, что война неизбежна и Франции без него не обойтись, и общая эйфория гугенотов, видящих в браке Генриха и Маргариты прежде всего свою силу. Брак состоялся, через шесть дней Колиньи был тяжело ранен. Карл IX, бредящий военными подвигами и именно поэтому так торопившийся со свадьбой сестры, надеясь, что она развяжет ему руки в войне с Испанией, с недвусмысленной угрозой пообещал организаторам покушения жестокие кары. Он не знал, что за этим стоит его мать, и угрожал лидерам католической партии.

Угрозы шли из лагеря протестантов – его руководители намекали и на Гизов, и на Екатерину (кто попроще – на герцогов, кто мыслил тоньше и политичнее, тот видел в покушении прежде всего политические расхождения), массы рядовых протестантов угрожали всем католикам без разбора. В этой ситуации Екатерина приняла единственно правильное решение – организовать всеобщую резню протестантов. Тем самым она покрывала меньшее преступление большим, обрубая концы, и имела неплохой шанс примирить вероисповедания путем задействования второго варианта решения вопроса, т. е. уничтожение одной из противодействующих сторон. Вожди католиков согласились на этот план мгновенно и с восторгом. Они ручались за энтузиазм своих подчиненных, но Екатерина торопила их – мог и адмирал выздороветь, и концы нити сыскаться, но она не требовала невозможного и предлагала отвести на подготовку хотя бы несколько дней. Гизы не обещали ей их – энтузиазм после покушения на адмирала в их стане был всеобщим, курьеры в ряд городов уже посланы – важно и опередить протестантов, которые также начинают задумываться об ответной акции. Бойня начнется завтра – в ночь с 23 на 24-е. Услышав эти речи, королева вздохнула с облегчением.

Она, опасаясь подозрительности Гизов, которая может дать всплески гениального прозрения, дала им искренний совет – подготовиться не торопясь. Снахрапу такое дело не провернешь. Но и главы католической партии были правы, желая упредить противника. Здесь уже воля отдельных людей переставала играть доминирующую роль. Екатерина сделала свое дело – столкнула камень с горы, теперь ничто не в силах остановить камнепад. За грохотом каменной лавины к тому же не будет слышно тихих мыслей королевы, благословляющей торопящихся, ибо в этом случае Гизам не придет в голову мысль, что королева, организуя покушение на Колиньи, надеялась на ответный ход протестантов. Тогда бы одним ударом она могла ликвидировать головку обеих партий и стать сильным арбитром между их спорами. Но ее сын и непонятная медлительность гугенотов, которые пока только угрожающе вопили и шушукались по углам, заставили ее начать разыгрывать иной пасьянс.

Торопливость же католиков оставляла надежду, что они не смогут пройтись сплошной железной метлой по всей Франции, и гугеноты, хоть и в меньшем количестве, будут все же играть роль противовеса амбициям Гизов. Так все и случилось, как она задумывала. Избиение протестантов в Париже и ряде провинциальных городов сняло вопрос об инициаторах покушения на адмирала – теперь сам народ расправился с ним. Вопрос о войне с Испанией отпал сам собой. Генрих Гиз, признанный лидер католической партии, мог бы стать некоронованным владыкой Парижа раз и навсегда.

Он и стал им, но не навсегда – Екатерина упросила сына помиловать Генриха Наваррского и принца Генриха де Конде: противовес для будущего балансира не был уничтожен. Впереди были возможны новые варианты. Но из происшедшего желательно выкачать максимальную пользу – и Екатерина пишет Филиппу II, что меры, принятые ее сыном (она – щедрая мать и всю славу отдает любимому чаду) в Варфоломеевскую ночь, усилят «дружбу, связывающую две короны». Она даже повела разговор о возможном браке своего любимца – сына Генриха Анжуйского – на дочери Филиппа II.

Карл IX берет на себя ответственность за избиение гугенотов во время Варфоломеевской ночи. Художник Дж. Вазари

На этот раз подобное не возбранялось, ибо Филипп, принимая французского посла и услышав новость, разразился радостным смехом и не скрыл от посла своего «большого удовольствия». Казалось, что все кончилось к удовольствию дома Валуа, и теперь Екатерина может пожинать плоды своих предвосхищений. Однако, помимо непрограммируемых эскапад католиков и гугенотов – а поступки фанатиков человеку, рационально мыслящему, не всегда можно предугадать, – беспокойство королеве стал доставлять ее сын король Карл IX. С все возрастающими удивлением и тревогой Екатерина стала замечать, что все ее уроки по искусству управления державой, оказывается, пропали втуне, и Карл IX позволил пустить в своей душе корни чувству, гибельному для правителя – раскаянию. А ведь она сколько раз ему говорила, что, раз свершив что-либо, монарх не может предаваться бесцельным сожалениям, ибо тем самым он демонстрирует своим подданным собственную слабость, слабые же монархи могут и не усидеть на горних вершинах трона. Король начал оказывать знаки милости гугенотам – и здесь королева-мать его одобряла, ибо это было удерживающим фактором для амбиций Гизов, но Карл IX делал это искренне, обещая искупить и загладить свою вину.

А это допустить было никак нельзя: король не может быть виноватым перед своими подданными. Кроме того, Карл начал выражать вслух недовольство Екатериной и своим братом Генрихом Анжуйским, который был также в чине главных подготовителей Варфоломеевской ночи. В речах короля все явственнее зазвучали угрозы по отношению к матери и брату, заявления о необходимости переосмысления многих положений политики государства, которые закладывались самой королевой. И тогда она решилась – пример видама Шартрского всегда был перед ее глазами. К тому же восприемником Карла мог стать ее самый любимый сын – Генрих Анжуйский, недавно ставший польским королем. Екатерина решилась – и король вскоре неизлечимо заболел.

Умирая, он вызвал к себе Генриха Наваррского и выразил ему свое раскаяние за все совершенное в ночь Св. Варфоломея. Так что Екатерине оставалось лишь гадать: то ли болезнь подтолкнула его на раскаяние, то ли она удержала его от более решительных шагов. На престол Франции вступил новый король – Генрих III. В его правление Екатерина по-прежнему была на вершине пирамиды власти – сын полностью подчинялся ее влиянию. Вместе с ней он пережил четыре религиозные войны и был свидетелем разорения страны, разгула анархии. Екатерина изо всех сил пыталась этому противодействовать, ее политика уже стала устаревать – требовались новые подходы, королева же, столь долго пребывавшая у кормила власти, не могла этого понять, свято веря, что то, что было хорошо когда-то, не может быть плохо теперь. Екатерина лично пыталась наводить мосты, разъезжая между представителями противоборствующих партий. Как-то раз в ходе таких разъездов она спросила у Генриха Наваррского: «Принесут ли какой-нибудь плод труды, мною предпринимаемые для одного только покоя?» – «Милостивая государыня, – отвечал Генрих, – не я мешаю вам почивать на вашей постели, но вы не даете мне заснуть на моей. Труды, которые вы предприемлете, для вас приятны и служат вам нишей. Покой есть величайший неприятель Вашей жизни». Генрих совершенно точно подметил теперешнюю доминанту личности королевы – чувство реальности начинало иногда изменять ей, и она имитацию дела и суету вокруг него принимала за непосредственное дело.

Генрих Наваррский.

Художник Ф. Пурбус Младший

Но так было еще далеко не всегда. В большем числе случаев, признаем, она была еще на высоте. Именно в это время она почувствовала склонность к чувственности, господствовавшей в обществе. Естественно, не к личным ощущениям и испытаниям, а к страстно-холодному интересу к шалостям других. Она позволяла у себя в окружении предаваться прелестям Амура. Так, поэт Филипп Депорт прямо в покоях королевы сделал ее фрейлине Луизе де Лопиталь-Витри дочку. Будущий маршал д’Эстре, который, как говорили, переспал со всеми шестью своими сестрами, как-то, обидевшись на то, что Екатерина, поскольку его дед был гугенотом, не дает ему никакой должности, велел передать ей, что для его… и для его чести религия безразлична. И сошло.

Она дает праздник, «на котором прекраснейшие и честнейшие женщины двора, полунагие и с растрепанными волосами, как новобрачные, были употреблены на услугу». Она старела – разум понемногу начинал отказывать. Так, Екатерина потратила много сил, желая сделать своего сына Франсуа королем Алжира. Для этого она отправила посланника к султану с просьбой отдать Алжир. Кроме этого, предполагалось к Алжиру в дальнейшем присоединить Сардинию, получив ее от Испании в замен Наварры. Королю же Наваррскому в вознаграждение за Наварру предназначали другие владения во Франции. Из плана этого ничего не случилось, да и герцог Франсуа скоро умер. А спустя некоторое время в один год (1589) умерла Екатерина и ее сын, последний представитель династии Валуа – король Генрих III.

И на французский престол вступил Генрих Наваррский – король Франции Генрих IV. Весьма удивительно, что последние короли Валуа, слишком часто менявшие друг друга на троне, умудрились собирать вокруг себя цветник из роскошных дам, навсегда попавших в анналы истории и создававшие бесконечные любовные геометрические фигуры, в которые были включены и властители. Дамы, буквально провоцировавшие любовные драмы и любовные приключения на грани и за гранью фола.

Одной из этих женщин, без сомнения, была и жена старшего сына Генриха II Мария Стюарт, королева Шотландии, женщина весьма симпатичная, страдалица, которая – ни для кого не было секретом – умела награждать своих поклонников и помощников весьма щедро. Блондинка с волосами рыжеватого оттенка, с хорошей фигуркой, умными карими глазами, правильными чертами лица, с хорошим характером, веселая, изящная. И – страдающая, притесняемая, ждущая помощи и поддержки…

Отец Марии Яков V Стюарт взошел на престол, когда ему было от роду два года, ибо Яков IV, его отец и король Шотландии, пал вместе с цветом своей страны на поле брани при Флорене (что во Франции). Он оказался втянутым в эту войну английским королем Генрихом VIII – братом своей жены Маргариты. Малый возраст монарха никогда не способствует укреплению государства: в годы взросления Якова V наиболее знатные кланы-фамилии Шотландии оспаривали друг у друга власть с такой яростью, что кровавые столкновения стали привычными даже на улицах Эдинбурга, столицы королевства. Но, повзрослев, молодой король сделал много более, чем его предшественники, для укрепления королевской власти в стране. Издавна знатные фамилии в Шотландии, опираясь еще, по сути, на родовые связи с кланами, чувствовали себя весьма независимо от верховной власти. Этому способствовала и география страны: каждый из родовитых феодалов всегда имел возможность отсидеться от царственного гнева в недоступных горах.

Яков V решил положить этому хоть какой-то предел. Во многом ему это удалось, но тут вмешался рок в лице Генриха VIII. В это время он уже во всю боролся с католичеством и предложил королю соседнего с ним государства присоединиться к нему. Яков V, видя в католической церкви силу, сдерживающую не в меру ретивое его дворянство, отказался, тем самым сделав Англию своим врагом. Однако природа не терпит пустоты – если ты отталкиваешь одно, значит, должен притягивать другое, так что шотландский король переориентировался на Францию. В 1537 г. он женится на Магдалине, дочери Франциска I, короля Франции.

Брак не был долгим и счастливым – молодая королева умирает после нескольких месяцев замужества, и тогда Яков женится вторично – на вдове герцога Лонгвиля Марии Лотарингской, сестре герцога Франсуа де Гиза, будущей матери Марии Стюарт. Укрепив тылы, Яков V почувствовал в себе силы разобраться наконец раз и навсегда с чересчур независимым дворянством своей страны. Эта борьба происходила под предлогом борьбы с протестантской ересью (с которой по аналогичным причинам будет вынуждена бороться его дочь). Строгость законов касалась – и зачастую в первую очередь – дворян, многие из которых начали действительно брать пример со своих южных соседей.

Яков V. Художник К. де Лион

Так что королевским репрессиям не было конца. Вдобавок Генрих VIII, озабоченный несением своих прогрессивных идей в массы, объявил Шотландии войну – дабы его мысли более верно дошли до сердец шотландцев. Яков V начал собирать армию против захватчиков, но дворянство, озабоченное перспективами усиления его власти в случае удачной войны, отказало в своей поддержке королю. Десять тысяч шотландцев в результате – дабы уязвить короля – обратились в бегство от пятитысячного английского войска.

Это действительно настолько поразило короля в глубине души, по монархической привычке считавшего, что есть моменты, когда сюзерен и народ едины, и не ожидавший, что ненависть к нему столь сильна и единодушна, что он заболел лихорадкой и умер 14 декабря 1542 г. Перед смертью он сказал слова, которые стали пророческими. Но лишь частично: за несколько дней до смерти он узнал, что у него появилась дочь. Тогда и вырвались у больного короля горькие слова: «женщиной привнесена шотландская корона в дом Стюартов, с женщиной и погибнет». Речь здесь шла о внучке Роберта Брюса, основателя Шотландского королевства, первой Стюарт, носившей королевский титул. Теперь, как казалось умирающему королю, приходил конец королевскому дому Стюартов.

Он не мог знать о тяготах судьбы и жизни своей дочери, но он их предвидел. Как не мог знать и о том, что Стюартам еще предстоит – хоть и не надолго – взойти и на английский престол. Его уже это переставало интересовать. Все земные заботы и тяготы он оставлял своей вдове, искренне радуясь, что ей есть куда бежать с его негостеприимной родины. Ибо хоть на троне Шотландии впервые оказалась женщина, девочка нескольких дней от роду, но, однако, ее возраст служил начальным напоминанием, что пять ее предшественников Стюартов также приходили к власти в нежном возрасте в результате гибели их родителей в битвах или от руки заговорщиков. Пять детей на троне расшатали его, ибо группировки, пользуясь слабостью монархов, бились насмерть.

Так что Марии досталось воистину трудное наследство. Драка развернулась сразу же по смерти Якова V – за регентство и опеку над малолетней королевой. Победу одержал Джеймс Гамильтон, граф Аранский, бывший одним из лидеров знати и одновременно – ближайшим наследником короны. Весьма опасное сочетание. Католическая церковь и вдовствующая королева оттеснялись Гамильтоном, опирающимся на Англию, быстро и открыто. Активизировался Генрих VIII. Активизировался настолько, что потребовал, по сути, временную отдачу Шотландии под секвестр Англии. Данная перспектива не могла понравиться шотландцам, веками боровшимся с Англией за свою независимость. Не могла она понравиться и графу Арану, ибо следствием этого было ослабление и лично его власти. В результате он начинает сближение с уже не опасными для него теперь королевой-вдовой и главой католической церкви кардиналом Битоном.

И далее – сближение с Францией, с которой от имени молодой королевы (Мария Стюарт была коронована 9 сентября 1543 г. в Штёрлинге) подтвердили новым трактатом все старые договора – еще со времен Роберта Брюса. Следствием данного трактата стала война, объявленная Генрихом VIII. В ответ шотландцы, среди которых приверженцы Англии с каждым днем уменьшались, призвали французов. Дело кончилось ничем – Генрих VIII умер, но лорд-протектор его сына Эдуарда герцог Соммерсет оказался более удачливым полководцем, хотя столь же неудачливым – в отношении Шотландии – политиком. Его войска разгромили шотландцев и утвердились во всей южной части страны.

Мария Стюарт и Франциск II.

Неизвестный художник

Тогда-то королева-мать и решила предложить руку маленькой Марии цветущей Франции. Французский король Генрих II быстро согласился на брак французского дофина с королевой Шотландии. Согласие было подкреплено флотом и десантом, должными показать подданным Марии Стюарт, что с этим браком они приобретают сильных защитников. Соммерсет, чувствуя, что, уступив сейчас молодую королеву, он потеряет навсегда и ее, и Шотландию, направил флот, имевший приказ перехватить Марию, когда ее повезут во Францию. Но французский адмирал Вильганьон оказался хитрее – и, как следствие, 7 августа 1548 г. французская эскадра покинула западный берег Шотландии, а 13 августа вошла в Брест. Отныне для Марии начинались самые светлые ее годы, которые она будет в дальнейшем со слезами не раз вспоминать. Французский двор в то время по праву считался одним из изысканнейших, богатейших и образованнейших. При нем весьма радушный прием находили науки и искусства. Предшественник Генриха II Франциск I был меценатом: литература была под его особым покровительством – так что Мария Стюарт свои первые поэтические опыты производила под руководством Ронсара. Прием, оказанный Марии во Франции, не мог быть лучшим.

Генрих II принял ее как дочь, она получала содержание, соответствующее ее сану, и воспитывалась вместе с королевскими детьми. Одновременно усиливалась ее позиция и в Шотландии – при поддержке французских войск англичане были разбиты и их поражения закрепились булонским миром 24 марта 1550 г. Вдовствующая королева тем временем добивалась регентства над дочерью, что ей и удалось весной 1554 г., когда граф Аран был вынужден передать ей эти права. Но этот пик одновременно стал и началом заката. Пока Мария Лотарингская шла к своей цели, она умела всем быть любезной и угодной. Теперь же, достигнув желаемого, она почему-то решила, что данный status quo вечен и можно уже не прилагать никаких усилий к его сохранению. В ходе борьбы она много льстила и раздавала обещаний шотландской знати.

Теперь же, забыв, по сути, об этих своих посулах, она начала раздавать важнейшие должности французам, что не могло понравиться шотландской аристократии, естественно, не желавшей, чтобы ей управляли иностранцы. Однако пока данный антагонизм не выплескивался еще наружу. Он был в потенции, он ждал своего часа. Пока же регентша сдерживала себя – она ждала брака дочери с дофином. А шотландское дворянство было вынуждено ждать по другим соображениям (которые также учитывались Марией Лотарингской): на английский трон села ее тезка Мария Тюдор, вышедшая замуж за Филиппа II.

В результате этого изменилась геополитическая ситуация: рьяная католичка Тюдор могла опираться в своих действиях на мощь католической Испании. Регентша Шотландии, проводившая в стране политику веротерпимости, с удовлетворением видела, как она начинает приносить свои плоды: ее протестантская знать потянулась к ней, видя в ней единственную надежду, а шотландцы-католики видели в ней знамя национальной независимости, на которую могла покушаться непримиримая Мария Тюдор. Словом, пока все играло на руку матери Марии Стюарт. Все способствовало укреплению ее позиций и усилению позиции ее дочери при французском дворе, ибо Генриха II, так же как и шотландцев, не радовала ситуация альянса Англии и Испании, и он искал себе союзников.

А тут союзник был уже под боком. Можно сказать, рос на глазах – и на глазах расцветал. Кардинал Лотарингский, дядя Марии Стюарт, писал своей сестре: «Ваша дочь так развилась и развивается еще каждый день в величии, мудрости и добродетелях, что совершеннее ее во всем прекрасном и благородном невозможно и быть, и теперь ничего подобного вы не встретите в нашем государстве, ни между аристократками, ни между девушками низшего и среднего классов, какие только находятся в нем. Я должен сообщить вам также, мадам, что король очень любит ее и всегда находит час времени для беседы с ней, а она умеет занять его разговором о прекрасных и разумных предметах так, как этого не сумела бы сделать иная двадцатипятилетняя женщина… Уверяю вас, мадам, что никто не может быть прекраснее и благороднее королевы, дочери вашей; она совершенно управляет королем и королевой». Действительно, кроме поэтических опытов, Мария практиковалась и в философии – во всяком случае, есть описание того, как в 13 лет она произнесла речь на латинском языке перед королевской четой, в которой были философические пассажи, может быть и не ею придуманные, но ею взятые из умных книг. В 10 лет она удивляла всех зрелостью суждений в письмах к матери, суждений в делах политических. Этому способствовало ее живое увлечение историей, языками, ее проницательный и живой ум, много подмечающий у окружающих ее людей и позволяющий делать из этого правильные выводы, ее вкрадчивый и любезный характер, благодаря которому она умела завоевывать доверие людей, охотно делившихся с ней своими знаниями и жизненными наблюдениями. Словом, она была украшением двора и одним из главных призов европейской политики.

Мария Лотарингская.

Художник К. де Лион

Так что немудрено, что Генрих II, когда Марии исполнилось 14 лет, начал торопить ее брак со своим сыном. Брак состоялся 24 апреля 1558 г. Ему предшествовала напряженная дипломатическая возня вокруг будущих прав и обязанностей Медичи перед Францией. В конце концов она наподписывала кучу всяких обязательств, включая и особо тайные, в которых она полностью отдавала Шотландию в руки королям Франции. Первый опыт политического двурушничества и элементарной бесчестности был преподан юной королеве в преддверии одного из самых волнующих для любой девушки событий.

Может быть, поэтому он столь хорошо и усвоился, и в дальнейшем с успехом повторялся. Тем временем политика Марии Лотарингской начинала приносить в Шотландии свои плоды: уверенная теперь окончательно в своих силах, она полностью теперь опирается лишь на соотечественников, что не остается без выводов со стороны шотландцев – часть аристократии отказывается воевать с Англией на ее территории. А тут еще одно событие резко подорвало влияние регентши – умерла Мария Тюдор, и королевой стала Тюдор Елизавета. Что сразу же оттолкнуло от Марии Лотарингской дворян-протестантов. Но почему-то позволило сделать французскому двору вывод, что настал благоприятный момент побороться под стягом Марии Стюарт за английскую корону, ибо многие Елизавету признавали за незаконнорожденную.

И столь же многие нашептывали Генриху II совет заставить сына включить в свой герб и герб Англии, ибо единственная-де, кто может быть на троне Англии, – это его жена. Так завязался долголетний конфликт между Марией Стюарт и Елизаветой, кончившийся смертью одной из них. Они годами будут противостоять друг другу, каждая под стягом своей веры, но, по сути, они были весьма похожи друг на друга, ибо обе они (равно как и одновременно действовавшая с ними Екатерина Медичи) – религиозны по расчету, лишь используя фанатизм и оставляя его черни. То есть отягощенные властью, искалеченные ею, они даже дела совести воспринимали через призму властолюбивого прагматизма. Хотя все же скажем, что из всех троих Мария Стюарт была более всех женщиной.

Видно, поэтому она и проиграла, ибо политика не терпит чувств и эмоций, а признает лишь логику и расчет. Вот дурные примеры эмоций: Генрих II, желая потешить свою даму сердца Диану де Пуатье, принимает участие в турнире. Здесь его ранят, и он умрет 10 июля 1559 г. Теща нового короля Франциска II, обрадовавшись, совсем потеряет осторожность, что приведет к дальнейшему охлаждению шотландской знати.

Молодой король Франции, ослепленный властью и находясь под влиянием дядей жены – из Лотарингского дома – порекомендует жене взять титул королевы Англии и Ирландии. Мария Лотарингская, уверившись в своих силах, начала насаждать не только французские нравы, но и католичество. В ответ вспыхнуло восстание. Протестанты заняли Эдинбург и обратились за помощью к Елизавете, регентша – к Франции. Война началась. В ходе ее в июле 1560 г. скончалась Мария Лотарингская, предварительно пожелав поговорить с лидерами протестантов.

Те не отказали умирающей королеве в ее просьбе и доверились ее слову. Она завещала им мир. И, действительно, с ее смертью (т. к. ее дочь – королева Шотландии – находилась вне пределов государства) мир стал неизбежен: на условиях противников французской политики, ибо сторонников ее было мало, а самой Франции стало не до глобальных замыслов – здесь разгоралась гражданская война. Условия были жесткие – государственное управление, по сути, из монархического становилось аристократически-олигархическим, католицизм терпел крах.

Комиссары Елизаветы писали своей королеве: «Этот договор окончательно утвердил за вашим величеством покорение Шотландии, которого не достиг ни один из ваших предшественников, несмотря на множество одержанных ими побед; он передает в ваши руки сердца и преданность дворянства, которые принесут Англии даже более пользы, чем, сколько могли бы принести доходы короны». Марию Стюарт условия Эдинбургского трактата (фиксировавшего победу Елизаветы и протестантов) возмутили: «Мои шотландские подданные совершенно не исполняют своего долга. Я – их королева, они дают мне это название; но ведут себя не так, как прилично подданным. Я научу их покорности». Но это осталось лишь декларацией. Реальных сил подкрепить слова делом у нее не было: первый раунд остался за Елизаветой. Скоро на Марию обрушился новый удар, враз перевернувший всю ее жизнь – 5 декабря 1560 г. умирает ее муж, Франциск II. Влияние ее дядей упало; отделение французской короны от шотландской уничтожило общность интересов.

К тому же интересы Екатерины Медичи, стоявшей за Карлом IX, были совсем иными. А кроме всего, она не любила Стюарт и желала жить со всеми в мире – как внутри государства, так и вне его. А на восемнадцатилетнюю вдову, кроме горя, обрушилась и жизнь. Филипп II предложил ей руку своего сына дона Карлоса. Короли Швеции и Дании искали ее руки для себя. Елизавета через своего посланника выразила ей свое соболезнование и просила ратифицировать Эдинбургский трактат. Но Мария, все мысли которой сосредоточились на Шотландии, отказалась, хотя и смягчила отказ пожеланием жить с Елизаветой в дружбе: «Мы обе живем на одном острове, говорим одним языком, мы самые близкие между собой родственницы и обе – королевы». Она говорила, что живет с Елизаветой на одном острове, но жила пока во Франции. Шотландия, несмотря на то, что это было ее королевство, несмотря на детские воспоминания (а, может быть, как раз именно из-за них), страшила ее.

И хотя она решила ехать туда, но это было не чисто свободное решение: с одной стороны, долг монарха, с другой же… тонкое выживание ее Екатериной Медичи, желавшей быть единственной королевой при собственном дворе и наживать неприятности из-за нелюбимой снохи. Современники отмечали: «Она боится этого путешествия как смерти, и во сто раз лучше бы желала остаться простой вдовой во Франции, чем ехать царствовать в свою дикую страну». Тем временем шли переговоры о возвращении Стюарт на родину. Королева попросила охранную грамоту у Елизаветы для проезда через Англию. Но «ее величество, – писал лорд Сесил, – не желает притворяться с королевой шотландской и не пришлет ей грамоты до ратификации Эдинбургского трактата; но после ратификации она будет иметь не только свободный проезд, но всевозможные удобства и самый радушный прием». Свой гнев по подобному отказу Мария высказала английскому посланнику: «Милостивый государь, ничто меня так не огорчает, как то, что я забылась до такой степени, что просила у королевы, вашей государыни, милости, в которой не нуждаюсь». А затем прибавила: «Сообщите вашей повелительнице, что христианским государям и государствам покажутся страшными ее старания возбудить против меня моих подданных, и помешать мне вернуться в Шотландию теперь, когда я осталась вдовой. Я желаю только ее дружбы; я не поселяю раздоров в ее государстве, и ничего не ищу у ее подданных, хотя и знаю, что между ними есть такие, которые готовы принять предложения, если таковые будут им сделаны. Не все имеют одинаковые с нею чувства в религии и в других предметах. Королева, ваша государыня, говорит, что я молода и что мне недостает опытности; но я достаточно имею и лет, и опытности, чтобы вести себя дружески и честно в отношении моих родственников и союзников. Надеюсь, мое благоразумие никогда не изменит мне настолько, чтоб я забылась и говорила о ней иначе, нежели как следует о королеве и моей близкой родственнице». На следующий день королева еще раз обратилась с речью к английскому посланнику: «Надеюсь, что ветер будет мне благоприятствовать, и я не буду иметь необходимости приставать к берегам Англии; если же пристану, то буду в руках вашей королевы, и тогда она может делать со мной что ей угодно. Если она настолько жестока, что желает моей смерти, то пусть принесет меня в жертву: может быть, подобная участь будет для меня лучше жизни. Да исполнится воля Божия».

Дворянин, сопровождавший ее в Шотландию (отъезд состоялся 14 августа 1561 г. из Кале), так описал состояние Марии: «…Когда галеры вышли из порта, и поднялся маленький ветер, то были поставлены паруса… Положив обе руки на корму со стороны румпеля, она залилась крупными слезами, обращая свои прекрасные глаза к порту и к тому месту, от которого отправилась и, повторяя печальные слова: “Прощай, Франция!”… пока не настала ночь. Она отказалась от пищи и легла на палубе, где ей была приготовлена постель, потому что она не хотела сойти в каюту. Она приказала рулевому разбудить ее с рассветом, если еще будет виден берег Франции; судьба этому благоприятствовала: ветер упал, и на веслах мы мало подвинулись в эту ночь, так что утром еще был виден берег Франции. Рулевой не забыл ее приказания. Она поднялась на постели и опять стала смотреть на французский берег, пока могла, повторяя слова “Прощай, Франция! Кажется, я никогда больше тебя не увижу”». 19 августа ее эскадра вошла в Лейгский порт, где ее не ждали – был туман, и корабли вынырнули из него неожиданно для всех: но как только разнеслась весть о ее прибытии, как сбежалась толпа, приветствовавшая свою королеву радостными криками. Явились дворяне – дабы проводить ее в Эдинбург.

Мария Стюарт после возвращения в Шотландию.

Художник Ф. Клуэ

Ей и ее свите были предоставлены лошади – в основном маленькие горные иноходцы, увидя которых Мария «заплакала и говорила, что это не похоже на пышность, приготовления, великолепие и на превосходных верховых лошадей Франции». Вечером, уже в Эдинбурге, жители города и, следовательно, ее подданные пришли под окна ее дворца, дабы музыкой и пением выразить свою радость. Они играли на трехструнных скрипках, с гнусавым и резким звуком, пели протестантские псалмы, а королева с каждой минутой все явственнее чувствовала, что эти немузыкальные для ее слуха звуки, гимны чужой религии, бедность горожан и дворца, убогость лошадей и всего окружения – это и есть ее королевство, ее Шотландия, которой она призвана управлять и которой она управлять не хотела, ибо видела, что все здесь ей чуждо, страшно и нелюбимо.

Что все это не ее. Но, однако, дело было уже сделано: иного королевства никто ей давать не собирался, надо было обживаться в этом. Поначалу она решила ничего не ломать, не переиначивать, дабы сначала осмотреться и сделать выводы. В это время она опирается на своего сводного брата лорда Джеймса Стюарта, побочного сына Якова V и Маргарет Эрскин (в браке – леди Лохливен), ныне одного из лидеров протестантской партии. Она назначает его членом своего тайного совета и делает первым министром. Он – наряду с еще одним протестантским вождем государственным секретарем Летингтоном – сделался ближайшим советником королевы. Таким образом, католичка королева решила как-то притушить религиозное противостояние. «Я решила, – заявляла Мария, – не принуждать никого из моих подданных; но я должна желать того же относительно себя самой, и убеждена, что их не будут заставлять принуждать меня». Поэтому в ближайшее воскресенье по ее приезде в Эдинбург в дворцовой капелле была отслужена месса. Протестанты, недовольные «восстановлением идолов», толпой ринулись во двор королевского дворца, требуя смерти католических священников.

Но умный политик лорд Джеймс, предвидя это, в данном случае был на стороне королевы – он лично встал в дверях капеллы, давая возможность спокойно закончить службу. Однако это была лишь маленькая, частная победа королевы. Во всем же остальном господство протестантов было неоспоримым, так что Марии пришлось объявить в прокламациях народу, что никакие перемены не будут совершаться в установленной религии и что всякое действие, направленное к изменению ее форм, будет караться смертью. Она даже встретилась с Ноксом, духовным главой и главным проповедником протестантов, тем самым, который обидел Елизавету, написав, что женщинам нельзя править. Естественно, Мария тоже была не в восторге от данной сентенции, но постаралась это скрыть, заведя более общий разговор об обязанностях подданных.

На что непримиримый фанатик дал классический ответ, показавший Марии, что никакое примирение с подобными ему невозможно, и как бы предсказавший ей, католической королеве, будущую судьбу: «Государыня, если оставить идолослужение и склонять народ к почитанию Бога согласно Его откровению значит возбуждать подданных против государей, то меня нельзя оправдать, потому что я делал это; но если познание Бога и Его истинной веры приводит всех добрых подданных к искреннему повиновению государям, то кто может меня осуждать?» Нокс вызвал неудовольствие не только Марии, но и протестантской аристократии: ибо в большинстве это были люди религиозные по расчету, не одобрявшие крайностей фанатизма, если это было чревато политическими и финансовыми потерями. Ибо им было грех жаловаться сейчас на королеву: в тайном совете она дала перевес протестантам. Лорд Джеймс получил титул графа Мере и был, осыпаем милостями. Многим это не понравилось.

Составился заговор, на который Мария повелела обрушиться новому графу. Среди заговорщиков большинство оказалось католиками – как наиболее обиженными предшествующими конфискациями. Их нынешний разгром усилил протестантов и лично лорда Джеймса, отныне графа Мере, графа Мюррея, почти полновластного правителя Шотландии. Доверие и благоволение к нему Марии объяснялись не только родственными чувствами и верой в его надежность и преданность, но и тем, что граф предложил ей хитроумный план сближения с Елизаветой – для того, чтобы в дальнейшем наследовать английскую корону. Граф играл безошибочно – ибо главной его целью было, кроме личного преуспевания, поддержание тесных и добрых связей с Англией.

А при данном раскладе, когда Мария искала точки соприкосновения с Елизаветой, когда она по сути дела протежировала протестантской аристократии, этого было добиться не особенно сложно. Намечающееся сближение между королевами не произошло, ибо в дело, кроме политики, вмешалась и любовь. Не будем забывать, что королева была пагубно молода, пагубно для окружающих мужчин. И королева, имеющая свое королевство для мужчин, наблюдающих за ней издалека. И к тому же Марии было так одиноко. Она начинала понимать, что королеве трудней в одиночку сохранить королевство, труднее, чем на пару с мужем. Но начиналось все не с одиночества королевы, а с одиночества женщины. Она действительно была чертовски, царственно хороша, что спровоцировало одного из ее офицеров, капитана Генберна, на дерзкую неделикатность, наказание за которую он избегнул лишь бегством. Затем пришла очередь молодого французского поэта Шателара, бывшего всего на два года старше королевы. Он прибыл в ее свите из Парижа, писал ей стихи, на которые Мария со скуки тоже отвечала стихами. Затем он уехал во Францию, но вскоре, снедаемый страстью, вновь вернулся к своей королеве.

Та приняла его очень ласково – он напоминал ей ее вторую родину. Но поэт это понял несколько по-другому. К тому же он был допускаем в ее кабинет почти без ограничений, и королева даже иногда позволяла себе опираться о его плечо. Все это подвигло молодого француза на безрассудство: однажды вечером он прячется под кровать Марии. Его там нашли – и королева запретила бывать ему при дворе. Всего лишь. Это спровоцировало Шателара на новый подвиг: он вновь прячется через два дня в ее комнате. На этот раз напуганная Мария приказала его убить. Через два дня он был приговорен к смерти и по пути к эшафоту читал «Послание к смерти» своего друга Ронсара, где были такие слова: «Желание – есть мучение; желающий не бывает доволен, но мертвый – счастлив. Счастлив, кто ничего не желает более». На месте казни он поднял глаза к небу и сказал: «О, жестокая женщина!» По всей видимости, у этой истории мог бы быть более счастливый конец, если бы Шателар не уезжал во Францию, а сразу бы занялся вопросом одиночества монархии.

Когда же он вновь вернулся, то место было уже занято. Речь идет о Давиде Риччио, прибывшем в Шотландию в декабре 1562 г., имея от роду 28 лет, умение играть на музыкальных инструментах и должность камердинера савойского посланника графа Моретто. Вскоре граф возвратился в Пьемонт, а у королевы появился новый камер-лакей. Кроме игры на разных инструментах, он еще и пел басом, и поэтому через два года после своего появления он станет у Марии секретарем для иностранной корреспонденции. Как писал тосканский посланник, «он так хорошо исполнял эту должность, что большая часть государственных дел проходила через его руки. Он так благоразумно вел их, так хорошо оканчивал, что ее величество скоро очень полюбила его». Именно Риччио, ясно понимавший, что пик его карьеры, в общем-то, достигнут, что нельзя желать большего и что самое правильное – это закреплять достигнутое, был одним из организаторов нового замужества королевы. Замужество стояло на повестке дня.

Правда, теперь не в аспекте личного одиночества – его, слава Богу, нашлось, кому разделить, но оставалось внешнеполитическое реноме и необходимость иметь наследника для шотландского престола. Уже вскоре после смерти Франциска на Марию обрушились предложения о новом браке. Тогда она начала склоняться к дону Карлосу, хотя и слегка тронутому умом и беспощадно жестокому в буйстве, тем не менее наследнику самой обширной европейской империи.

Однако сначала Екатерина Медичи расстроила эти планы, а затем сам Филипп II по дипломатическим соображениям отказался от этого брака. Таким образом, дело пришло к тому, что Мария перестала думать о государях континента как потенциальных мужьях. Они все были ей перебраны и все отвергнуты – в основном из-за недовольства ее подданных и Елизаветы (лишь брак с Карлосом мог позволить ей закрыть глаза на подобное двойное недовольство – настолько это была сильная партия и настолько были ощутимы преимущества этого брака).

И поэтому Мария делает следующий ход: «Я решила выйти за кого-нибудь из жителей этого острова, о чем и католики, и протестанты меня настоятельно просили, грозя не допустить, чтобы я поступила иначе». Елизавета, торопясь воспользоваться подобным решением коронованной сестры, делает ей лестное предложение – предлагает в мужья своего любовника графа Лейстера. Мария с негодованием отвергла предложение, изложенное ей посланником Елизаветы: «Неужели вы думаете, г-н Рандольф, что для меня будет очень почетно до такой степени унизить свой сан? Разве королева, ваша государыня, поступает сообразно своему обещанию обращаться со мной, так как с сестрой или дочерью, советуя мне выйти за милорда Роберта, вступить в союз с ее подданным?» Вопрос, по сути, был риторическим, хотя и на него мог быть дан ответ, но вскоре появился иной претендент, кандидатуру которого многие подданные Марии поддержали с большим энтузиазмом: лорд Генрих Дарилей, граф Леннокс, из рода Стюартов. В свое время его отец бежал в Англию, где Генрих VIII выдал за него свою племянницу Маргариту Дуглас, дочь графа Ангуса и Маргариты Тюдор, вдовы Якова IV. Сейчас ему было 19 лет.

Мария Стюарт и Генрих, лорд Дарнли. Неизвестный художник

Он мог претендовать по праву рождения на шотландский и на английский престол, причем он был после Марии первым претендентом на трон в Эдинбурге. Он был молод собой, католик, не успел ни с кем особо поссориться и не заручиться особо чьей-либо поддержкой. Тем временем Елизавета по-прежнему протежировала Лейстеру, вернее не Лейстеру, а лорду Дедли. Это для того, чтобы возвысить своего протеже в глазах Марии, она делает его графом лейстерским и бароном Денбай. Во время церемонии Елизавета, обращаясь к шотландскому посланнику, сказала: «Я знаю, что этот молодой шолт, – она кивнула на первого принца крови лорда Дарилея, – вам больше нравится». Посланник отшутился: «Умная женщина не выберет такого мужа, хорошенького, тоненького, безбородого и больше похожего на женщину, чем на мужчину». Но Мария выбрала: Лейстер был бы ей интересен, если бы Елизавета назначила ее своей наследницей, но та на это не пошла, питая непреодолимое отвращение к мысли, чтобы назначить себе наследницу.

Поэтому у Марии остался один Дарилей. 29 июля 1565 г. состоялось бракосочетание. За день до этого Мария особой грамотой передала титул короля Дарилею. Тот был на вершине блаженства. Посланник Елизаветы писал: «Это уже не тот лорд Дарилей, которого мы знали прежде. Его речь дышит гордостью, так что его можно принять за повелителя всего мира. Он достиг всех почестей, которые женщина может оказать любимому мужчине. Королева не требует для самой себя тех знаков уважения, которые оказываются Дарилею, – она сосредоточила на нем все возможные достоинства и отличия; чтобы угодить королеве, надо в первую очередь угодить ему; вся ее воля, все ее желания заключаются в том, чтобы действовать и поступать сообразно желаниям лорда!» Следствием брака была и опала Мюррея, который слишком рьяно действовал в интересах Елизаветы и в силу логики обстоятельств дошел до открытого бунта против своей сестры и королевы. Но удача способствовала счастливой новобрачной – сторонники Мюррея не смогли поднять против нее страну, Елизавета, верная своему вероломному прагматизму, почти им не помогла, и недавний правитель Шотландии вместе со своими сподвижниками бежал в Англию, где был встречен весьма холодно, ибо его появление влекло за собой пока лишь политические осложнения и финансовые траты. Мария торжествовала во всем. Правда, брак не принес ей ожидаемого счастья.

Ее муж не был ее помощником в державных делах. Честолюбивый и пустой, вспыльчивый, трусоватый, без гибкости характера и просто не особенно умный. Так что Елизавета была права, пренебрежительно отзываясь о нем. Делами новый король заниматься не хотел. Зато он много пил, проводил много времени на охоте, стал нестерпимо груб, высокомерен и придирчив. Он постоянно приставал к Марии, дабы она разделила с ним брачную корону, т. е. уступила ему половину верховной власти, как она ему вначале обещала и чем обладал Франциск II. Но Мария этого не собиралась делать – не прошло еще и полгода после брака, как он стал вызывать у нее полную антипатию, и она по возможности старалась избегать его общения. Новый король сделал из этого определенный вывод: «Я узнал, – говорил он, – что этот презренный Давид (т. е. Риччио) обесчестил мое брачное ложе». За этими словами последовали дела – начал составляться заговор, о котором уже 13 февраля 1566 г. письменно извещали графа Лейстера: «…известно, наверное, что королева раскаивается в своем браке, что она ненавидит Дарилея и всех его родственников; я знаю также, как то и ему самому не безызвестно, что некто разделяет с ним благосклонность королевы; я знаю, что существует заговор, руководимый отцом и сыном, и имеющий целью овладеть короной против воли королевы; я знаю, что если предположение удастся, то Давиду перережут горло с согласия короля… Я узнал вещи более ужасные: умыслы против особы королевы; но думаю, что лучше сохранить их в тайне, чем писать о них господину секретарю (т. е. Сесилу). Я сообщаю об этом в настоящее время только вашей светлости». Вскоре о заговоре узнало множество народу – включая Елизавету, ибо заговор предусматривал опять лояльность Шотландии, о которой ныне забыла Мария, поверившая в свою звезду.

Заговор предусматривал возвращение Мюррея к власти (с ним также вошли в контакт), арест Марии, воцарение Дарилея, торжество протестантизма (нового короля это волновало мало). 9 марта 1566 г. заговорщики, предводительствуемые Дарилеем, ворвались в комнату Марии, бывшей на шестом месяце, где она обедала в окружении ряда близких лиц. Один из заговорщиков сказал о Риччио: «Он нанес величайшее и самое гнусное оскорбление чести вашего величества, королю, супругу вашему, дворянству и всему народу». Давид, поняв, что ему грозит, бросился к королеве: «Государыня, я погиб! Спаси мне жизнь, государыня, спаси мне жизнь!» Его вытащили из комнаты (Дарилей при этом держал жену) и тут же на лестнице закололи.

Мария, услышав его хрипы, обрушилась на мужа, тот обвинял ее в симпатиях к Давиду. Диалог завершился словами королевы: «Милорд, вы были виновником оскорбления, нанесенного мне, я не жена вам больше, и не успокоюсь до тех пор, пока ваше сердце не будет растерзано так же, как сегодня мое». Но эти слова она пока отложила в сердце: время им еще не пришло. Королева поняла, что лишь при помощи хитрости она вырвется из рук заговорщиков. И она пошла на нее. Ее слабость и покорность растрогали Дарилея, и он обещал ей помочь бежать: ибо она объяснила, что в этом заговоре лордов ему нет места, что его жизнь в такой же опасности, как и ее. Дарилей поверил – и в ночь с 11 на 12 марта помог жене бежать, составив ей компанию. На свободе она занялась разъединением сил заговорщиков: помирилась с теми, кто не участвовал непосредственно в убийстве (включая Мюррея) и начала преследовать убийц. Дарилею пришлось публично отречься от своего участия в заговоре – он должен был публично возмущаться против клеветы, которая осмеливалась «приписывать ему варварское убийство, совершенное в присутствии королевы и преступный арест благороднейшей особы ее величества». На некоторое время королева увлеченно предалась мести, но вскоре обстоятельства начали отвращать ее от этого.

У нее родился сын – Яков VI. И ее настигла новая любовь – любовь к тридцатилетнему Джеймсу Хенберну, четвертому графу Босуэлу, тому, кого она после бегства Мюррея начала приближать к себе, почувствовав в нем настоящего державного мужа: она утверждает его в наследственной должности великого адмирала Шотландии и назначает военным начальником западной границы и центра. Он был храбр, дерзок, честолюбив, имел мужественную наружность, любовь к удовольствиям, ум, рыцарство натуры, изящные манеры – все привлекало ее в нем, так что к концу лета 1566 г. он уже безоговорочно господствовал при дворе. В октябре он был ранен на юго-восточной границе в бою с местными лордами.

Получив известие об этом, королева, – пишут современники, – была встревожена до глубины души и не успокоилась до тех пор, пока не увидела лорда Ботвеля». Для этого ей пришлось проделать верхом около сорока миль в один день – 18 туда и 18 обратно. Подобное напряжение сил, страх за жизнь графа привели к болезни Марии. Выздоравливавший граф поспешил к ее ложу, и это послужило лучшим лекарством больной королеве: ибо каждый из них в течение нескольких дней был на грани жизни и смерти. Именно этот человек взялся избавить королеву от ее мужа. Последнее время Дарилея неохотно допускали до королевы. Когда же он услышал, что она разрешила убийцам Риччио вернуться в Шотландию, он испугался, ибо предал их.

Он уезжает в Глазго и там заболевает оспой. Переболев, он возвращается в столицу, но во дворце его не приняли, а, дабы он никого не заразил, поместили на окраине города, в уединенном здании. Здесь в ночь на 9 февраля 1567 г. по приказу Босуэла король был взорван с помощью мощного порохового заряда. Вскоре Босуэл стал третьим мужем Марии Стюарт, диктатором Шотландии с титулом герцога Оркнейского. Именно его безмерное честолюбие, не желавшее замечать никаких препятствий, его спокойная готовность пойти на все послужили поводом для нового мятежа лордов и низложения Марии. Он сумел сплотить против себя большинство знати, и поэтому его военные силы ни в коей мере не могли равняться объединенному войску мятежников. Это привело к тому, что 15 июня 1567 г. войско лордов сошлось на битву на полях Карберри-хилла с отрядом Босуэла, и лорды победили – слишком явно было неравенство сил.

Мария, бывшая рядом со своим любимым, сдалась в руки мятежников с условием, что ее мужу будет сохранена свобода. В дальнейшем Босуэл бежал из Шотландии и после множества перипетий умер в датской тюрьме. Жертва Марии была велика и доказывала ее любовь к мужу. Наверное, это была единственная ее настоящая любовь. Но он же послужил и главной причиной не только ее пленения, но и гибели в дальнейшем, ибо лордами был захвачен ларец с ее письмами Босуэлу, которые доказывали ее причастность к гибели мужа, лорда Дарилея. Она стала пленницей Лохливенского замка, откуда попыталась бежать.

Первый раз неудачно, а 2 мая 1568 г. – удачно. Она попыталась дать еще один бой за свои права и корону, но ее сторонники были не слишком многочисленны, военное счастье отвернулось от них, они потерпели поражение в битве при Ленгсайде, и королеве не остается другого пути, кроме как в Англию. Она надеялась на великодушие своей родственницы – Елизаветы, позабыв в суматохе столкновений с собственными вассалами о том, что многократно шла с ней на конфронтацию, так и не поняв основной черты характера Елизаветы – все подчиняющего себе властолюбия, из-за которого не оставалось места ничему иному, особенно тому, что, шло вразрез с ее державными амбициями. И вот королева Мария пишет к своей коронованной воспитательнице (по части и не всегда хорошего) к королеве Франции Екатерине Медичи.

Письмо будет подписано отчаянно многозначительно: «Тюрьма. 31 марта 1568 года. Ваша всепокорнейшая и нижайшая дочь Мария». Итак, само послание: «Милостивая Государыня! Теперь-то я узнала превратность здешней жизни и суету всех предприятий человеческих; узнала, что нет на свете ничего прочного, и человек рожден для несчастий. Давно ли я была на престоле, давно ли владела скипетром, счастием своих подданных и занималась благом государства. Судьба захотела сделать зло мне, и все переменилось; исчезло мое величие, сила, могущество и слава; лишилась я своего престола и скипетра, и несчастия, сопутствующие мне с самого рождения, снова отягчили голову мою. Вместо великолепных чертогов я обитаю в уединенной темнице, вместо убранств представляются мне пустые стены; вместо свободы, приличной королеве я не могу выйти из заключения; и место друзей заняли стражи: положение горестное, особливо для королевы – оно назначено преступникам и врагам человечества. Но какое учинила я зло, кому принесла я вред и чем заслужила такое наказание? Тем ли, что пеклась о своем государстве, никого не обижала и поступала во всем откровенно и честно? Где правосудие, которым хвалится Англия? Но в горести утешает надежда; она-то заставляет меня ожидать перемены участи и лучшего состояния. Вы всегда меня любили, помогали мне советами и клялись в дружбе ко мне, теперь настало время доказать Вам оную на самом деле. Прошу Вас сжалиться над несчастною Вам подобно, но угнетенною врагами, тронетесь моими бедствиями, моим состоянием, моими слезами. Христианину должно помогать ближним, особливо, когда есть к тому средства. Я уверена, что Вы можете спасти меня от рук варваров и смерти; Вашу просьбу уважут и вероятно исполнят. Утешительное письмо Ваше получила, податель оного теперь в заключении, и я не могу отблагодарить Вас за сию милость. Теперь я в таком состоянии, что не могу оказать ни малейшей Вам услуги, за мной строго во всем присматривают; теперь спят мои стражи, иначе бы я не писала так откровенно. Г-н Мора сказывал мне тихонько, что король сын Ваш заключил договор со своими подданными не подавать мне никакой помощи. Ваши слуги говорят то же, и они имеют великое сношение с адмиралом и принцем (т. е. руководителями французских протестантов-гугенотов адмиралом Колиньи и принцем Конде. – Примеч. авт.), однако же, я этому не верю; ибо кроме Бога я полагаю надежду на вас двух, о чем скажет Вам податель письма сего, которому прошу верить как мне самой. Если Вы пришлете войско, то вся Шотландия взбунтуется против Мортона. Более не смею писать и молю Бога, да сохранит Он Вас, под Святым Своим покровом». Воистину поэтика отчаяния. Сразу видно, что имелось, выплескиваясь из души.

И что пишущий человек действительно не лишен литературных способностей. Через три месяца – 26 июня этого же года – Мария Стюарт снова обращается к французскому царствующему дому. На этот раз к его главе – королю Карлу IX, который некогда засматривался на красавицу – жену своего старшего брата, казавшуюся ему в те далекие времена почти недостижимым идеалом. Теперь настали иные дни, и не красавица пишет своему безнадежному вздыхателю, а узница апеллирует к королю: «Милостивый государь и любезный братец! Против моего чаяния и надежды я вижу, что пристрастие английской королевы, по крайней мере, ее советников, долго будет держать меня в стенах сих. Вы всегда оказывали ко мне благосклонность, всегда исполняли мою просьбу, почему и осмеливаюсь просить Вас о моем избавлении; ибо одни Вы спасете несчастную, гонимую судьбой. Положение мое самое горестное, оно тронет всякого! Теперь я боюсь, чтоб меня не стали караулить еще строже прежнего, почему и не допустят меня уведомить Вас о моем бедствии. Я препоручила Дугласу, подателю письма сего рассказать Вам подробно о моей тюрьме и участи, и прошу Вас верить ему, как мне самой, ибо он мне доказал верность свою, избавив меня из рук врагов моих, подвергнув опасности жизнь свою и лишась чрез то своих родителей. Он желает до гроба служить мне, прожить некоторое время при дворе Вашем и дождаться помощи, которую Вы, верно, подадите несчастной. Прошу Вас, ибо я сама не в силах, наградить его за оказанную мне услугу и спасение моей жизни. Я отвечаю за его верность, ему нужно найти пропитание во Франции, ибо он хочет оставить Шотландию, если я не буду государыней оной. Итак, надеюсь, что скоро получу от Вас милость, и Вы не заставите меня посылать к Вам другого с такой же просьбой. Еще прошу Вас принять благосклонного Бетона и бедного г-на де Сетон, которого враги грозят умертвить. Монтморен уехал с Фламином, которому даны наставления и пропускной вид; особенно рекомендую его; он давно служит Вам и скажет все обо мне; почему я оканчиваю письмо мое, препоручаясь Вашим милостям и моля Бога, да подай Вам, государю моему брату, долгое здравие и счастливую жизнь». Это письмо, написанное впавшей в отчаяние (хотя еще и не окончательное) узницей, показательно не только характером ее взаимоотношений с королями Европы, отношений бедной, надоедливой и надоевшей родственницы, но еще и ее отношением к своим людям, тем, кто попал в орбиту ее жизни, кто стал служить ей.

И не за страх, а за совесть, не из-за корысти, а часто вопреки ей, – ибо Мария, в отличие от многих, никогда не забывала своих подданных-друзей, заботилась о них по мере сил, проявляя искреннее участие в их судьбе, за что они платили ей не менее искренней преданностью. Это письмо – одно из многих, написанных Марией в заключении. Ибо отныне ей уже не выйти из тюрьмы. Вернее, выйти, но по краткой дороге до эшафота. Так что остаются лишь письма и воспоминания о былом. Годы и годы идут в тюрьме. За ее стенами кипит жизнь. Здесь же все ужесточается и ужесточается режим содержания узницы, ужесточается контроль, дабы лишить ее всяких связей с миром и всяких надежд. Мария терпит долго – теперь она научилась терпеть и ждать. Чаша терпения плененной королевы наполнялась медленно, капля за каплей, год за годом.

Но вот переполнилась и она, и Мария пишет королеве Елизавете горькое письмо, в котором прямо называет вещи своими именами, воспроизводя всю многолетнюю историю их взаимоотношений (на календаре 28 ноября 1582 г.): «Милостивая государыня! Я узнала о последнем заговоре, сделанном в Шотландии против бедного моего сына, почему, страшась вредных от сего следствий, хочу остаток жизни моей употребить на то, чтобы прежде смерти освободить сердце мое от всех справедливых жалоб, открыть истину и оправдаться пред потомством, к стыду бесчеловечно поступавших со мной. Так как Вы намерения, планы, дела сих варваров всегда уважали больше, нежели мои справедливые доказательства и искренние поступки, то я прибегаю к живому Богу, единственному нашему судии, который непосредственно поставил суд над народом; Его призову в глубокой моей печали, да воздаст Вам на Страшном Суде Своем за грубые ваши поступки со мной, от него мы не скроем своих помышлений, хитрости и утехи светские не помогут нам: враги мои на некоторое время утаивают от людей свои предприятия, но пред Ним они вострепещут. Теперь вкратце я опишу Вам все дела Ваши и мои. Шпионы, посланные от Вашего имени в Шотландию, подговорили моих подданных взбунтоваться против меня; одним словом, по их наставлению государство мое начало приходить в упадок. Доказательством сему служит признание одного из Ваших подданных, который сам был в этом деле. Если бы я тогда с ним поступила по законам, то он после не возобновил бы своих гнусных предприятий против моего сына и не дал всем изменившим и взбунтовавшим моим подданным той помощи, которую они получили от Вас, и без этого подкрепления они не одержали бы победы и не могли бы так долго держаться. Каково бы терпеть, если бы не повиновались Вам свои подданные? Не взирая на сию горесть права мои некоторыми из приверженцев моих были переданы моему сыну тогда, когда он еще не в силах был пользоваться оными. Наконец от сына отдали их трем изменникам, которые со временем так лишат его, как и меня, достоинства и короны, если он будет им противоречить и Бог не поможет ему. Вышедши из Лохлевинской тюрьмы, приготовясь дать сражение бунтовщикам, я послала к Вам бриллиантовое кольцо в надежде, что Вы поможете мне войском. Одержав победу я желала повергнуться в Ваши объятия, но препятствовало тому великое расстояние между нами. Во чтоб ни стало я решилась увидеться с Вами; поехала, но на половине дороги бунтовщики остановили меня, окружили стражей и отвели в крепость, а потом в тюрьму, где теперь умираю, претерпев уже тысячи смертей. Вы переиначили все происходившее со мной и покойным герцогом Портфолкским, но я знаю, что он не делал ничего ко вреду Вашему и Вашего государства; он ни в чем не виноват, ибо трактат был подписан первыми чинами Вашего Совета, с уверением, что Вы признаете его удовлетворительным. Бунтовщики увидели, что запальчивость завела их далее, нежели как они воображали, и клевета их на меня обнаружилась, почему я решилась полному Собранию Ваших и моих депутатов объясниться о том публично. Но в то же время войска Ваши осадили Эдинбург и одного из начальников отравили ядом, а другого удавили. Не знаю должно ли за терпение платить худыми поступками, какие оказаны мне в продолжении 10 лет; меня так содержали, как прилично жить гораздо низшей меня, часто не доставало слуг для моих потребностей, запрещали иметь связь с государством и сыном, которого старались всегда поссорить со мной, чтобы тем ослабить наши предприятия, Вы скажете, что за три года пред сим мне позволено было видеться с ним, но задержание его в Штерлине под властью Мортона, а после свобода была отказом к сему свиданию. Прошедшим годом я начинала переговоры для утверждения хорошего и твердого мира с нами и двумя государствами на будущее время. За 10 лет пред сим были посланы от меня в Шатисворгс комиссары. Вам говорили о них французские и мои посланники; прошедшей зимой я сама всячески старалась начать это дело, но что вышло? Намерение мое было презрено, искренность моих поступков отвергнута, дела мои отложены до другого времени под предлогом недосуга и ежедневно начали поступать со мной хуже. Наконец терпение мое дошло до того, что враги мои подумали, будто теперь должно поступать со мной не как с арестанткой (какой по справедливости я не могу быть), но как с невольницей, которой жизнь и смерть зависят от их тиранства. Я не могу долее сносить сего и решилась под Вашим покровительством истребить врагов моих, чтоб остаток жизни моей провести в покое. Прошу уведомить меня обо всем, что Вам было донесено о моих поступках; рассмотрите отрешение иностранцев, принятых в Ирландию, выслушайте все на меня жалобы и позвольте мне самой защитить себя. Самые гнусные преступники, находящиеся в Ваших тюрьмах могут оправдаться, и всегда представляют их обвинителей и преступления. Для чего же не сделают сего со мной, с Вашей родственницей и законной наследницей Вашего престола? Или нет на меня свидетелей или не знают моих преступлений. Враги стараются поссорить меня с сыном; но тщетно они хотят огорчить меня сим и ошибаются. Теперь я не занимаюсь ничем мирским и ожидаю только царство Господа Бога, Который предуготовит мне лучшую жизнь за все мои прошедшие печали и несчастья и по власти Его смерть успокоит меня. Но об одном прошу Вас, не допустите, чтоб погубили сына моего беспрестанные хитрости и тайные пронырства, какие враги наши употребляют для произведения в действо своих требований. Теперь они вместе с нашими изменниками в Шотландии стараются всеми средствами ускорить падение оной, чему лучшим доказательством могут служить препоручения, данные Вашим депутатам, посланным в Шотландию и дела, производимые ими там без ведома Вашего, по ходатайству графа, моего соседа в Йорке. Милостивая государыня, какой закон не позволяет матери помогать сыну своему, коими паче не получать известия о его состоянии? Кто любит и печется о нем больше матери; кто ему помогает как не мать? Вы приняли сию сторону, взошли в сие дело, чем много обязали меня. Я просила у Вас позволения писать мне к сыну, но Вы не только не сказали где он живет, но велели содержать меня строже, чтобы я не получала от него никаких известий. Хотя бы и позволили мне недоверчивости с моей стороны. Поверьте, что я люблю Вас, и не имею причины на Вас жаловаться. Тюрьма почти сокрушила мое тело, оно не может существовать, если пробудет здесь еще несколько времени. У меня осталась одна душа, которую не может заключить никакая Ваша власть. Итак, дайте мне хоть немного насладиться здоровьем, которое теперь предпочитаю всем сокровищам мира. Не престану докучать сею просьбой, покуда не исполните ее и для того прошу открыть мне Ваше намерение. Я ждала два года, и теперь возобновляю требование, если Вы не хотите удовлетворить меня, по крайней мере, сжальтесь над бедной, которую болезни угнетают столько, как Вы не можете вообразить себе. Постарайтесь, чтоб меня содержали здесь лучше и не заставляйте меня прибегать к другим державам, ибо от Вас я хочу получить и счастие, и зло. Сделайте милость напишите о своем намерении или ко мне, или к посланнику французскому, ибо я не полагаюсь на слова и письма чина Шрусбери. Я писала недавно к Вашему Совету, хотя Вы мне и не позволили к нему, а к Вам относиться и тем распространять доверие и власть оного ко вреду моему. В последнем от него известии без Вашего намерения касательно до меня сказано очень худо. Где тут справедливость? Это заставляет меня думать, что некоторые из врагов моих в Вашем Совете отвратят других членов от участия в моих жалобах и доведут до того, что их товарищи помогут злым их намерениям в рассуждении моей жизни, но, если узнают дела их, то воспротивятся сему по своей честности и по долгу к Вам. Прошу Вас, чтобы в то время, когда я буду оставлять мир сей для утешения окружали меня некоторые почтенные духовные мужи для воспоминания того, к чему я готовлюсь и для совершенного приготовления по религии, которую я решилась исповедовать до смерти, это последний долг, от которого никакой смертный не может отказаться. Всем иностранным посланникам, так как прочие христианские короли Вы даете свободное отправление их веры; почему же не дозволить мне сего; я никогда не принуждала своих подданных делать противное их религии, хотя имела над ними полную власть и силу; если в теперешней крайности лишите меня сего, то вы поступите очень несправедливо. Какая вам будет польза, если для меня этого не сделаете? Я надеюсь, что Бог простит меня, если я от Вас не исполню этого. Но вы подадите очень худой пример всем христианам государям, если также строго будете поступать со своими подданными, как и со мной, государыней, Вашей ближайшей родственницей, какой я была и до смерти пребуду в досаду врагам моим. Я не хочу докучать Вам об умножении числа слуг моих, в которых, судя по времени какое мне остается жить на свете, не имею большой нужды, но прошу у Вас двух женщин, которые будут ходить за мной во время болезни, клянусь Богом, что они очень мне нужны. Сделайте это ради Бога, докажите, что Вы имеете доверия больше ко мне, нежели к врагам моим, которые так строго поступают со мной и стараются уморить меня. Теперь перейду к тому, что сказывал граф Шрусбери, будто я в исполнении обещания своего Беалу заключила договор с моим сыном об уступлении ему короны Шотландской, обязана, будучи не делать это без Вашего совета; на это я скажу Вам, что Беалу я ничего решительно не обещала, кроме условных переговоров. Напротив того я не получила от него никакого ответа и не слыхала с его стороны никакого подтверждения. Теперь я узнала для чего граф Шрусбери около прошедшей Святой недели желал получить от меня новое подтверждение сказанного мною Беалу. Я отвечала ему, что это будет тогда, когда оные условия будут выполнены. Бывшие при сем все еще живы и могут Вам засвидетельствовать истину если угодно. После сего, видя, что мне не отвечают, но только отсрочивают мое дело, враги мои зачали лучше прежнего делать свои пронырства, начатые еще в то время, когда жил у меня Беал, чтобы тем уничтожить справедливые права мои на Шотландию. Дела их могут тому свидетельствовать. Посредством сего открыта будет дверь к падению моего сына и моему собственному. Ваше молчание сочла я за отказ и послала к Вашему Совету письма обо всем, что я говорила с Беалом. Я не скрою от Вас того, что собственноручно писали ко мне король и королева о сем деле и требую Вашего совета, по которому намереваюсь продолжать, если сами мне его дадите в определенное время и позволите писать к моему сыну. Предложенные мною условия, для утверждения между двумя сими государствами дружбы и совершенной связи. Но обязаться следовать Вашему совету не знавши, какой он, и во время путешествия вверить моих подданных Вашим, и даже в моем государстве, конечно, что-нибудь значит. Теперь отдано все на Ваше рассуждение, если Вы знаете какую шутку сыграли со мной враги в Шотландии, чтобы привести дела в совершенное для них состояние. Кто из нас поступил тут искреннее? Бог да судит мне и им, и да отвратит от сего острова достойное наказание до их дела. Уведомьте, что произошло нового в Шотландии. Клянусь пред всеми государями, что с моей стороны ничего не сделано тут к Вашему вреду, ни Вашего государства. Враги поздравили сына моего с титулом короля, уверяя, что бунт прекратится и все дела придут в порядок. Но значило ли сие отнять у него корону? Они, конечно, не желали, чтобы она была утверждена за ним и потому очень довольны, что он владеет оной по незаконной хитрости некоторых изменников и смертельных врагов всего нашего рода. Это ли значит воздавать за причиненные мне оскорбления тех изменников, которых я всегда прощала по моему состраданию? Но злодейская совесть не может никогда быть спокойна и безопасна, нося в себе страх и беспокойство. Забыть все прошедшее и совершенно примирить всех значит ли восстановить спокойствие государства. Враги столь же боятся мира, сколько, по-видимому, желают его. Итак, заметьте сие и примените к другой вещи, за справедливость сего отвечаю моей честью. Милостивая государыня, можно ли быть так слепой к хитростям врагов своих, чтобы они имели право требовать корону. И можете ли равнодушно смотреть на падение и гибель тех, которые так близки к Вашему сердцу и крови? Какая польза от того, что меня разлучают с сыном и Вами? Освободите меня из заключения, окажите природную Вашу благость, заставьте родственницу Вашу быть Вам только обязанной, явите мне сию милость прежде смерти, чтобы душа моя, видя все меж нами в порядке, освободясь от уз телесных, не вздыхала пред Богом о том, как худо здесь со мной поступали; напротив того, когда утвердится между нами согласие, она с радостью воспарит к Тому, которого да молю вершить Вам мои справедливые жалобы и стоны. Оставленная родственница Ваша, преданная Вам сестра Мария». Письмо это – квинтэссенция эпистолярных апелляций Стюарт, ее жалоб, просьб, требований, претензий – оставляет странное впечатление, странное и жалкое. Ибо всегда тяжело смотреть на то, как распадается личность сильная, ум ясный и высокий.

А в данном случае именно так. Даже если принять за версию, что послание это писано в минуту временного затемнения разума – временное не может зайти так глубоко (да к тому же в опровержение данной версии иные эпистолярии королевы Шотландии). Данное же письмо, если брать лишь его, абстрагируясь ото всех остальных, сумбурно, нелепо, хаотично. Начинается с попытки отстоять царственную гордость и говорить с Елизаветой как равная с равной – и тут же униженные мольбы. Причем Мария просит то об одном, то о другом: то о полной свободе, то о большей свободе внутри тюрьмы, не замечая уже несовместимости этих положений. А то она ничего не просит – ибо ждет лишь встречи с Творцом. И вновь просьбы. Причем такое впечатление, что, обращаясь с ними к Елизавете, Стюарт уже не верит в их осуществление. Это письмо, по сути, документ отчаяния человека, заживо погребенного, без надежды на свободу, человека, который еще просит о свободе, но уже знает, что ему никто ничего не сделает, но не просить он не может, ибо все же где-то там, в самой глубине души, молоточком стучит безумная надежда на великое чудо. Воистину тюрьма не для нежных (что в данном случае равносильно – слабых) духом.

И уж тем более она не удел прекрасной женщины, королевы, которая, казалось, самой судьбой была предназначена пленять коронованную Европу. Побудительной причиной этого послания отчаявшейся и сумрачной души послужил извечный материнский инстинкт – боязнь за своего ребенка, желание его защитить, спасти любой ценой, если потребуется – ценой унижений (к каковым можно без сомнения отнести признания в любви к королеве Англии, своему злейшему врагу). И разве могла Мария думать, выводя эти расшаркивания к Елизавете, что через три года она получит от своего сына, короля Якова VI, следующее письмо: «Милостивая государыня матушка, я получил Ваши письма, содержащие жалобы на последнего моего посланника в Вашем государстве. Касательно сего я скажу вообще, что он исполнил долг свой и препорученное. Относительно частных дел, на которые Вы жалуетесь, мне кажется, главная обида из них та, что он не просил о Вашей свободе, а последняя, что он разрушил предлагаемый союз. О производстве дел вместе с Вами: я никогда не читывал и не слыхивал, чтоб две особы могли производить дела свои вместе, когда один занимается о государственном благе, а другая, не выходя из заключения, ведет жизнь уединенную. Вы скажете, он не требовал Вашей свободы, но рассудите сами, что должно наперед сделать: восстановить ли согласие или без оного просить о чем? Касательно нарушения союза, Вы знаете, что он говорил тут правду. Если бы я иначе о сем объявил иностранным государям, то конечно бы солгал. Я всегда почитал Вас и буду почитать до гроба королевой-матерью, к чему побуждает меня сострадание и долг, а не страх оскорбить какого-нибудь иностранного государя, ибо если кто-нибудь из них будет сердиться на меня – то и я со своей стороны сделаю то же». Такова участь почти всех родителей – дети, вырастая, переступают через предков, стоящих на пути к их цели.

Яков VI. Неизвестный художник

И королевские дети не исключение, даже, наоборот, они скорее – печальное правило, ибо цель уж слишком ослепительно прекрасна. Но родителям от этого не легче, ибо многих из них начинает мучить запоздалое раскаяние, что их нежное, доброе чадо слишком быстро и уверенно стало властным, циничным владыкой, который, походя готов разбить сердце не только отцу с матерью, но и многие и многие сердца своих подданных, того земного сора, на котором цветет его величие. А ведь Яков не мог не знать, что нынешнее его королевское величие и достоинство следствие движения многих сил, включая и его мать, королеву Марию, которая менее чем за четыре года до этого – 10 октября 1581 г. – писала королеве Елизавете. И здесь судьба сына заставила Стюарт взяться за перо, и здесь эта же причина пробудила и активизировала ее природу, королевскую природу, смиряющуюся со смертью, но не с оскорблением, к которому относит она и невыполнение своих просьб: «Милостивая государыня сестрица! Король брат мой и королева писали мне о переговорах, открытых моим сыном, касательно присвоения ему имени и достоинства короля Шотландского: я ничего на это не отвечала, потому что требую Вашего совета, уверена, будучи в прежней Вашей дружбе и покровительстве, какое Вы всегда оказывали мне и моему сыну, как ближайшим Вашим родственникам. Сын мой теперь приходит в те лета, что может различить худое от доброго и знать в чем состоят обязанности сына к матери. В награду за любовь мою к нему, как единственному моему сыну и наследнику, обещая сделать его участником всего, что я иметь буду, особенно короны Шотландской; и потому я не входила ни в какие споры (почитая права королевские неотъемлемыми), чтобы изъяснить средства, способствующие к достижению нашего общего намерения и особенно его, мне кажется, лучшим способом удовлетворить Вас. Итак, позвольте послать к нему одного из моих служителей с кем-нибудь из ваших, и я ручаюсь, что без ведома его, и согласия сын мой ничего не начнет, и только настоит в просьбе о продолжении мира и связи между сими двумя государствами и забвения всего прошедшего. Заклинаю Вас для Вашего и моего счастия не отвергнуть справедливой сей просьбы, в которой если Вы откажете и чрез то я не буду иметь к Вам почтения, какое я желала сохранить до гроба, то прошу не сердиться, когда дело сие кончится с помощью других государей: материнский долг о сохранении сына моего не позволяет мне откладывать исполнение оного, притом нужда сего требует, и мое здоровье подсказывает, что, судя по моим болезням в прошлом году я, конечно, умру скоро. Сие-то заставляет меня утвердить между сыном моим и Вами дружбу и связь, как лучшее благо, какое только могу оставить ему по смерти, если не ошибаюсь, нужнейшее для Вашей безопасности, славы и спокойствия всего острова, что я, несмотря на прошедшее, почитаю за главнейшую вещь для себя. И потому-то я, хотя окружают Вас враги мои, ничего я не сделала Вам обидного. Воспользуйтесь предлагаемой выгодой, умножьте Ваше расположение ко мне и сыну моему и присоедините к родственным обязанностям Ваше старание о доставлении нам лучшего состояния, в которое Вы должны привесть меня, ибо 13 лет безвинно держите меня в заключении. Теперь снова прошу Вас о моей вольности и о лучшем содержании, так как Вы обещали сие многим; клянусь, что не могу вести такую горестную жизнь, не подвергаясь ежеминутной смерти. Да и какая Вам польза от моего страдания, или слезы мои и вздохи Вас радуют, или приятно Вам видеть хладный труп Марии, родственницы Вашей и такого же, как Вы человека? Если от Вас утаивают, как поступают со мной и доносят Вам противное, то прошу Вас разведать сие и доставить мне такое содержание, какое нужно по моему здоровью и не обидное для Вашей чести. Итак, если вопреки Вашей искренности и любви к нам, я не могу надеяться впредь лучшей жизни, то принуждена буду возобновить просьбу, какую я подавала Вам прошлого года о моем освобождении, которую Вы по своему обещанию должны исполнить. Горе мне, если по наущению врагов моих продолжится строгое мое заключение и чрез то лишусь я Вашей милости. Когда Вы не отрете слез моих и не перемените моей участи, то я откажусь не только от сына моего и Шотландии, но и от всего Света, оставлю все на произвол судьбы – горесть сократит дни мои, и тогда останется хладное мое тело, пусть враги что хотят с ним делают, – но меня уже не будет! Вы крайне меня обрадуете, уведомив о своем намерении. Я рада говорить о сем предмете и вообще о Ваших делах с кем-нибудь из Ваших уполномоченных, уверена будучи, что Вы позволите мне изъясняться откровенно. В заключение надеюсь на Вашу благосклонность ко мне, молю Бога да сохранит Он Вас под Святым Своим покровом. Преданная Вам сестра королева Мария». Кто знает – может быть, хитроумная Елизавета дала Якову почитать концовку этого письма, где, доведенная до края, Мария, делает сына разменной монетой в своей игре – и это через четыре года аукнется матери письмом сына-короля?

Ясно другое: сидящий в узнице, в конце концов из-за недостатка внешних впечатлений, неминуемо замкнет все свои мысли на себя, бесконечно проигрывая любое слово и знак с воли, вспоминая вновь и вновь все когда-то бывшее с ним и моделируя на основе этих осколков свою химерическую мозаику. Но ясно и другое – подобное состояние человека также неминуемо приводит его к осмыслению всего предшествующего пути, к отказу от всего наносного и возвращение к тому, что лежит в самой глубине души. Так случилось и с королевой Шотландской. Она, наконец, понимает, что было главным в ее жизни, о чем она со спокойным достоинством сообщает Елизавете летом 1585 г.: «Если важные пожертвования, сделанные мною Вам, еще недовольны для моего освобождения, то прошу сказать мне чего Вы еще желаете – я на все согласна и готова даже уступить Вам право наследства на мою корону, если Вы находите сие нужным для Вашей безопасности. Бога ради не попустите увеличиваться сему пуританскому раздору и злоупотреблению власти, ибо сами Вы не успеете предупредить сего, то не в Вашей уже будет власти спасти права и собственную Вашу жизнь, и без сомнения тогда они сами подадут Вам закон, ибо я уверена, что у них все приготовлено к исполнению своего намерения. Они уверяли графиню Шрусбери, что не в Вашей воле назначить или сделать наследником кого-нибудь католического вероисповедания; следовательно, они только могут избирать или возводить на трон силой, как они предлагают, и не значит ли сие, что я принуждена буду препоручить их воле мою жизнь и право наследовать после Вас сию корону? Я Вам никогда не устыжусь оказать почтение, а им никогда не соглашусь сего сделать. И посему прошу решить участь мою; дело идет о собственной Вашей безопасности; ибо, когда я буду в их руках, то одно препятствие отдалится с пути, ведущего к совершению злодейских умыслов. Я не сомневаюсь в искренности Вашего намерения и уверена в Вашем обещании, но если, вопреки Вашему слову и без Вашего ведома, лишат меня здесь жизни, то кто вознаградит мне сию потерю?» Письмо осталось без ответа – все уже было решено, что чувствовала и сама Мария, что знала Елизавета.

Елизавета I. Художник Н. Хиллиард

Долгие годы, которые Мария провела в тюрьме, не прекращались заговоры с целью ее спасения. Заговоры многочисленные, но безрезультатные. И хотя и безрезультатные, но такие, которые не могли бросить тень на Марию и ухудшить ее положение. Формально она по-прежнему содержалась под стражей, как не очистившаяся от подозрений в пособничестве убийства своего мужа графа Дарилея. Английской тайной полиции хотелось прибавить к этому какие-нибудь чисто местные преступления; например, заговор с целью убийства королевы и низвержения королевской власти. Но улик не было. Однако поскольку назрела необходимость кардинального решения судьбы Марии, надо было их найти, ибо без улик казнить иностранного монарха пока не было принято.

А поскольку найти было сложно, то их решили создать сами. Разведка Елизаветы сама взяла на себя весь труд заговора: сама его создала, сама создала улики, сама его раскрыла. И, наконец, на основании этих улик Мария Стюарт была приговорена к отсечению головы. 19 декабря 1586 г., когда приговор был уже вынесен и оставалось лишь ждать его исполнения (главное стало, ждать ли его человеком или визжащим от ужаса существом – Стюарт выдержала этот, пожалуй, один из самых трудных экзаменов в человеческой жизни), королева Шотландии пишет королеве Англии: «Милостивая государыня. До сих пор я не могла получить позволение от тех, которым вы препоручили смотреть за мной, открыть вам все то, что я имела на сердце для оправдания себя от клеветы, будто я имею злой умысел на вас, с которой я тесно соединена кровными узами, и сообщить все, что, по моему мнению, может служить к вашему спокойствию и продолжению мира и благоденствия всего острова, как такую вещь, которую в вашей воле принять или отвергнуть. Я решилась укрепиться об Иисусе Христе, Который верно призывающим его в напасти с верою не отказывает в правосудии и утешении и особливо когда, не имея человеческой помощи они прибегают к его покровительству. Ему единому да будет за сии слова: он дал мне сердце и силу к перенесению несправедливых гонений и клеветы от тех, которые не имеют подо мной власти, и претерпению смерти за Кафолическую Апостольскую Церковь. Лорд Бугард и Беал известили меня о решении вашего парламента и советовали мне приготовиться к смерти. Я просила их поблагодарить от меня вас за сии приятные известия; Полет сказал мне, что вы позволяете иметь мне духовника своего и возвратить ему отнятые деньги, почему я надеюсь, что вы не откажете мне в последней просьбе, за которую я не хочу никому кроме вас быть обязанною. Я всех прощаю, кто, чем меня оскорбил и желаю, чтобы и всяк простил меня, кто мною не доволен, и я уверена, что ваше сердце наиболее тронется бесчестием вашей сродницы королевы, почему Иисусом Христом, имени которого повинуются все власти, прошу вас позволить, когда враги мои насытят злость свою моей кровью, бедным служителям моим всем вместе отвезти тело мое для погребения во Францию и положить с моими предшественниками возле покойной королевы моей матушки. Я сего желаю, тем более, что в Шотландии тела государей, моих предшественников, были поручены, церкви разграблены и в сей стране может быть не дадут мне места подле ваших и моих предшественников. Как мне сказывали, что вы не хотите знать меня за веру, то надеюсь, что вы позволите мне иметь своего духовника и позволите по нашему обряду погребсти тело мое разлученное уже с душой, которая, бывши с ним вместе не могла спокойно наслаждаться жизнью. Но я в сем не возложу вины на вас; и пред самим Богом пожелаю, чтобы Он по смерти моей открыл вам мою невинность и злобу тиранов власти, которым вы предали меня. Прошу вас позвольте казнить меня явно, а не тайно, не потому что я страшусь мук, но, опасаясь слуха о самоубийстве, который распространяли уже враги мои. И позвольте моим служителям быть свидетелями и зрителями смерти моей в вере Моего Спасителя и в повиновении к Апостольской Церкви Его, и пусть они все вместе понесут мое тело так скрытно, как вам угодно, и удалятся со всеми пожитками, которые отказала я им при смерти, и то очень мало за их услуги. Вашу утварь возвращаю опять и снова прошу вас и заклинаю именем Иисуса Христа, нашим родством и дружбой короля Генриха VIII, вашего и моего деда, моим достоинством, нашим полом, не откажите мне в просьбе моей. Я думаю, вы знаете, что вашим именем сняли мой балдахин, а после сказали мне, что это не по вашему приказанию, но по желанию некоторых советников ваших. Оберегатели мои даже не позволяли писать к вам, опасаясь, что стану вам жаловаться на них, и уверяли, что я ничто иное, как простая смертная женщина, не имеющая ни сана, ни достоинства. Пусть все бумаги мои будут представлены вам, и тогда вы узнаете, что одно старание о вашей безопасности одушевляло меня во многих моих бедствиях. Если вы исполните сию последнюю просьбу, то позвольте мне видеть ваше приказание, иначе они со мной будут поступать по своей воле. И наконец прошу милосердного Бога, праведного Судию, да просвятит вас святым духом Своим, и да подаст мне силу умереть в совершенной любви к Нему, как я располагаюсь сделать, прощая смерть мою всем тем, которые причиной тут или содействовали оной: и просьба моя пребудет в устах моих до смерти, которой ожидаю с нетерпением, потому что она прекратит бедствия и печали, угрожающие сему острову. Простите меня, что, оставляя свет сей и готовясь к новой жизни, я напоминаю вам, что вы некогда будете отвечать за ваше определение, равно и те, которые были тут главной пружиной. Сестра ваша и невинная арестантка Королева Мария».

Кто знает, что было тому причиной – то ли обстоятельства политического характера, то ли гнев на спокойное величие духа Марии и ее презрительное равнодушие к королевскому сану Елизаветы (Стюарт не просила о помиловании и ни разу не написала «Вы» с большой буквы, как требовала простая вежливость, даже не по отношению к монарху, но осужденная, по-видимому, напрочь отрицала любое величие у своей корреспондентки), но только английская королева не выполнила главных просьб Марии, хотя и казнила ее явно и допустила на казнь ее слуг.

Мария Стюарт перед казнью. Художник Ф.М. Браун

Об этом – о последних минутах и о том, как отнеслась Елизавета к ее естественной мольбе – письмо Стюарт к французскому королю Генриху III, письмо еще раз свидетельствующее, что шотландскую королеву было за что любить и что она уходила воистину человеком: «Государь мой братец! Попущением Божиим и за грехи мои я 20 лет была в руках королевы сестры моей и много пренесла несчастий, а теперь ее советом осуждена на смерть. Мне не позволено наградить моих слуг, написать завещания, ни перенести по смерти тело мое в Ваше государство, где я честь имела быть королевой, Вашей сестрой и союзницей. Сего дня после обеда известили меня о последнем решении моей участи, что завтра будут казнить меня, как преступницу, в 6 часов утра. Некогда подробно о сем рассказывать, но, если угодно поверить моему лекарю и другим моим служителям, то услышите все случившееся при сем. Я спокойно готовлюсь к смерти, которую принимаю, будучи чужда всякого преступления, за веру Католическую и сохранение права, какое я имею на сию корону. Вот два пункта моего обвинения. Враги скажут, что я умираю не за веру, но, страшась переменить ее и посему они, опасаясь открытия истины не допустили ко мне духовника моего и заставляли слушать утешение от реформатских священников. Податель сего и товарищи его, ваши подданные, могут свидетельствовать, как я тут поступила. Наконец прошу Вас, как благоверного короля, брата моего, древнего союзника, докажите мне вашу любовь и не откажите мне в последней милости: наградите моих служителей, оставьте все их имущество и прикажите молиться за королеву, которая и умирает, исповедуя католическую веру, хотя и лишена всего данного счастья. Касательно сына моего, поступайте с ним по заслугам его. Я осмеливаюсь послать Вам два редких камня с пожеланием Вам долголетней и счастливой жизни. Вы, конечно, примите их от любящей Вас сестры. Умирая, свидетельствую Вам искреннюю мою любовь, напоминаю Вам о моих служителях и в честь Иисуса Христа, которого буду завтра при смерти молить о Вас. Прошу отправлять поминовение и подавать милостыни для спасения души моей». Это письмо было написано за два дня до казни. За два дня до 8 февраля 1587 г., когда палач взмахнул своим орудием.

Еще одной яркой представительницей женского букета Валуа, без сомнения, можно признать дочь Генриха II Маргариту Валуа (1553–1615). Под этим непривычным, да, пожалуй, и не особенно знакомым почитателям Дюма именем скрывается первая супруга Генриха IV Маргарита Наваррская, знаменитая королева Марго. Конечно, великий романист сделал большое дело, и теперь каждый может сказать узнавательное – «А-а, та самая!», но он же в определенной степени и виновен перед нами, ибо, исповедуя принцип, что «история – это тот гвоздь, на который можно вешать все что угодно», он слегка исказил реальные черты этой, признаемся, не слишком ординарной дамы.

Пожалуй, в немалых чертах более адекватно отразил ее облик – как внешний, так и внутренний – Генрих Манн в эпопее, посвященной жизни, деятельности и увлечениям короля Генриха IV. Как писал известный французский мемуарист XVII в. Таллеман де Рео, опиравшийся в своем труде зачастую на рассказы очевидцев предыдущих десятилетий, с которыми он поддерживал достаточно тесные взаимоотношения, «королева Маргарита в молодости отличалась красотой, несмотря на то, что у нее были слегка отвисшие щеки и несколько длинное лицо». Такая вот характеристика внешнего облика, несколько расходящаяся с привычным стереотипом. Но, как будто этого мало, безжалостный мемуарист тут же спешит добавить несколько слов и по облику внутреннему. «Никогда, пожалуй, не было на свете женщины, более склонной к любовным утехам. У нее была особая бумага, поля которой усеивали сплошь эмблемы побед на поприще любви; бумагой этой она пользовалась для любовных записок. Она изъяснялась галантным стилем того времени, но была весьма неглупа». И, как бы сомневаясь, что ему поверят в последнем, буквально через несколько фраз повторяет снова эту мысль, как бы осторожно пробуя ее на зуб: «Если не считать ее безудержного стремления к любовным утехам, она была весьма благоразумна». К 1572 г., к моменту ее свадьбы с будущим королем Генрихом IV, т. е. тогда, когда ее имя начинает как-то звучать для истории, относительно нее уже строились и разрушились некии планы французского правящего дома.

Речь идет о неудавшемся проекте выдать Маргариту за испанского инфанта дона Карлоса. Это, надо думать, не особенно огорчало юную девицу, ибо инфант славился тяжелым характером, так что вполне вероятно совместная жизнь с ним не могла компенсировать даже греющую душу мысль о перспективе занятия испанского престола. Марго же была молода, по молодому прелестна, весела и хотела радоваться жизни, срывая цветы удовольствия. Из ее последующих нелицемерных признаний видно, что к девятнадцати годам она успела побывать любовницей своих братьев – нынешнего короля Карла IX, будущего короля Генриха III, ныне герцога Анжуйского, и герцога Франсуа Алансонского. Кроме братьев, пыльцу ее невинности стряхнул также герцог Гиз, могущественный вельможа Франции. Публика все весьма и весьма изысканная и высокопоставленная. Так что отдадим должное чувству сословной принадлежности принцессы. Хотя, вполне может быть, что дело здесь лишь в некоей камерности существования.

За это говорит тот факт. что в дальнейшем в своем отборе Маргарита так строго не придерживалась принципа наличия в жилах интимных друзей королевской крови. В оправдание добавим, что поведение Марго по нормам окружающего ее общества не было чем то вопиющим, из ряда вон выходящим. При французском дворе той – равно как и до, и после – поры царила сама куртуазность. И даже гривуазность. Обращение с женщиной здесь было смесью старинного гальского рыцарства и тосканских сладострастных нравов (откуда Екатерина, кроме привычек, вывезла и множество самой разнообразной челяди, ныне смело занимающей при французском королевском дворе лучшие места, бесцеремонно отпихивая высшую знать).

Маргарита Валуа.

Художник Ф. Клуэ

Однако деспотизм красоты, как писала об этом периоде графиня Жанлис, начинал уступать могуществу обольстительности. Любовники, будучи менее нежны, чем в царствование отца Маргариты – Франциска I, были не менее покорны. Они менее искали средств заслужить свою красавицу, но более старались ей понравиться. Такова была общая атмосфера, где взрослела, цвела и шалила Марго. Но не надо забывать о ее матери: Екатерине Медичи, прошедшей к этому времени колоссальную школу ожидания, ненависти и власти, сейчас редко были свойственны иные чувства, кроме мстительности и гнева, ее достоинство – проницательность, ее слабость – вероломство. И хотя вероломство само по себе все же сила, поясним сию мысль. Оно сила, когда применяется либо по наитию, либо по холодному расчету. Когда же оно становится рутинной привычкой, как в случае с Екатериной, тогда оно – слабость.

Она не ощущала более ни любви, ни сострадания, ни материнской нежности, поэтому даже не сочла нужным известить дочь о начале приготовлений к ее свадьбе. Маргарита узнала об этом стороной: «Вы с моим братом и государем намереваетесь переменить мою судьбу?» – прямо обратилась она к матери. Та, не удивившись ни смелости дочери, ни ее осведомленности, ни умению держать в себе все чувства, подтвердила: «Надеюсь. что брачный контракт будет подписан в ближайшее время». – «С принцем Наваррским?» – «Брак вполне приличный», – холодно возразила мать на невысказанный вопрос дочери.: «К тому же он уже опасен, многих может привлечь на свою сторону. Но он чувствует выгоду брака на дочери французского короля». В общем разговор оставлял сомнения в счастливом исходе предстоящего брака. Негативное впечатление от него вскоре несколько рассеял сам Генрих, допущенный до разговора с Маргаритой. Правда, последовавшая свадьба вновь настроила Марго на меланхоличный лад: она была католичкой, муж – протестант, так что благословение каждый получал у своего алтаря, что было весьма непривычным.

Не вдохновило Маргариту, предвкушавшую законные радости брака, и напутственное слово Екатерины: «Дочь моя, помни, что ты – принцесса, и поэтому прежде всего должна быть не рабой любви, а служанкой политика. Супружеское счастье – лишь для тех, кто зависит от самих себя. Но для тех, кому надлежит прежде всего блюсти славу Божию и выгоды государства, существуют иные добродетели. Помни об этом!» Екатерина как будто вылила на дочь ушат холодной воды, и та согрелась лишь уже в страстных объятиях юного супруга. Идиллию прервала Варфоломеевская ночь. Генрих пытался бежать, к Маргарите же в спальню в надежде спастись забежал раненый гугенот Лейрас.

Отдадим принцессе должное – она его спасла, укрыв в самом надежном (по собственному опыту) месте – в своей постели. Ворвавшиеся тут же преследователи-католики жертву свою в столь деликатном месте искать не осмелились. С этого дня Генрих избегал свою официальную жену, которая находила забвение со спасенным ею дворянином. Ведь всегда испытываешь теплые чувства к облагодетельствованному тобой – он как бы живое напоминание твоей добродетели, твой прижизненный памятник. Другой вопрос, испытывает ли облагодетельствованный всегда ответные чувства подобного знака и накала. Недаром же существует пословица, что ни одно доброе дело не остается безнаказанным. Здесь, к счастью, все было не так.

Сцена в спальне Маргариты в Варфоломеевскую ночь.

Художник А.-Э. Фрагонар

Дворянин испытывал к принцессе не менее теплые чувства, чем она к нему, что, по крайней мере, частично компенсировало холодность законного супруга. Несколько позже начинает разворачиваться первая яркая страница Маргариты в качестве взрослой замужней дамы. Речь идет о ее трагическом романе с явным привкусом политики с графом де Ла Молем, графом, которому – увы – к этому моменту было уже 45 лет и который состоял в свите герцога Алансонского, перейдя туда из приближенных короля, т. к. надеялся превратить совсем еще юного герцога в покорное орудие своих крайне честолюбивых проектов. Граф к этому времени уже успел приобрести звонкую разнообразную известность. Карл IX издавна относился к нему очень благосклонно, и по королевскому поручению де Ла Моль ездил в Лондон сватать королеву за Франца Алансонского. Миссия завершилась ничем, но тем не менее граф произвел впечатление на Елизавету, и – кто знает? – не бойся граф промозглого английского климата, у «королевы-девственницы» могло быть одним морганатическим браком больше. Однако эта неудачная с точки зрения большой политики поездка в чем-то все же оказалась удачной.

Для графа, ибо герцог Алансонский узнал, что есть человек, который умело защищал при английском дворе его интересы (чем и объясняется переход графа в свиту герцога). И другая черта личности графа способствовала его славе – молва шла о нем, как об опытном сердцееде, который иногда перебегает дорогу и сильным мира сего. Особенно не в восторге от де Ла Моля был Генрих Анжуйский, будущий Генрих III. Когда же начался его роман с Маргаритой, то и остальные два брата Валуа – король и герцог Алансонский – начали ревновать резвого не по годам графа. Эти двое последних даже решили пойти на крайние меры и попросту придушить счастливого любовника прямо на дворцовой лестнице. (О, благословенные патриархальные, старые добрые времена! Только представим себе: абсолютный монарх крупного государства и его брат – почти бесконтрольный повелитель обширнейших провинций – как обычные люди подстерегают удачливого любовника. В наши времена достаточно было бы, уверены, одного молчаливого кивка, – короче, цивилизация не стоит на месте.) Ла Моль благодаря приятелю графу де Кокконасу и его пассии герцогини де Невер счастливо избегнул столь печального конца.

Его любовь, перемешанная с интригой самого высшего порядка, продолжалась: Маргарита под влиянием своего друга также ударилась в политику и даже принимала посильное участие в делах партии, к которой примыкал граф, – партии «политиков», по-прежнему видевших решение всех вопросов в войне с Испанией. В это время Маргарите удалось помирить графа с его господином – герцогом Алансонским – и все трое начали с увлечением работать над новой интригой, предусматривавшей восстание против Карла IX и фактическую передачу власти в руки, правда, как выяснилось немного позднее, крайне ненадежные, Франца Алансонского. В осуществление этих проектов Франсуа, блокировавшийся с находившимся на положении полупленника Генрихом Наваррским, вместе с ним попытался бежать.

Герцог Алансонский.

Неизвестный художник

Но их выдала общая любовница Шарлотта де Сов, по совместительству с приятной светской обязанностью обслуживания особ королевской крови, бывшая еще и шпионкой Екатерины Медичи. Франсуа от греха рассказал сразу все. Де Ла Моль был тут же арестован, но молчал даже под пыткой, и 30 апреля 1574 г. был казнен. Вместе с Кокконасом, который на допросах пошел по стопам герцога Алансонского. Маргарита весьма убивалась по графу, и чтобы хоть как-то утешить свое горе, приказала набальзамировать сердце человека, открывшего ее последние тайны любви и первые тайны политики. В дальнейшем она еще не раз будет замешана во множестве политических авантюр, но не личной корысти ради, а волею своих очередных любовников, дабы доставить им удовольствие. А поскольку почти все ее избранники были людьми предприимчивыми, рисковыми, то они весьма часто умирали, так что Маргарита, по аналогии с графом, завела привычку бальзамировать сердца своих усопших интимных друзей. В дальнейшем она носила большие фижмы со множеством карманчиков, в каждом из которых находилась коробочка с сердцем умершего.

Эти фижмы она каждый вечер вешала на крючок за спинкой кровати и запирала на замок. Ровно месяц спустя после казни Ла Моля и Кокконаса умер Карл IX. На престол вошел Генрих III. Казалось, он по наследству вместе с троном принял на себя обязательства Карла ревновать сестру. Благо поводов было достаточно. А она продолжала в окружении своих новых любимцев интриги против нового монарха. Уже Генриха III. Против которого, казалось, интригуют все. В результате одной из этих интриг Генрих Наваррский и Франсуа Алансонский бегут из Парижа. Генрих послал письмо Маргарите: «Не смертный приговор, но брачное условие хотел я подписать; друзья мои также не думали скреплять столь их недостойного и чести противного договора. Поскольку я должен быть вашим супругом только ценой крови моих добрых подданных, то я и отрекаюсь совершенно от нашего союза». Генрих, развязавшись с Маргаритой сам, развязал руки и ей. Так казалось им, но не церкви, перед лицом которой они по-прежнему были мужем и женой. Но сами муж и жена не особенно об этом задумывались.

Маргарита еще на несколько долгих лет остается в Париже. Она, вкусив раз запретный плод, уже не хочет и не может остановиться – любовники, партии, под знаменами которых она выступает, и интриги, которые она с ними пытается осуществить, меняются, как в калейдоскопе. 31 октября 1575 г. один из ее почти в буквальном смысле одноразовых друзей, нечто мимолетное, почти как бабочка-однодневка, убивает по ее приказу королевского фаворита де Гаста, который ратовал за решительную борьбу против Испании. Вскоре в результате тонко разыгранной многовариантной интриги, проведенной Генрихом III, муж графини Монсоро, страшный ревнивец, вместе со слугами резал очередного любовника Маргариты, «жемчужины Валуа», «волшебницы», «новой Минервы», как льстиво называли ее при дворе. Пока Маргарита боролась и любила в Париже, ее законный супруг Генрих Наваррский в провинции воевал на всех фронтах.

Он боролся с вооруженными отрядами католиков и продолжал счет своим победам на любовном фронте. Он имел всегдашнюю привычку, сохранившуюся у него до самой смерти, даже не привычку, а скорее правило не пропускать ни одной красивой женщины из тех, с кем сталкивала его судьба. Но, естественно, были и проходные эпизоды, были и постоянные привязанности. В конце концов список его любовниц составит внушительный список в пятьдесят семь человек, не считая мимолетных увлечений. Однако любовь не заслоняла ему дела, и он всегда готов был поступиться – особенно в молодости – флиртом во имя политики. Он известил Маргариту, что ее законный супруг ждет, когда же его жена наконец удосужится воссоединиться с ним. Марго удивилась, но поскольку последнее время она запуталась в сетях собственных интриг и ежеминутно ожидала монаршьего (в лице Генриха III и Екатерины Медичи) гнева, то поняла, что здесь перед ней открывается выход начать все как бы заново. И в 1578 г. она приезжает к мужу. Причем в его лагерь она пробралась закутанной в плащ, раскрыв свое инкогнито лишь одному офицеру, который и привел ее в палатку Генриха.

Генрих Наваррский на коне. Художник А. Моперше

Тот, привыкнув к подобным визитам, повел дело решительно, по-солдатски и был умилен, что прекрасная незнакомка нимало не препятствует, дабы он снял с нее платье, но никак не хочет откинуть покрывало. Так что смелый воитель некоторое время даже терялся: кто она, его новая любовница, столь искусная и страстная, ибо за четыре года забылось многое. Наконец, Маргарита решила покончить с таинственностью и явила себя глазам ошарашенного мужа. Но подобная идиллия продлилась сравнительно недолго. Верная своей благоприобретенной привычке, она вновь начала интриговать. И теперь, естественно, против Генриха Наваррского, склоняясь также естественно на сторону Католической лиги, возглавляемой ее старинной любовью герцогом Гизом. Поэтому она покинула мужа и теперь уже навсегда зажила отдельной от него жизнью.

Своей привычной жизнью, чередуя любовь с посильным участием в делах государственных. Именно к этому времени относится одна из ее проделок, которая характеризует как нравы эпохи, так и личность самой Маргариты, порядком уже огрубевшей от бурной жизни. Один дворянин, барон де Салиньяк, на двадцать лет старше Маргариты, внезапно почувствовал приступ безумной любви к ней. Она же, как правило не оставлявшая без ответа подобные чувства, на сей раз была крайне холодна. Он бесконечно объяснялся ей в любви, перемежая клятвы укорами за ее бессердечие. И однажды это ей надоело. Прервав его на полуслове, она спросила: «А чем могли бы вы доказать мне вашу любовь? Приняли бы яду?» – спросила Марго вкрадчиво. Барон слегка побледнел, но ответил почти мгновенно: «Да, лишь бы вы позволили мне умереть у ваших ног!» Маргарита согласилась потерпеть тело у своих ног. Барон еще больше побледнел, но от своих слов не отказался. Был назначен день. По ее приказу приготовили сильное слабительное, и она из своих рук вручила его барону. Тот мужественно выпил чашу и был заперт Маргаритой в комнате, куда она поклялась вернуться ранее, чем начнет действовать яд. Через два часа, когда дверь была отперта, рядом с незадачливым претендентом на любовь прекрасной дамы находиться было ну никак не возможно.

Правда, как положительный момент стоит отметить, что после этого он как-то разом избавился от своей любви к Маргарите. В июле 1585 г. Маргарита Наваррская окончательно порвала с мужем – дабы теперь уже не только душой, но и телом присоединиться к католическому лагерю, аргументируя редким полуслучайным слушателям, желающим выслушать ее объяснения, сего своего поступка наконец-то проснувшимся чувством к истинной религии, в которой ей выпало счастье родиться и воспитываться, чувством, которое она долгие годы столь тщательно глушила, надеясь своим подвижническим примером подать супругу своему Генриху пример веротерпимости и наглядно доказать, насколько вера, освященная римским первосвященником, лучше гугенотской ереси. Но всему есть предел, добавляла она со слезами на своих все еще прекрасных глазах, даже ее ангельскому терпению.

И поэтому летом 85-го года она вместе с вновь обретенными братьями по вере заперлась в крепости Ажан в центре протестантского Юго-Запада и обратилась за помощью к Гизам и Филиппу II. Но помощь, как почти всегда бывает в уже давно тянущихся гражданских войнах, запоздала, и потрепанные в бесконечных баталиях, но все еще бодрые войска Генриха Наваррского штурмом взяли крепость. Маргарита была заключена в крепость Юсон, но поскольку Генрих никогда не воспринимал всерьез политические амбиции своей супруги и вообще органически не мог воевать с женщинами, то Маргарите довольно скоро и без особых трудностей удалось бежать оттуда с помощью агента герцогов Гизов, которые почему-то еще некоим образом надеялись получить на Марго политический капитал. Но рыцарство рыцарством, а дело делом.

Наваррский, быстро сориентировавшись, отдал все же приказ схватить беглую супругу, и в скором времени она была водворена обратно в узилище. В это же время развернулась большая склока между Филиппом II и Генрихом III. Испанский король открыто обвинял французского, что тот помогал Генриху Наваррскому в захвате Ажана, что могло соответствовать действительности, так как король Франции, напуганный размахом, активностью и силой Католической лиги, возглавляемой Гизами, начинал опасаться за свою власть, к которой Лига, созданная по идее во имя защиты этой самой власти и веры, начинала относиться все более критически.

И энергичные Гизы подумывали – не стоит ли им взять все дело в свои руки, отстранив Генриха III и посадив на французский престол старшего из своего рода. В свою очередь в ответ на обвинение Филиппа Генрих III обвинял испанцев в помощи Маргарите, причем не только деньгами, но и солдатами-арагонцами. Что также соответствовало действительности, ибо одним ударом Филипп II решал две задачи – вредил люто ненавидимым им протестантам и гадил не менее нелюбимой Франции, ибо, как известно, внутренние смуты в государстве отнюдь не способствуют его усилению и укреплению его внешнего престижа и возможности реального влияния на международные дела. Посреди всех этих раздоров и разборов сама Маргарита была благополучно позабыта, чем она не преминула воспользоваться, снова бежав.

На этот раз безо всякой поддержки извне, исключительно самостоятельно: соблазнила тюремщика, и он, одурев, как всякий влюбленный, открыл перед птичкой дверцы ее клетки. Но, как вскоре выяснилось, бежала она из огня да в полымя, предварительно сменяв шило на мыло. Ибо Екатерина Медичи, ее мать, так же как и Генрих III напуганная размахом активности Католической лиги, снова пыталась найти ей противовес в гугенотах, для чего начала предпринимать попытку нового сближения с Генрихом Наваррским. Но Генрих к этому времени уже не то что не хотел, но даже не мог слышать о Маргарите, так что в подобных планах сближения она становилась камнем преткновения. Екатерина поступила с дочерью со всегдашней решительностью – Маргарита была арестована и посажена под арест, а королева-мать начала продумывать проект убийства дочери, дабы развязать руки Генриху Наваррскому. Для дальнейшего бракосочетания его с одной из внучек Екатерины. На счастье Марго, опять начался новый тур смены политических партнеров у Екатерины и Генриха III. Маргарита вновь очутилась на свободе и вновь повела активную борьбу против мужа. Вновь и вновь она обращалась к Филиппу II с просьбами о субсидиях. Помимо финансовых вопросов, ее интересуют кадровые, и, дабы привлекать под свои знамена молодых и пылких героев, она усиленно поощряет их своими прелестями. Те, одурев от подобных щедрот, вместо ожидаемой консолидации начинают склочные выяснения отношений между собой: кто более любим Маргаритой. Один из таких разборов закончился смертью – более ловкий ловелас заколол своего противника на глазах Марго, которую сей инцидент неприятно поразил.

И поэтому, когда вскоре произошел идентичный случай, то счастливому дуэлянту по указанию королевы тут же отрубили голову (что пополнило фижмы Маргариты двумя забальзамированными сердцами). К этому времени ее дорога так разошлась с путем Генриха Наваррского – имеется в виду интимный аспект вопроса, ибо с точки зрения политики соприкосновения в виде военных действий сторон были постоянные. Генрих в это время уже давно и счастливо любил Диану д’Андуен, виконтессу де Лувиньи, графиню де Гиш, которую современники прозывали «Прекрасной Коризандой». Будучи вдовой одного из знатнейших вельмож королевства – графа Гиша – и являясь обладательницей огромного состояния, Диана из любви к Генриху отдала значительную часть своих богатств на рекрутирование войска для своего возлюбленного. Его было набрано для Генриха двадцать четыре тысячи солдат, для чего закладывала свои поместья и продавала бриллианты. У нее был от Генриха сын Антуан, которого отец собирался признать своим отпрыском.

Диана д’Андуэн. Художник Х. Пантоха де ла Крус

Но юноша заявил, что он желает остаться простым дворянином, нежели побочным сыном короля (много позднее этот мальчик станет герцогом Граммоном, вице-королем Наварры – вот она, опосредованная связь с отцом! – и зятем Ришелье). Генрих любил Диану не менее страстно, что доказывает лучше всего случай при Кутра. Здесь протестантская армия под его началом одержала первую крупную победу над войсками Лиги. Но вместо того, чтобы воспользоваться преимуществами сей победы и закрепить успех, победитель был взят в плен Дианой, обвинившей его в том, что он совсем ее забыл, и дабы смягчить ее гнев, он устроил графине парад захваченных у врага знамен.

И Гиш простила его. Коренастый, могучий, с густой шевелюрой, не подвластной времени, с кривым носом и сверкающим взором, окладистой бородой, не скрывавшей все же его живого лица, со звучным голосом и хитроватой усмешкой, он не мог не нравиться. А ведь он еще и король, и полководец. Так что он был прощен. Хотя и безо всякой вины. Потом были и вины, но и прощения, а потом прощения перестало хватать… Прекрасная Диана отошла в сторону, уступив место Габриеле д’Эстре, сначала маркизе де Монко, затем герцогине де Бофор, одной из тех немногих, кого Генрих по-настоящему любил и на которой он даже хотел жениться, устав от своих мелких побед и громких скандалов Маргариты.

Да и возраст начинал брать свое. Генрих познакомился сГабриель д’Эстре, будущей герцогиней, в самый разгар гражданской войны – при осаде Парижа. В разговоре с герцогом Бельгардом он начал восхвалять достоинства и прелести своей любовницы Марии де Бовильер, говоря, что он предпочитает ее всем женщинам. На что герцог, задетый за живое, горячо возразил: «Вы бы переменили свои мысли, если бы увидели девицу д’Эстре!» После чего подробно начал расписывать ее достоинства и совершенства. Генриху было не много надо, и он скоро пожелал познакомиться со столь неотразимой красавицей. Герцог прикусил язык, поняв, что теряет любовницу, но было уже поздно. Впервые он увидел ее на балу и тут же был сражен. Уступив его пылу, новая пассия Генриха поначалу приводила его в отчаяние своей холодностью, но, как впоследствии выяснил осчастливленный любовник, это было лишь милое кокетство, предназначенное для его большего еще воспламенения и выработке в нем постоянства по отношению к столь прелестному объекту. Холодность эта частично объяснялась и тем, что она все еще не могла расстаться с Бельгардом. И продолжала его принимать в свободное от Генриха время. Как-то раз он почти застал любовников, но д’Эстре успела спрятать герцога в маленькой комнате, и пока Генрих пытался ногами выломать ведущую в нее дверь, Бельгард удачно спрыгнул с приличной высоты и тихо ускользнул.

Мадемуазель, увидев, что теперь ей сложно что-либо инкриминировать, перешла в атаку: «Я довольно вижу, – со слезами в голосе, срываясь на трагический шепот, начала она свою обличительную речь, – что вы и со мной также хотите обходиться, как с другими, которых вы любили прежде. Ваш непостоянный нрав всегда ищет какой-нибудь причины прервать знакомство со мной… Признаюсь, что чрезмерная горячность меня к вам заставила меня забыть и должность, и честь мою. Но вы, однако же, платите мне за это непостоянством и подозрением, к которому я даже мыслью не подавала вам никогда причины». Генрих был покорен, он чувствовал себя мерзавцем, ибо только подобный тип может подозревать это заливающееся невинными слезами чудное создание. Он бессчетно просил у своей дамы прощения, каялся в своих подозрениях и после этого долго ее не ревновал. Влюбленный – всегда глупый. А если умудренный годами мужчина полюбит молоденькую… Ведь король, напомним, был одногодок Маргариты – дата его рождения 1553 г., Габриель же на целых двадцать лет моложе (упомянем, что графиня де Гиш была моложе Генриха всего на год, после чего воздержимся от дальнейших намеков и объяснений).

В данном случае перед нами нечто подобное современной ситуации под условным обозначением «Вторая жена великого человека». Так что неудивительно, что Габриель почти всегда вила из своего Генриха веревки, что он с радостью и восторгом ей позволял. Он засыпал ее знаками внимания, подарками, письмами. И сейчас, и позднее, когда стал уже королем Франции. Истории Франции старинный дворянский род Д’Эстре дал много славных имен. Род дал государству выдающихся фельдцейхмейстеров, маршалов, талантливых ученых, кардиналов. Многие представители рода делали карьеру быстро, другие медленно продвигались к известности. На военном поприще отличился Франсуа Аннибал, родившийся в 1573 г. Сначала он выбрал путь священнослужителя и достиг сана епископа, но затем круто изменил намерения и перешел на военную службу с титулом маркиза де Кевр. Он стал маршалом Франции, когда ему было уже за пятьдесят лет, и, продолжая службу, еще раз отличился при взятии города Трир в 1632 г.

Карьеру он завершил, будучи посланником Франции в Риме, и титул герцога получил при восшествии на престол Людовика XIV. Его сын, Жан, тоже стал военным. Жан Д’Эстре сражался на море, командуя объединенным англо-французским флотом в битвах с флотом Голландии в 1672 г. Как и его отец, он достиг звания маршала, а в 1686 г. стал вице-королем французских колоний в Америке. Маршалом Франции стал и сын Жана Д’Эстре, герцог Виктор Мари. Военную службу он начал под командованием отца, приняв участие в морских экспедициях. В 1697 г. Виктор Мари руководил бомбардировкой Барселоны и Аликанте. Затем он храбро сражался в морской битве при Малаге в 1704 г., а в 1715 г. он был назначен председателем морского суда. Последним представителем рода Д’Эстре стал знаменитый де Лувуа, который также стал маршалом Франции в 1756 г. В следующем году он возглавил войска, действующие против Германии, и нанес немцам поражение у Гастенбека. Из-за дворцовых интриг он был смещен с должности командующего – его место занял менее способный герцог Ришелье.

Когда в 1762 г. Лувуа снова встал во главе войск, то критическое положение, в которое попали французские войска из-за бездарного командования, исправить было невозможно. Но прославила род Д’Эстре женщина. Ей, Габриэль Д’Эстре, удалось покорить сердце короля Франции Генриха IV, который вошел в историю не только своими государственными деяниями, но и «любвеобильностью», имея огромное число возлюбленных (по некоторым данным, 56). Но Габриэль Д’Эстре, прозванная «прекрасной», занимала в их ряду особое место. Ее часто обвиняли в излишнем легкомыслии и даже распущенности, но она была дитя своего времени, не более легкомысленной или распущенной, чем другие дамы эпохи, начавшейся во времена Франциска I и закончившейся со смертью Генриха IV.

Габриель д’Эстре.

Художник Д. Дюмутье

Она стала одной из самых знаменитых королевских фавориток в истории Франции и почти стала королевой этой страны. Ее отец, Антуан Д’Эстре – губернатор-сенешаль и первый барон Боллоннэ, виконт Суассон и Берси, маркиз де Кевр – был хорошим воином и большую часть своей жизни провел в походах. Он был губернатором Ла-Фера и дослужился до чина генерал-фельдцейхмейстера. Антуан Д’Эстре был добрым католиком и убежденным монархистом, верил и поддерживал законные права монарха, хотя тот – Генрих IV – был гугенотом. Матерью Габриэль была Франсуаза Бабу де ла Бурдезьер, которая, как и многие женщины ее рода, отличалась свободой нравов. Муж имел о ней реальное представление и не заблуждался относительно ее верности и непорочности. Он даже гордился тем, что его супруга раньше была любовницей двух королей и римского папы. Такое поведение в то время не осуждалось, и, можно сказать, даже приветствовалось, а королевская семья была окружена многочисленными детьми, появившимися на свет вследствие таких связей. Франсуаза и Антуан Д’Эстре поженились 14 февраля 1559 г., в День святого Валентина и вместе прожили долгую и счастливую жизнь.

Брак принес им двоих сыновей и шесть дочерей. Старший сын погиб при осаде Лана, а о младшем – Франсуа Аннибале – было рассказано выше. Дочери были выгодно отданы замуж – все, за исключением самой младшей Габриэль, родившейся в 1571 г. О ней злые языки говорили, что прекрасная внешность заменила ей образованность и глубокий ум, но не будем обращать внимания на эти сплетни. Девушка была действительно хороша собой, и когда она достигла «нужного» возраста, мать, используя свои связи при дворе, решила «пристроить» ее (за 6 тысяч экю) к королю Генриху III. Такой по описаниям она прибыла в Париж: «Богатая прическа, украшенная оправленными в золото бриллиантами, выгодно выделяла её среди многих других дам. Хотя она носила платье из белого атласа, оно казалось серым по сравнению с природной белизной её тела. Глаза её небесного цвета блестели так, что трудно было определить, чего больше в них: сияния солнца или мерцания звёзд. Лицо её было гладким и светящимся, точно драгоценная жемчужина чистой воды. У неё были соболиные, темного цвета, изогнутые брови, слегка вздёрнутый носик, рубинового цвета чувственные губы, грудь белее и глаже слоновой кости, а руки, кожа которых могла сравниться лишь со свежестью лепестков роз и лилий, отличались таким совершенством пропорций, что казались шедевром, созданным природой». Правда, этот монарх обращал большее внимание и на красивых молодых юношей, а не только на прекрасных дам, что, переводя на современный язык, называется иметь нетрадиционную сексуальную ориентацию.

Или бисексуальные интересы, поскольку наличие любовниц отрицать не получалось – они все были черезчур известны и ярки. Но тут что-то не задалось – и последовало скорое расставание. Связь с Габриэль длилась лишь три месяца, а затем король с ней расстался, сказав, что «худобой и белизной кожи» молодая любовница сильно напоминает ему собственную жену. (Хотя есть и еще одна версия, что к этому времени король уже стал импотентом, и кто на кого походил, его уже в принципе мало интересовало. Общепризнанно было лишь то, что из королевской спальни девицу попросили.) Затем предприимчивая мать предложила свою дочь богатому финансисту итальянцу Себастиану Замету, а когда они «не сошлись в цене», то прекрасная Габриэль досталась герцогу Гизу, который не был скуп.

Роже II де Сен-Лари де Бельгард.

Художник Д. Дюмустье

Герцог был очарован молодой девушкой и, не торгуясь, уплатил требуемую сумму. Так и жила Габриэль Д’Эстре, переходя от одного любовника к другому, пока не стала возлюбленной красавца герцога Роже де Бельгарда. Сей молодой человек был в фаворе у короля Генриха III, и монарх осыпал молодых людей всевозможными милостями. Роже и Габриэль не остались равнодушными друг к другу, их взаимные чувства были искренними и даже на ум приходили мысли о браке, но все закончилось с кончиной Генриха III. На престол вступил Генрих IV. Габриэль по настоянию матери и родных стала жить в родовом замке Кевр, покинув столицу и двор, где разгорелась борьба за власть. Герцог Бельгард все время находился при короле и почти не имел возможности навещать Габриэль. Та, живя с родителями и сестрами, не скучала и оказывала знаки внимания соседям и гостям замка. Так вышло, что однажды Роже де Бельгарду пришло в голову рассказать о Габриэль Генриху IV. Он так красочно описывал ее, что король заочно влюбился в красавицу и пожелал сопутствовать герцогу во время поездки в Кевр.

Герцог поздно осознал, что совершил ошибку, посвящая короля в свои сердечные дела, но исправить уже ничего не мог. Семейство Д’Эстре было польщено неожиданным визитом короля Франции, а Габриэль не разочаровала монарха. Герцогу оставалось лишь смириться. Но Габриэль не пожелала оставить Бельгарда и стать любовницей короля. Она страстно любила Роже и не хотела с ним расставаться. Генриху IV пришлось ждать еще год и несколько месяцев, приложить немало усилий, чтобы Габриэль Д’Эстре стала его официальной фавориткой. А пока, по настоянию монарха, семья Д’Эстре переехала в Мант, где и обитал король, так как ворота Парижа для него были закрыты. В то время между ним, королем-гугенотом, и Католической лигой шла война. Д’Эстре также пострадали от Лиги – отец Габриэль потерял пост губернатора Ла-Фера, и ее дядя, де Сурди, тоже был лишен губернаторства в Шартре. Семья пребывала не в лучшем материальном положении, поэтому все подталкивали Габриэль уступить настояниям монарха. Но на сей раз дочь проявила характер и не пожелала расстаться с Бельгардом. Даже перебравшись в Мант, молодые люди продолжали встречаться. Но вскоре королю надоело видеть, что Габриэль, пренебрегая им, оказывает внимание другому. И Генрих IV, пригласив к себе герцога, строго запретил ему встречаться с возлюбленной. Герцог уступил, а Габриэль в знак протеста тайно покинула Мант и вернулась в Кевр.

Семья, получавшая от короля различные милости, не пожелала терять их, и очень скоро отец заставил Габриэль вернуться в Мант, что весьма обрадовало короля. Антуан Д’Эстре, чтобы снять с себя груз ответственности за дочь, решил выдать ее замуж. Супругом дочери должен был стать человек родовитый и богатый, но в то же время он не должен был возбуждать ревности у короля. И такой вскоре нашелся. Это был Никола д’Амерваль де Лианкур. Он был богат и имел титул, но также был глуп и уродлив. Король одобрил эту партию, надеясь получить благосклонность Габриэль за разрешение на развод с таким мужем. Габриэль, все еще надеясь на возможность стать женой Бельгарда, отказывалась от этого брака. Но ее уговорили родные, да и король обещал, что брак будет фиктивным. И в феврале 1591 г. Габриэль Д’Эстре стала госпожой де Лианкур. Свадьба состоялась в Манте, а Генрих IV на бракосочетание даже не явился. Затем, к ужасу Габриэль, законный супруг и не собирался оставить жену и требовал от нее исполнения супружеского долга. Первое время Габриэль находила всевозможные поводы избегать общения с мужем, и через несколько дней, к ее величайшей радости, король вызвал чету де Лианкур для официального представления к себе.

В то время его войска осаждали Шартр, и молодожены явились туда. Генрих IV оставил у себя Габриэль, а де Лианкуру было велено возвращаться обратно без нее, что, естественно, вызвало у него законное недовольство. Любовницей короля Габриэль стала в день взятия Шартра, так что можно сказать, в один день королю удалось покорить сразу две крепости. Вскоре последовал формальный развод супругов де Лианкур по причине неспособности мужа к брачной жизни. Суд не принял во внимание то обстоятельство, что от первого брака сир де Лианкур имел четырнадцать детей, явное свидетельство его крепкого здоровья. Без внимания суд оставил и попытки супруга обвинить Габриэль в нежелании исполнять супружеский долг. Его никто не слушал, и развод был утвержден. Семья Д’Эстре сразу упрочила свое положение – Антуан Д’Эстре стал губернатором Шартра, родная тетка Габриэль, маркиза де Сурди, была назначена ее статс-дамой, заняв при дворе короля видное место, другие члены семьи тоже не были забыты. Но сама Габриэль при немногочисленном дворе Генриха IV была встречена не очень любезно. Двор, привыкший к тому, что король быстро менял сердечные привязанности, был несколько удивлен такой долгой связью. Этот затянувшийся роман вызывал у приближенных короля обеспокоенность, что новая фаворитка станет оказывать на монарха влияние, которое приведет к негативным последствиям для государства. И пример тому был – ведь именно Габриэль заставила короля предпринять осаду города Нейя, чтобы сделать его губернатором члена семьи Д’Эстре.

А осада этого города не входила в план военной кампании против Католической лиги. Женщины не возлюбили новую фаворитку, так как сами стремились занять (хоть не надолго) ее место. Генриху не раз пытались открыть глаза на «истинное лицо» его новой возлюбленной, ему постоянно твердили о ее неверности и многочисленных связях, но король оставался равнодушным к этим сплетням. Он осыпал Габриэль дорогими подарками, хотя герцог Сюлли постоянно твердил ему, что финансы страны давно исчерпаны и следует быть экономнее. Став официальной фавориткой, Габриэль вскоре родила королю сына, которого назвали Цезарем. Законная супруга короля, Маргарита Валуа, не могла иметь детей и уже несколько лет жила вдали от двора. Генрих был счастлив, и хотя дети у него уже были от других женщин, этого ребенка он ожидал с особенным чувством. А Габриэль… Короля она не любила, с Бельгардом пришлось расстаться навсегда, а о будущем следовало задуматься. И она задумала стать королевой Франции, да и не так уж это было невозможно. Прецедентов, когда король женился на фаворитке, к концу XVI века в Европе было не много, но они все-таки были.

Повод для развода с законной супругой у короля тоже имелся – королева была бесплодной. То, что король все еще влюблен в Габриэль, сомнений не вызывало – он исполнял любые ее капризы, а, узнав о ее беременности, не выдал ее срочно замуж, как поступал с остальными своими любовницами. Все это говорило о том, что вероятность стать королевой была довольно высока. Генрих IV и сам подумывал о том, чтобы развестись с Маргаритой Валуа и жениться на Габриэль Д’Эстре, которая подарила ему наследника. Но для достижения этого было несколько препятствий. Французский двор не принимал Габриэль, да и в Европе новый возможный брак французского короля не вызывал симпатии. Кроме того, Маргарита Валуа, как «добрая католичка», не считала возможным расторгнуть брак, освященный церковью. В этом случае брак мог расторгнуть только папа, но у Генриха IV отношения с Римом были сложные. Принявши при рождении протестантскую веру, он стал католиком наутро после Варфоломеевской ночи, но затем, бежав в Голландию, он снова стал гугенотом. Верные его подданные давно уговаривали короля снова изменить веру, что было выгодно с политической позиции. Народ Франции скорее воспримет короля-католика, а религиозная борьба утомила всех. И если раньше Генрих не желал слушать об этом, то теперь он понял, что переход в католичество – путь к достижению цели – это и примирение с папой, и возможность получения развода, и женитьба на Габриэль Д’Эстре. «Париж стоит мессы», – сказал король. Но, возможно, под словом «Париж» он подразумевал слово «любовь».

А 25 июня 1593 г. в церкви Сен-Дени король покаялся в своих заблуждениях и принес торжественную клятву вернуться в лоно истинной римско-католической церкви. Став католиком, Генрих сумел одержать сразу множество побед над Лигой. В марте 1594 г. Париж открыл перед ним ворота, а летом того же года Генрих одержал целый ряд военных побед – Пуатье, Амьен, Бовэ, Камбрэ Сен-Мало и многие другие города и провинции переходили в руки короля. Генрих не раз говорил, что военные удачи приносит ему сын Цезарь. Примирение с папой состоялось, и король стал хлопотать о разводе. Положение Габриэль при королевском дворе не улучшилось. Отрытой вражды к ней никто не проявлял, все старались быть с ней любезными, но она чувствовала, что все хотят увидеть ее падение. Она знала, что вокруг нее плетутся интриги. Сплетни, самые гнусные наветы, даже поддельные письма от ее «любовников» – все было пущено в ход.

Генрих IV – победитель Лиги в виде Марса. Художник Ж. Бюнел

Но цели не достигало – король был непреклонен в своем желании жениться на Габриэль, и сразу после примирения с папой в Рим был отправлен государственный канцлер Силлери для решения всех необходимых вопросов. А пока, в ожидании решения, Генрих готовил будущей королеве достойное приданое. Он пожаловал Габриэль титул маркизы де Монсо и узаконил их сына, наименовав его герцогом Вандомским. (Парламент Парижа без колебания признал королевскую волю.) Затем маркизе де Монсо достались графства Вандейль и Креси, герцогство Жуань, чуть позже Бофор. Став герцогиней де Бофор, Габриэль присоединила к своим владениям еще Лонкур и Луазинкур, Монтретон, Сен-Жан и герцогство Д’Этамп. В 1596 г. Габриэль подарила королю второго ребенка – девочку, названную Екатериной-Генриеттой.

Крестили ее в Руане с торжественностью, подобающей настоящей дофине, да и самой герцогине де Бофор стали оказывать почести как законной королеве Франции. В том же году Генриху IV снова пришлось воевать – против Франции и ее законного короля выступили кардинал Австрийский и испанский король, к которым присоединились члены Католической лиги, не признавшие Генриха королем. Борьба закончилась подписанием в 1598 г. Нантского эдикта, по которому была объявлена для гугенотов свобода вероисповедания и выделены им места для поселения, самым известным из которых стал город-крепость Ла-Рошель.

По мнению ряда историков, Габриэль имела к подписанию Нантского эдикта самое прямое отношение и именно «ей удалось смягчить чрезмерные требования как одной, так и другой стороны». В это же время Габриэль подарила Генриху второго сына, которого назвали Александром. Генрих понимал, что эти дети, хотя и узаконенные им, все-таки являются внебрачными и вряд ли смогут наследовать ему. Желание жениться на Габриэль стало чуть меньше. Но он очень хотел иметь законных наследников. О женитьбе он говорил часто и желал иметь супругу красивую, уравновешенную и способную рожать здоровых сыновей. Габриэль идеально подходила под это описание, но король в тайне от нее рассматривал и другие кандидатуры – испанскую инфанту, английскую принцессу, и даже особ не королевских кровей, среди которых были герцогиня де Гиз и Мария Медичи. Да и верный королю герцог Сюлли в присутствии Габриэль называл предполагаемый брак короля с ней «глупостью из глупостей» и призывал Генриха хорошо все обдумать.

Когда же Габриэль потребовала от короля выгнать нахального министра, тот, исполнявший до этого все прихоти фаворитки, сказал: «Мадам, я скорее выгоню двадцать таких любовниц, как вы, чем одного слугу, как он». Но отношения между королем и Д’Эстре оставались хорошими, и Габриэль торопила Генриха с венчанием. Наконец, 2 марта 1599 г. Генрих IV официально объявил о своем решении жениться на герцогине де Бофор и надел ей на палец кольцо с королевским вензелем. Габриэль была счастлива… и снова беременна. Она чувствовала себя не очень хорошо и отказалась ехать в Фонтенбло для празднования Пасхи (11 апреля). Сам светлый праздник она решила провести в доме флорентийского банкира Замета, с которым король был в давних приятельских отношениях и рекомендовал ей пожить у Замета и отметить праздник там. За два дня до праздника, после ужина в доме банкира, она почувствовала себя очень плохо, и на следующее утро потребовала, чтобы ее отвезли в дом госпожи де Сурди, что и было исполнено.

Состояние Габриэль становилось все хуже и хуже. Она стала подозревать, что была отравлена, ведь флорентийцы славились умением использовать яд. Узнав, что Габриэль умирает, Генрих хотел немедленно ехать к ней, но Сюлли и другие приближенные отговорили короля, сказав, что помочь ей уже нельзя, что она изменилась внешне и лучше королю ее не видеть, чтобы в его памяти она всегда оставалась прекрасной. А Габриэль до последней минуты ждала его. Габриэль Д’Эстре скончалась накануне праздника Пасхи, 10 апреля 1599 г. Король даже не присутствовал на ее похоронах. Он переживал ее смерть и даже слег в нервной горячке, но очень скоро утешился.

И уже в декабре 1599 г. Генрих Наваррский официально посватался к Марии Медичи. Как-то раз он писал Бофор из Фонтенбло: «Любезная моя! Спустя два часа по приезде подателя сего письма, вы увидите того рыцаря, который весьма вас любит, и которого называют королем Французским и Наваррским. Титул, конечно, почтенный, но весьма мучительный. Название любовника вашего несравненно приятнее для меня. Все три вместе хороши, куда их не обороти, и я намерен никому их не уступать». Подобное любовно-куртуазное отношение Генриха к Габриэль разительно отличалось от отношения к ней подавляющего количества знати. У всех на устах был ответ Сьера де Санси Генриху. Когда король начал с ним советоваться относительно возможности женитьбы его на д’Эстре, то Санси ответил: «Если уж говорить, государь, о шлюхах, то я предпочитаю дочь Генриха II, а не дочь госпожи д’Эстре, умершей в борделе». Подобный ответ имел право на существование, ибо происхождение Габриэли никто бы не рискнул назвать блестящим.

Род ее матери славился прекрасными женщинами, которые, не чинясь, дарили свою благосклонность. В гербе рода была рука, сеющая вику, и про него стали говорить «виково семя». По его же поводу ходило широко и четверостишие: Благословенна будь рука, /Что вику сеять не устала, /Даруя нам, щедра, легка, /В посеве сем и шлюх немало.

У родителей Габриэль было двое сыновей и шесть дочерей. Старший сын был убит при осаде Лиона. Младший, ставший священником, добился сана кардинала, но потом вернулся в мир, где в конце жизни стал маршалом. Вот его-то и шесть его сестер, среди которых была и будущая герцогиня Бофор, прозвали «семью смертными грехами». Естественно, Генрих не мог не знать всего этого, да кое-что к тому же настолько бросалось в глаза, что увидел бы даже и слепой. Во всяком случае, когда Габриэль родила королю старшего сына, он осторожности ради назвал его не Александром (так он позднее назовет второго сына от д’Эстре), а Сезаром, ибо Бельгарда называли при дворе великим или главным, и Генрих не хотел, чтобы его сына по этой причине звали Александром «Великим». И позднее, когда у Генриха уже крепко засела в голове мысль жениться на Бофор, герцогиня по-прежнему продолжала поддерживать нежную дружбу с Бельгардом.

Все об этом знали, и тогда капитан лейб-гвардии де Прален, дабы пресечь подобные поползновения монарха раз и навсегда, предложил Генриху застать ему свою избранницу в постели с Бельгардом. Король согласился, и однажды ночью капитан повел его закоулками Фонтенбло. Но, когда они уже приблизились к апартаментам Габриэли, король остановился, вздохнул и произнес: «Ах! Как бы это ее не рассердило!» Двор подобного чувства не понимал, как и того, что Бельгард еще жив. И, действительно, чтобы быть честными, сознаемся, что король был десятки раз близок к тому, чтобы отдать приказ об убийстве герцога, и каждый раз чуть не в последний момент спохватывался, что, по идее, виноват-то он, ибо это он отбил у Бельгарда его возлюбленную.

Так что нарушитель королевского спокойствия дожил до почтенного возраста и умер аж в 1646 г., восьмидесяти четырех лет от роду. Общая оппозиция не смущала Габриэлу, вертевшую самим королем. Но был один человек, которого она опасалась. Это был господин де Рони, герцог Сюлли. Поначалу он ухаживал за ней, но весьма осторожно, стараясь издалека обожать повелительницу своего государя. Она протежировала ему. Именно с ее подачи он стал суперинтендантом финансов, что в государстве, где по случаю перманентных войн хронически не хватает денег, весьма важно. Кроме этого, он стал генерал-инспектором артиллерии, коему виду оружия широко мыслящий Генрих придавал большое значение.

Герцог де Сюлли.

Неизвестный художник

Так что Сюлли стал любимцем и фаворитом короля, наперсником всех его тайн. Генрих выбирал себе фаворитов не по принципу породы, не по внешнему виду или умению лихо вызвать по пустяку на дуэль. Он отбирал людей по умению делать дело. Сюлли умел, и поэтому на многие годы он станет правой рукой короля, который привык ему доверять и советоваться с ним. Посоветовался он и на этот раз, когда решил жениться. Сюлли холодно отсоветовал, объяснив причины, по которым сие делать не стоит.

При этом он не особенно щадил ни короля, ни герцогиню – времена ухаживаний давно прошли, осталась одна реальная опасность ошибки, могущей иметь весьма печальные последствия. Король, огорченный подобной отповедью, повел его к Габриэле, дабы там герцог, плененный и очарованный грацией королевской метрессы, стал более сговорчив. Герцогиня, наслышанная о мнении Сюлли, встретила его весьма холодно. Но тут вспылил король: «Дорогая, истинной причиной моей привязанности к вам была кротость, замеченная мною в вашем характере. Но сейчас я вижу свою ошибку, но вы, сударыня, также весьма ошибаетесь, если думаете, будто бы я в состоянии пожертвовать ради вас другом столь верным, и что напротив того, я приказываю вам преодолеть свою ненависть и вести себя впредь только по моим советам». Габриэль опять разразилась гневной филлипикой, основным героем которой был все тот же Сюлли, с застывшим лицом стоявший тут же.

Когда же она, задохнувшись, выговорилась, Генрих, слушавший ее не прерывая, холодно произнес: «Вижу, сударыня, что вас научили всему этому для испытания, не прогоню ли я от себя слугу, без которого не могу обойтись. Вы совсем меня не знаете. Объявляю вам, что если бы я был доведен до необходимости выбирать, кого из двух вас лишиться, то я бы обошелся скорее без десяти любимец, подобных вам, нежели без слуги такого, как герцог». Эти слова и этот холод смяли герцогиню. Увидев, что Генрих собирается уходить и, может быть, навсегда, она заплакала, упала перед ним на колени, обещая, что отныне не будет иметь иной воли, кроме королевской, и просила Сюлли простить ее. Король растроганно поднял Габриэль, обещал все забыть, после чего вышел с Сюлли из комнаты. За дверью он спросил герцога лихо: «Что, мой друг? Не устоял ли я?» Но тут же лихость сошла с его лица, и оно стало задумчивым. В этот раз ночная кукушка не перекуковала дневную, однако, говорят, вода камень точит: герцогиня с этого дня стала сама нежность. И спустя некоторое время, уединившись с Сюлли в саду, открыл ему душу: «Друг мой, ты видишь, что я делаю все, что в силах человеческих, для блага Франции. Одно печалит и гнетет меня – я не имею детей от супруги моей, королевы Маргариты. И тогда я начинаю бояться, что все мои труды, направленные на то, чтобы дать государству спокойное правление, будут бесполезными, ибо по моей смерти принцы крови, среди которых царит лютое несогласие, вновь погрузят Францию в те бедствия, кои она только что претерпела». – «Государь, вам надлежит уничтожить ваш брак с Маргаритой Валуа и немедленно вступить во вторичный!» – «Да, но кто она, моя будущая супруга?» После чего он раскритиковал всех иностранных и французских принцесс: «Я же желаю, – с жаром выклицал Генрих, а Сюлли все с большим беспокойством смотрел на него, – иметь жену прекрасную, молодую, кроткую, умную. Жену, которая бы привязала меня к себе и сделала бы счастливым. И мой выбор уже решен! Угадайте ее имя! Это герцогиня де Бофор!» Сюлли молчал, король потребовал ответа. И тогда герцог заговорил.

Прощание Генриха IV и Габриель д’Эстре. Художник Ф.-А. Венсан

Он повторил практически то же самое, что и раньше, но, должно быть, с большей страстью, ибо король обнял его и тихим, каким-то пустым голосом произнес: «Наверное ты прав. Я обещаю, что раз и навсегда отказываюсь от этого помысла. В котором счастье моей жизни».

Эти слова, да и само отношение, стали широко известны. И вскоре последовали практические шаги партии, не желавшей видеть на королевском троне гугенотку: 12 апреля 1599 г. Габриэль, гуляя по саду, умерла от апоплексического удара. Официальной причиной смерти стала ее беременность. Будучи на четвертом месяце и, не пустив кровь, когда это было нужно, она якобы умерла от ее прилива. Но тем не менее ходили упорные слухи, что она была отравлена итальянским финансистом Себастьяном Заме, выполнявшим волю католических верхов.

Король рвался повидаться с умирающей матерью своих детей, но опоздал: на полдороге ему сказали, что она уже отошла и отговорили видеться с ней мертвой, поскольку это-де недостойно короля.

Почти тут же пришел ответ от Маргариты. До этого она не соглашалась на развод, теперь же была на него согласна. При дворе пользовалась успехом эпиграмма, написанная на смерть герцогини госпожой де Невик:

Пастырский ублюдок – это один из приближенных Генриха IV, сьер де Баланьи, князь де Камбре, маршал Франции. Остальные нам уже известны.

В это столь трагическое для Генриха время Маргарита, как видим, не теряла головы. Она отдалась давней своей склонности создавать нечто вроде артистического салона, окружив себя людьми искусства, некоторые из которых становились попутно и любовниками. Так, например, известный поэт Депорт. Любила балет. Словом, наскучив политикой, она решила посвятить вторую половину, как она надеялась, жизни опосредованному служению музам.

Маргарита Валуа. Неизвестный художник

Первые годы после развода с Генрихом она продолжала жить в Юссоне, без права особо его покидать. Но в 1605 г. она оказала королю ряд важных услуг в его противостоянии – уже кальвинистам, ибо он при коронации был вынужден принять католичество (и даже уцелела в истории его знаменитая фраза – «Париж стоит мессы»), и ей разрешили вернуться ко двору.

Поначалу она поселилась в Булонском лесу, где Генрих навестил ее с новой женой. После этого Марго всегда ласково принимали при дворе. В конце концов она поселилась в предместье Сен-Жермен на улице, которая позднее получила название Малых Августинов, ибо Маргарита основала здесь для этих монахов некое заведение, которому по завещанию позднее отошел ее дворец.

С годами она сильно растолстела, и при этом приказывала делать себе лиф и юбки гораздо шире, чем следовало. Она постоянно носила белокурый шиньон цвета отбеленного льна с легкой желтизной – ибо рано облысела. Чтобы придать себе большую статность, она вставляла себе в платье по бокам жестяные пленки, расширявшие лиф, и поэтому не могла проходить через некоторые двери.

Ближе к старости она любила музыканта Виллара, которого поэтому прозвали «Король Марго». Музыканту, по капризу подруги, приходилось все время носить засученные штаны и привязанные чулки, хотя это уже давным-давно вышло из моды.

У нее было двое детей – один от сьера де Шанвалона, который принял монашество, и от сьера д’Обиака. И тем не менее она удостоилась проникновенной эпитафии, восхвалявшей ее высокую – воистину королевскую – нравственность.

Что до клана Медичи, плотно вошедшего в жизнь королевского дома, то он (клан) кооптировал еще одного своего представителя, не менее, чем иные его представители, искушенного в интригах и любви, к подножию трона, откуда до вершины было подать рукой – Марию Медичи (1573–1642).

После смерти очередной своей фаворитки герцогини Бофор и развода короля Франции, представителя уже новой династии, пришедшей на смену Валуа, Генриха IV с Маргаритой, король на несколько месяцев очутился холостым. Если можно так выразиться, наступило междуцарствие, ибо женщины прекрасной Франции – благородных, естественно, кровей – почувствовали, что недоступный веками королевский трон как бы приблизился к ним. Достаточно быть решительной, кокетливой, обаятельной и не отступать при первых неудачах. Цель уж воистину оправдывала средства. Да и средства-то не характерные для той жесткой эпохи, а самые что ни на есть мирные, находящиеся всегда под рукой и, прямо скажем, довольно-таки приятные в употреблении.

В этой гонке более всех преуспела одна мадемуазель – Генриетта де Бальзак д’Антраг, имевшая по праву своего рождения некоторую прикосновенность к трону, ибо ее мать, в девичестве Мария Туше, была любовницей короля Карла IX и имела от него сына – Карла Валуа, графа Овернского. Подобные отличия при дворах монархов не забываются. К тому же Генриетта была моложе герцогини де Бофор, умна, бойка, расчетливость ловко выдавала за откровенность, целомудренность и сентиментальную чувствительность, честолюбива и беспощадна в достижении своих целей.

Первое время внучка овернского булочника Туше не уступала домогательствам короля, уже давно обремененного делами и считавшего, что королевский титул обеспечивает ему утехи согласно афоризму Цезаря: «Пришел, увидел, победил». Но тут столкнулся с такой стойкой защитой бастионов своей добродетели, что даже почувствовал странное умиление, правда, пополам с раздражением. Наконец, не выдержав, он начал дотошно и с пристрастием выспрашивать, какую же награду она хочет за свою небольшую любезность. Девица со слезами на глазах прошептала, что их семейство бедно. Обрадованный Генрих, найдя путеводную нить, щедро пообещал за ночь любви 10 тысяч экю. И хотя на глазах прелестной девушки еще дрожали жемчужины слез, она пленительно-несмело и в то же время доверчиво улыбнулась монарху. Тот же, довольный, что сумел одной умело сказанной фразой растопить лед сердца красавицы, бодро подхватил ее на руки и понес в опочивальню.

Екатерина Генриетта де Бальзак д’Антраг.

Неизвестный художник

Ранним утром он приказал Сюлли выплатить Генриетте обещанную сумму. И скоро герцог принес ему ее в кабинет и начал демонстративно пересчитывать груду золота:

– Кому эти деньги?

– Госпоже д’Антраг… – ответил финансист скупо, не поднимая головы.

– Черт возьми! Эта ночь мне дорого стоит!

Однако скоро последовали другие ночи, и цены еще более возросли. Генриетта стала маркизой де Верней и весьма состоятельной женщиной. Равно как и ее семейство, которому она лихорадочно добивалась различных благ. Наконец, она вошла в силу настолько, что почувствовала возможность заговорить с королем об их грядущем браке, ну, если не браке, то хотя бы о письменном обязательстве на брак с нею. Нежно ластясь к королю, как играющий котенок, маркиза мурлыкала ему в ухо, обдавая его жарким воспламеняющим дыханием и изредка страстно покусывая (согласимся, что для почти пятидесятилетнего мужчины подобные аргументы молодой красавицы неотразимы):

– О мой король, верьте мне, что я желаю сего единственно для удовлетворения гордости моих родителей, которые в противном случае навсегда разлучат меня с вами, если не получат сего залога истинной ко мне признательности. Вы ведь знаете, что у меня нет никакого честолюбия и я не чувствую желания воспользоваться когда-либо этим документом. Он мне необходим, дабы я могла показать его родителям, потом же я вручу мою судьбу в руки моего короля, который один будет иметь право располагать ею.

Генрих, размякнув, написал подобное обязательство и по привычке во всем советоваться с Сюлли показал ему его. Тот, прочтя, порвал его.

– Как? Что ты делаешь? – вскричал пораженный король. – Не дурак ли ты?

– Так, государь, – последовал спокойный и печальный ответ, – я дурак, и дай Бог, чтобы лишь я один во Франции был дурак!

Генрих молча отвернулся и вошел в кабинет. Через четверть часа, переписав обязательство, он вышел оттуда и, издалека показав Сюлли бумагу, гордо прошел мимо. Герцог уже начал ждать опалы, но через два дня его сделали главным начальником артиллерии. Однако бумага уже попала в руки маркизе, о чем король вскоре и пожалел больше всех, вспоминая свой диалог с Сюлли.

В бумаге говорилось, что брак будет заключен, если маркиза в течение года принесет ребенка королю, но Генриетта уже была беременна (по случаю чего и получила свой титул). Однако, видимо, небо было благожелательно пока настроено к французскому царствующему дому – во время грозы у маркизы случился выкидыш, и, хотя это и сняло немного остроту ситуации с обязательством, до конца ее еще не решило, ибо Верней цепко держала бумагу в руках, предлагая королю попробовать еще раз.

Однако у того уже прошла любовная горячка, и он начал задумываться о браке, как о политической акции. После долгих раздумий его выбор остановился на племяннице великого герцога Тосканского Марии Медичи. За это было несколько факторов: папский престол сейчас занимал один из Медичи, да и вообще эта семья постоянно давала высших иерархов церкви, что Генриху, теперь католическому монарху, представлялось немаловажным. К тому же Тосканские герцоги – одни из самых сильных государей в Италии, вблизи опять от того же престола римского первосвященника; богатства Медичи ни для кого не были тайной в Европе; да и род этот уже поставлял женщин в королевский дом Франции – так что в данном случае налицо была преемственность действий власти – от дома Валуа к первому из дома Бурбонов.

Генрих, заручившись одобрением Рима, отправил во Флоренцию своих доверенных лиц – для урегулирования всего комплекса дел, для подготовки невесты к столь радостному и торжественному событию etcetera.

Когда все вопросы, сопутствующие браку столь высоких особ, естественно, политического характера, были решены, причем весьма скоро, Сюлли, друг и ближайший сподвижник Генриха IV, нечто вроде французского Меншикова, только не вороватый, отвечавший как раз за урегулирование всех предбрачных дел, пришел к королю. Генрих изумился:

– Что вы пришли?

– Государь, мы пришли вас женить!

Король на несколько минут замер, как пораженный громом. Потом начал нервно расхаживать по комнате и молчал. Но вот решился и отчаянно махнул рукой:

– Ну, хорошо! Быть так, коли нельзя иначе! Вы говорите. что для блага моего государства мне нужно жениться – так женюсь. Единственно, чего я опасаюсь, по правде говоря, так это того, что мой второй брак будет слишком похож на первый.

– Государь! – вскричал Сюлли. – Вы странный человек: монарх, который с успехом и со славой сумел прекратить тысячу жестоких раздоров, причиненных ему войной и политикой, не должен, не смеет трепетать при одном напоминании домашних ссор и несогласий.

Генрих пытался ответить на сию речь мудрой улыбкой, но она получилась скорее грустной.

– Ах, Рони, война – это политика. Она худо-бедно поддается все же какой-то логике. Женщины же – это стихия!

Он имел право говорить так, ибо именно сейчас вел изнурительную войну с маркизой Верней по поводу все того же обязательства.

Маркиза, узнав, что ведутся переговоры о браке короля с Марией Медичи, потребовала от Генриха, чтобы он прекратил их, ибо он должен и может жениться лишь на ней – у нее об этом имеется документ. Король пробовал возразить, что там была и приписка о ребенке, на что ему было резонно замечено, что он сам не захотел второй попытки, она же, маркиза, готова в любой момент доказать, что ее способность к деторождению сохраняется в полную силу, а если король сомневается в собственных возможностях, то у него при дворе множество дворян, кои будут счастливы оказать своему возлюбленному монарху сию столь незначительную услугу. Что-де в данном случае до нее, то она – во имя блага Франции – стиснув зубы, перенесет сию подмену и даже готова (из любви к монарху, естественно) оказать выбранному на замену дворянину не меньшее почтение и усердие, чем она обычно оказывает королю.

Генрих, проглотив все слова, что рвались у него с языка, отступил. Первый его наскок был отбит. Он всегда говорил, что Генриетта необычайно умна, но сейчас он впервые убедился в этом на собственной шкуре.

Мария Медичи.

Художник П. Факетти

Тогда он попробовал другой заход и предложил своей любовнице временно отдать документ, столь драгоценный для них обоих, на сохранение их законному капуцину отцу Илеру, который-де перешлет бумагу папе римскому. (Хотя в действительности король надеялся как раз на противоположный результат и надеялся добиться через своего посла в Риме, чтобы отца Илера арестовали у ворот Святого города и отобрали эту ужасную, как он теперь понял, бумагу.) Однако маркиза еще раз продемонстрировала свой незаурядный ум, возразив, что в этой бумаге ее честь, а кто же рискнет доверить монаху женскую добродетель? Нет, ее единственная защита – королевское слово и церковный алтарь, от которого ее любовник столь малодушно уклоняется.

Но, поскольку Генрих так долго расхваливал отца Илера, уверяя подругу в его честности и непреклонности, то по зрелому размышлению Верней поступила именно так, как ей и советовал король – отдала бумагу капуцину и послала его в Рим. Правда, не предупредив – дабы не волновать, как она объясняла позднее, пленительно улыбаясь – Генриха. И французскому послу, предупрежденному из Парижа в последний момент, с величайшим трудом удалось добиться, чтобы гордого приобщением к большому богоугодному делу капуцина упрятали в монастырь. Отныне браку короля с Марией Медичи ничто не препятствовало.

Он и состоялся в 1600 г. Во время бракосочетания утонченные придворные Генриха с сочувствием посматривали на своего сюзерена. Действительно, после всех подруг короля, отличавшихся завидной миловидностью и пикантностью, в королеве лишь с трудом – да и то в основном из уважения к ее титулу – можно было заметить нечто подобное.

Крупная, белотелая, почти тучная женщина с круглыми невыразительными глазами, она уже успела показать всем и свой характер – грубый, взбалмошный, сварливый. Лень и вульгарность, мнительность и скупость. Короче, все дворяне хотят заменить короля на троне, но весьма малое количество пожелало бы заменить Генриха в королевской опочивальне.

Но король не нуждался в сочувствии и помощи – он знал свой долг перед Францией, и через девять месяцев после брака королева родила наследника престола – будущего короля Людовика XIII. Генрих был счастлив, он писал ежедневные письма Сюлли о здоровье наследника, возился с ним и даже почти спокойно сносил придирки. капризы и скопидомство Марии Медичи. Но был живым человеком и продолжал пользоваться прелестями маркизы де Верней.

И даже, не веря, что весь род д’Антрагов исповедует столь прямой эгоизм, познакомился весьма близко с сестрой Генриетты – Мари-Шарлоттой. Но, к сожалению, опытным путем он установил, что все д’Антраги отличались стойкостью характера, язвительностью ума, холодностью сердца и обнаженной меркантильностью. Кроме того, Мари-Шарлотта, девушка молодая и горячая, не удовлетворялась редкими (хотя, признаем, и весьма почетными посещениями его величества) и начала, шокируя влюбленное сердце монарха, открыто симпатизировать молодому господину Бассомпьеру, в скором времени – маршалу.

Как-то раз, когда м-ль д’Антраг в своей опочивальне разговаривала с Бассомпьером о стихосложении, раздался стук. Мари-Шарлотта спрятала друга за стенным ковром и распорядилась принять господина Тэтю, начальника дворцовой стражи, которого король послал к ней, дабы его устами высказать упрек, что она более сурова по отношению к монарху, чем к его подданному. В ответ на это Мари-Шарлотта разразилась пространной речью, суть которой сводилась к тому, что к Бассомпьеру она абсолютно равнодушна и, как бы забывшись, в это же время она, развлекаясь, хлестала хлыстом по ковру в том месте, где стоял ее любовник. Наконец, Тэтю, удовлетворенный, ушел отчитаться перед королем, а Мари-Шарлотта не отпустила Бассомпьера, пока он с пылом не доказал, что ничуть не сердится на забавницу из-за ее порки и с радостью примет от нее еще сотню таких же полновесных ударов. Когда же м-ль д’Антраг предложила, не откладывая, тут же попробовать, друг ее все же уклонился от подобной чести, и вскоре столь пылкая страсть Мари-Шарлотты потихоньку отвратила его от нее. Впрочем, как и Генриха, который по зрелому размышлению понял, что ему с избытком хватает одной из д’Антраг.

Он поселил маркизу де Верней у самого Лувра, дабы она, как привычная и в силу этого даже любимая потрава, всегда была под рукой. (Раньше тут же жила Габриэль д’Эстра, что послужило появлению пословицы: «Капитанова девка у замковых ворот»). Двор потихоньку кололся на два лагеря – лагерь маркизы и лагерь королевы. И неизвестно, какой был лучше. Ибо королева привезла из Италии целую армию слуг и служанок, вплоть до низкопробных авантюристов – астрологов, соглядатаев и даже брави (наемных убийц). И вся эта гвардия намеревалась – и делала – быструю карьеру при дворе.

Среди всего этого медичевского паноптикума наибольшим влиянием пользовалась молочная сестра Медичи карлица Леонора Галичан, с которой, по слухам, королеву связывала завезенная с острова Лесбоса любовь. Но, как бы там ни было, влияние Галичан, обезображенной пятнами морщинистой истерички, было на Марию огромным. В ближайшие друзья Медичи карлица приспособила и своего мужа – проходимца с темной биографией, но красавца Кончини, вместе со всей сворой приехавшего в Париж пытать счастье. Достойные супруги практически не расставались с королевой, значение которой резко возросло после рождения наследника, и выкачивали у нее почти все золото, которое та вытряхивала у короля-супруга. (Которая, например, умудрялась задерживать у себя некоторые из традиционных рождественских подарков – кошельков короля своим придворным.)

Короля подобная скупость – равно как и мелкий характер, досады, ревность, наглость ее любимцев – повергала в уныние. А с другой стороны – происки, прихоти, честолюбие, дурной нрав, высокомерие и желание уязвить его побольней от маркизы. Что тоже не улучшало его настроения.

Леонора Галигай.

Художник Д. Дюмонстье

Обе его главные женщины отличались какой-то неизвестной ему доселе жадностью – в этом, как и в честолюбии, они были сходны. Маркиза устраивала душераздирающие сцены, требуя денег, обещая в противном случае уйти навсегда в монастырь. Королева же, однажды не получив денег, с досады заложила все свои кольца и драгоценности, и Сюлли был вынужден их поспешно выкупать.

Между дамами – маркизой и королевой – шла уже к тому времени открытая война. И, как положено во всякой войне, каждая из сторон начинала скликать под свои знамена соратников, искать союзников. Иногда за рубежом.

Маркиза первой пустилась в политические авантюры. Вместе с отцом и сводным братом (сыном Карла IX) она приняла активное участие в заговоре Карла де Гонто, герцога Бирона, маршала и сына маршала, герцога Савойского и испанского короля. В результате с Испанией отношения ухудшились, герцог Савойский был изгнан, Бирон обезглавлен, а д’Антрагам Генрих все простил – Генриетта сумела защитить свое семейство. И самое себя.

В перерывах между государственными делами, ублажениями жены и политическими баталиями с дочерью Марии Туше, Генрих не забывал по-прежнему о скромных радостях жизни. Как-то Сюлли пришел к королю с докладом и хотел, как обычно, безо всякого доклада пройти в его личные покои. Но король как раз в это время уединился там с одной из своих минутных симпатий, и поэтому бдительная прислуга тормознула герцога на пороге, объяснив ему, что теперь королю недосуг. Сюлли заподозрил обман и, желая узнать причину, стал смотреть в окно, располагавшееся как раз напротив небольшой лестницы, ведущей из королевского кабинета. Его прилежность была вознаграждена – он увидел, как по лестнице спустилась незнакомая ему дама в зеленом. Спустя минуты к Сюлли вышел Генрих.

– Все ли в порядке, Сюлли? – встревоженно спросил он.

– Всегда покорнейший слуга Вашего величества, но мне кажется, что вы, государь, не совсем здоровы?

– Да, все утро меня била лихорадка, но теперь она уже прошла.

– Это правда, государь, и я видел, как она проходила. Она вся в зеленом, – серьезно ответил герцог.

– Черт возьми! Да тебя не обманешь – ты видишь очень далеко!

И король с приближенным рассмеялись.

Эта прекрасная незнакомка в зеленом не единственная, кому щедрый Генрих на время отдал свое сердце. Он был урожденный гасконец, а, стало быть, должен был, поддерживая сие отличие, идти от победы к победе.

Госпоже де Монтегю король посвятил стихи:

Но он умел выражаться и по-другому. Еще одной своей пассии, опасаясь, что она может не прийти на свидание, он решительно писал: «…берегись не быть там. В противном случае я тебе покажу, что я король, а больше гасконец».

Однако жизнь все меньше времени отводит Генриху на подобные буколические радости. В 1604 г. неугомонная маркиза, вкупе со своим беспокойным семейством и Испанией, всегда готовой услужить лицам, дестабилизирующим обстановку в доме сильного соседа, составила новый, более решительный заговор. Планировалось убийство Генриха и возведение на французский престол сына его и маркизы – Генриха-Гастона, которого испанцы тайно признали наследником трона Франции.

Для этого граф Овернский вновь начал секретную переписку с Испанией, с которой начала поддерживать теплые отношения и секретная служба маркизы. Но почти в то же время, как эти планы выпестовывались, контрразведка короля перехватила агентов, посланных графом в Испанию. Таким образом все нити заговора были раскрыты.

Генрих передал на рассмотрение парламента это дело, и тот приговорил отца маркизы и ее брата к смертной казни, а ее саму к заточению в Бомон-Летурском аббатстве. Однако король не захотел таким способом заканчивать взаимоотношения со своей многолетней возлюбленной. И хотя после этого в их отношениях произошло заметное охлаждение, тем не менее маркиза была полностью помилована (даже в ходе следствия она была не в тюрьме, а под домашним арестом), ее отец некоторое время просидел в Бастилии и был выпущен, брат же провел в тюрьме десять лет, был выпущен уже в годы регентства Марии Медичи и назначен в 1617 г. главнокомандующим королевской армией.

После этого маркиза окончательно закусила удила, усиленно создавая собственную группировку, в которой в качестве знамени выдвигала своего сына от короля и вербуя туда всех вельмож, недовольных окончанием аристократических вольниц и все более усиливающейся рукой короля.

Что король почти переболел своей любовью к маркизе, видно из его ответа одному дворянину, который сказал Генриху, что герцог Гиз, сын убитого Генрихом III, добился благосклонности де Верней. Король добродушно ответил:

– Надо же оставить им хоть хлеба краюху, да добрую шлюху: и без того у них много чего отняли!

Столь философический подход к старинной пассии, без сомнения, обрадовал королеву, тем более что фаворитка обзывала Медичи в разговорах с королем «Ваша толстая баржа». Но Мария не могла радоваться малому, ибо, женщина с удивительно тяжелым характером, она постоянно умела найти повод для недовольства.

Портрет Марии Медичи. Художник П.П. Рубенс

В это время она была матерью – кроме дофина – еще и нескольких дочерей, которые воспитывались Генрихом вместе с дочерьми маркизы от короля. Девочки доставляли ей мало хлопот, но юный Людовик, ребенок довольно строптивый и жестокий, был дважды выпорот отцом – раз за то, что, рассердившись на одного дворянина, он добился, дабы в него выстрелили из незаряженного пистолета – т. е. якобы убили, и второй раз – за то, что он размозжил голову воробью. Мария закатила мужу истерику: «С вашими ублюдками вы бы так не поступили!» – кричала она, выкатив глаза и побагровев. – «Что до моих ублюдков, – отвечал король, методично взмахивая розгой, – мой сын всегда сможет их высечь, ежели они начнут валять дурака. А вот его-то уже никто не выпорет». И, прекратив экзекуцию, добавил серьезно, глядя королеве в самые зрачки: «Сударыня, молите бога, чтобы я еще пожил. Если меня не станет, он будет дурно обращаться с вами». Подобное предостережение было не простыми словами. Король чувствовал, что вокруг него постоянно крутятся какие-то подземные вихри, – позднее историки насчитают 18 неудачных покушений на его жизнь и 19-е – удачное. Но это будет через несколько лет, пока же его противники пребывали в полосе неудач.

Генрих же, понимая, что в этих случаях прежде всего надлежит отвечать на вопрос «Кому выгодно?», ясно видел, что и недавней любовнице, и вельможам, и собственной жене, которая вполне может стать регентшей при малолетнем принце, – всем его смерть выгодна. Всем, кроме государства. Он тоже понемногу, как и супруга, становился мнительным – окружающие жену всевозможные астрологи и провидцы, возраст и, прямо скажем, персты судьбы – все вместе ввергало его в легкий мистицизм. Да и как быть спокойным, когда паром, на котором он переправлялся через Сену, начал почему-то вдруг тонуть (дело было в 1606 г.). Карета, в которой были Генрих, Мария и его сын от герцогини Бофор, также шла ко дну. Придворные с берега прыгали в воду спасать короля. Его вынесли на берег, но он кинулся в реку – за женой и сыном.

Спасли всех, королеву вытащил один дворянин, схватил ее за волосы, за что был награжден подарком и пенсией. Маркиза де Верней была поставлена в известность о сем происшествии самим королем, который спросил ее: «Что бы вы делали, сударыня, окажись вы в этот день на переправе?» В вопросе скрывался подвох, но Верней не отказалась от «баржи»: «Я бы стала кричать, Ваше величество», – ответила она скромно, приседая перед королем. – «Что же кричать?» – добродушно поинтересовался Генрих, купившись ее почтительностью. – «Я бы стала кричать: королева идет ко дну!» – задорно ответила мать его детей, и глаза ее холодно-остро блеснули. Последовало очередное охлаждение, а ведь Генрих даже не спросил, что бы она могла крикнуть по поводу его сына от Габриэль.

Он лишь покинул ее на время. Когда в это время она изредка попадалась на глаза царственной чете, Мария смотрела на нее с чувством удовлетворенной мести, ибо ей проиграла самая сильная ее соперница (хотя та еще и не думала сдаваться, но все равно в глазах французской знати и европейских государей Людовик значил более, чем Генрих-Гастон), а Генрих IV – грустно, ибо маркиза была его прошлым, забывать о котором он не хотел. Но он быстро утешился, ибо новые привязанности заставляли в это время уже трепетать его сердце, к которым Медичи была более терпима и равнодушна, чем к маркизе, ибо уважала право монарха быть мужем всех хорошеньких женщин двора. Она была против лишь их возможного влияния. Чем же их больше – тем они незаметнее. Да, и если бы она начала ему устраивать частые сцены (от редких она по инерции все никак не могла отказаться), то супруг мог бы поставить ребром вопрос о ее дружбе с Кончини.

Все же король не удержался и как-то бросил в сторону любимца жены: «Умри я, этот человек погубит мое государство». Пока же король был жив, придерживаясь молчаливого уговора – он не трогал чету Кончини, жена же не мешала разыгрывать ему при дворе роль престарелого фавна, не пропускающего ни одной юбки, если она обвивается вокруг неизвестных ему еще ножек. Этому не противодействовала и Верней, с которой Генрих опять помирился и которая придерживалась в отношении его однодневных пассий той же тактики, что и королева. Однако данная тактика вооруженного нейтралитета королевы и маркизы в отношении куртуазных изысков короля рассыпалась прахом, когда на горизонте появилась Шарлотта Монморанси. Дочь коннетабля, представительница одного из богатейших и влиятельнейших родов королевства, удивительно красивая и обаятельная, она могла стать реальной угрозой для обеих женщин. Она появилась при дворе в январе 1609 г. и должна была в ближайшее время составить счастье одного из приближенных Генриха, но король расстроил этот брак, просто и по-дружески разъяснив вельможе: «Если ты женишься и она тебя полюбит, то я тебя возненавижу. Если же она полюбит меня, тогда ты меня возненавидишь. Поэтому я решил выдать ее замуж за моего племянника Конде и сделать приближенной моей жены. Моему племяннику, который молод и предпочитает женщинам охоту, я буду выдавать сто тысяч ливров на развлечение». Шарлотте в эту пору было всего шестнадцать лет, королю ровно на сорок лет больше, так что поймем и оценим прямоту его выкладок. Первоначально принц Конде согласился на этот брак, но потом начал раздумывать и колебаться – как донесли королю – не убежать ли ему в Испанию.

Мария Медичи и супруги Кончини. Книжная гравюра

Но посулы Генриха, а затем и угрозы сломили колебания принца. Состоялось торжественное бракосочетание, по случаю чего король дал великолепные празднества, на которых он, среди молодых вельмож, помолодевший от желания нравиться, в одежде, усыпанной драгоценными камнями, показывал чудеса ловкости и силы и собрал все награды, даваемые за это. Это не прошло незамеченным, и Мария, подогреваемая Кончини, начала закатывать королю истерики такой интенсивности, что слезы из ее глаз не просто лились, а по замечаниям современников, имевших честь присутствовать при этих монарших разборах, аж брызгали. Маркиза в злости сохраняла больше спокойствия, но ее остроумие стало ледяным, а голос – хрустальным от холода. Но Генриху было не до эмоций своих привычных женщин. Он любил. И тем сильнее, чем боль препятствий вырастала на его пути.

А их вырастало даже больше, чем нужно для такого хрупкого чувства, как большая симпатия немолодого короля. Ибо Конде, подогретый разговорами и посулами, насмешками и туманными угрозами Марии Медичи, вдруг решил пересмотреть все планы короля в отношении его супруги и поднял форменный бунт. Так сначала он окружил молодую жену столь плотным надзором, что король – ежели он только не желал брать чужую спальню приступом по всем правилам военной науки – должен был временно оставить свои мечты. А когда Генрих с помощью золота только-только протоптал тайную тропку в его дом, Конде вдруг увозит Шарлотту из Парижа.

Сначала в Амьен, а затем и во Фландрию, в чем ему помогла испанская разведка. Генрих потребовал их выдачи, но к испанскому наместнику Фландрии эрцгерцогу Альберту потоком шли тайные просьбы-мольбы Медичи и Верней (каждой – по своим каналам) ни в коем случае не ломать счастье людей, отдавших себя под покровительство всем известного испанского благородства. Генрих обвинил Испанию в заговорщицких связях с принцем – отношения между Мадридом и Парижем резко ухудшились. Тогда безутешный король шлет в Брюссель специального уполномоченного, который, еще раз попробовав договориться с Альбертом, просто предлагает Генриху выкрасть принцессу, которая вроде бы и не особенно возражает против подобной романтической перспективы. Уже назначена точная дата похищения, но накануне супруга предупреждают о побеге и он принимает чрезвычайные меры предосторожности, организовав засаду.

Похищение срывается, Генрих громогласно заявляет: «Шарлотта – это новая прекрасная Елена, из-за которой может начаться война». Собственно, предстоящая война, на которую нацеливался Генрих еще даже до знакомства с принцессой, должна была начаться из-за продолжающейся гегемонии Габсбургов в Европе, так что Генрих, никогда не жертвовавший делом ради увлечений – вспомним Габриэль де Бофор и Сюлли – просто воспользовался чудесным поводом подорвать влияние Испании в европейских делах – что не может нравиться Риму, ибо тогда в Европе поднимет голову протестантизм. Соответственно это не нравится и Медичи с Кончини. Они – вместе с Верней – уже давно имели кружево заговора против Генриха, и приближающаяся война, и Шарлотта заставили их лишь энергичнее двигать спицами. Король не устраивал ныне ни ту, ни другую – что делает честь их эмоциям, но отнюдь не разуму, ибо Генрих был фактически ныне гарантом не только государственного спокойствия, где люди, устав от смут, вновь воспылали – несмотря на различия в вероисповедальном вопросе – горячими роялистскими чувствами, но и залогом привилегированного, безволнительного существования, ибо король, в силу привычки или осознанной им необходимости, мирился с капризами и амбициями этих своих женщин, во всякой же иной ситуации им пришлось бы заново отстаивать свои права.

И будущее показало, что справиться успешно с этим они так и не смогли – Верней практически мгновенно уйдет в политическое небытие. Уход туда же Марии Медичи будет более долгим и более мучительным, зато и кончится более фатально. Но пока они обе были преисполнены радужных надежд и с великолепной уверенностью планировали свое блестящее будущее. Равно как и гибель короля. Особенно тесным стали отношения семейства Верней с семейством Кончини. Кроме этого, маркиза заслала в окружение королевы своего эмиссара – пожилую даму, подвизавшуюся при дворе, Шарлотту дю Типле, бывшую некогда любовницей герцога д’Эпернона, а ныне продолжавшую оставаться его хорошим другом. Герцог, всесильный при Генрихе III, вовремя перекинулся к очередному Генриху-королю и сохранил богатство, губернаторства и должность начальника пехоты (что в отсутствии главнокомандующего – должность сия, в силу ее значимости, была вакантна – еще более увеличивало его вес).

Д’Эпернон был третьим углом треугольника заговора. Все группировки были связаны с тайными службами Испании и прекрасно координировали свои усилия. Все в результате заговора хотели власти – каждый мечтал о регентстве, но свои разборы пока отложили до конца акции. Первой подставилась маркиза, и Генриху доложили, что ее ненависть и жажда власти начинает приобретать практические формы. Замученный делами и не желавший начинать новую склоку с многолетней пассией, король лишь мимоходом, вручая Генриетте очередные драгоценности, упрекнул устало за бесполезные интриги.

Жан-Луи Ногарэ де ля Валетт, герцог д’Эпернон.

Неизвестный художни

Верней горячо отперлась, и заговорщики удвоили бдительность. Но шила в мешке не утаишь – маркиза, герцог и на этот раз и Кончини вновь подставились – свои письма в Мадрид они доверили женщине, которая решила предупредить цареубийство и, не зная о роли королевы, обратилась к жене Генриха. Но хотя она и сообщила осторожно о цели своего визита, у Марии Медичи в течение нескольких дней не нашлось для нее времени. Доверенный духовник королевы – иезуит отец Коттон был более прямодушен и, угрожая, велел молчать той, кто хотела выступить в качестве спасительницы Отечества. Между тем надвигалась война, и Мария переходит в отношении мужа в атаку – впервые за последнее время она прилюдно и демонстративно обвиняет его в супружеской неверности, инкриминируя ему Шарлотту, и требует, дабы он, уходя в поход, короновал ее и оставил официальной правительницей государства на время своего отсутствия. Генрих не знал, что человек, найденный враждебным ему треугольником, отложил покушение лишь в ожидании этого действа, но тем не менее пророчески произнес: «Коронация будет причиной моей смерти».

Он был умный человек, веселый король Анри. Медичи же официально выдвигала довод, что ее коронация помешает королю развестись с ней и жениться на Шарлотте, хотя про себя добавляла: – и поможет стать регентшей при моем сыне. Акт коронации состоялся 13 мая 1610 г., а на следующий день Генрих IV был заколот кинжалом на парижской улице. Разгорелась молниеносная битва за власть. Герцог и маркиза были отброшены. Победила королева, с Кончини за спиной. В ее пользу сыграло даже то, что муж Шарлотты – первый принц крови Конде, реальный претендент на регентство, был вне пределов Франции. Медичи и ее клика верно разыграли партию и победили. Герцог временно ушел в тень, маркиза – навсегда.

Взбешенная, но и испытывающая некоторое облегчение, ибо теперь она могла жить так, как ей хочется, не рискуя из-за мелочи во внешности разонравиться королю, она начала молниеносно менять любовников и устраивать постоянные обеды, в результате чего так сильно растолстела, что стала просто безобразна. Убийца Генриха вошел на эшафот как террорист-одиночка, все концы первые люди королевства отрубили. Единственный свидетель – женщина, которая в свое время предупреждала короля и пыталась предупредить королеву, через год предприняла последнюю попытку раскрыть правду. Она обратилась к первой жене Генриха – к Маргарите Валуа. Но та уже была не молодой бойкой авантюристкой, а женщиной в возрасте, мечтавшей о спокойной, благополучной старости. Поэтому она, слушая свидетельницу, спрятала за портьеру д’Эпернона и нескольких доверенных лиц.

Убийство Генриха IV и арест Равайяка 14 мая 1610 г.

Художник Ш.-Г. Узе

По словам разоблачительницы, убийца короля задолго до покушения частенько встречался с бывшей подругой герцога – дю Типле; маркиза Верней надеялась сделать своего сына королем и выйти замуж за своего друга герцога Гиза; д’Эпернон намеревался сделаться коннетаблем Франции, т. е. главнокомандующим всеми вооруженными силами в государстве. При этих словах герцог не выдержал и, выскочив из-за портьеры, обрушился на правдолюбицу с площадной бранью. И из-за ее разоблачений, из-за не утихнувшего еще чувства разочарования, что такие блестящие планы сорвались и что королева, итальянка вместе со своей сворой, обыграла так легко и изящно его, разделявшего власть и славу еще с прошлыми монархами. Остается только добавить, что через шесть лет, когда подросший король Людовик XIII отстранил свою мать от регентства – фактически это было подлинное падение правления Марии Медичи, – что сопровождалось убийством Кончини (и, добавим, казнью его жены), то эту достойную семейную пару прямо обвиняли в соучастии убийства Генриха IV. А дыма без огня, как известно, не бывает.

Даже в таком мутном, грязном и кровавом деле, как большая политика. Но до падения режима регентши Марии Медичи, королевы-матери, как ее стали называть, было еще очень далеко. И далеко даже не столько по годам, а по тем событиям, что суждено было им вместить. Ибо со смертью Генриха IV для Франции вновь наступили смутные времена. Затихшая было в последние годы его царствования оппозиция знати, и прежде всего принцев – своих и иноплеменных, держащихся при французском дворе на первых ролях, религиозные распри, в разбросе от догматических диспутов до вооруженных столкновений, – все это вновь реанимировалось, встряхнулось и заново начало набирать силу и обороты. Регентша, естественно, не могла удержать в рамках все эти центробежные силы.

Для этого она была слишком слаба. Единственное, для чего ей хватало цепкости, это самой усидеть на этой грозной волне. Управлять же этой стихией, как это всю жизнь пытался делать ее муж, об этом она даже и не мечтала. Так что в ходе всех своих скорых перипетий она еще не раз в отчаянии вспомнит его добрым словом и будет проклинать себя, решившую, что она сама может править. Она, рожденная лишь интриговать и подчиняться. Пока же суетная и тщеславная женщина, захватив власть, поспешила ею воспользоваться, как она понимала этот процесс, и нимало не задумываясь над тем, чем же в действительности должны заниматься люди, взвалившие на себя нелегкое бремя управлять другими. Естественно, если они хотят усидеть на этом месте.

Медичи же за широкой спиной Генриха о подобной прозе никогда и не размышляла. И сейчас она лихорадочно начала удовлетворять свою страсть к веселью, блеску, пышности, нарядам, драгоценным каменьям. Не задумываясь, откуда берутся деньги, и уверенная, что из королевской сокровищницы можно без конца черпать полными горстями, она, не считая, тратила золото на содержание своего резко выросшего и засиявшего новым блеском двора, на собственные удовольствия, и столь же щедрой рукой раздавала крупные суммы своим приверженцам и фаворитам; пенсии и должности вельможам посыпались как из рога изобилия.

Женщина недалекая, бесхарактерная, мало что понимающая в государственных делах, Медичи очень быстро спустила все сэкономленное ее в общем-то бережливым супругом и развалила все то, что он с таким тщанием создавал. Но так продолжалось недолго. Конде, вернувшийся во Францию и после смерти своего дяди графа Суассона, второго принца крови, ставший и формально, и фактически главой оппозиции, как первый принц крови, и объединивший вокруг себя всю высшую знать, включая губернаторов важнейших провинций королевства, от лица вельмож потребовал своей доли государственного пирога. Поначалу к ним примкнул даже Кончини, ставший к этому времени маркизом д’Анкром (вскоре он получил и звание маршала Франции), т. к. Медичи в первый период своего регентства опиралась на старых министров Генриха IV, пытавшихся проводить его политику во внешних делах и делах внутренних, отстаивая сильную государственную власть.

Королеву это удовлетворяло; д’Анкра, ворвавшегося в круг высшей знати, но не подпускаемого пока вплотную к управлению всем государством (его позиции укреплялись, несмотря на всю симпатию к нему королевы, постепенно – ибо еще сильны были позиции аппарата Генриха, лишь поэтапно разрушаемые), удовлетворяло это гораздо меньше. Но, поскольку оппозиционное наступление знати в начале 1619 г. на правительство кончилось временной неудачей, то к д’Анкру со стороны грандов наступило охлаждение: еще бы – выскочка обещал помощь, из-за чего был принят в их круг как равный, он же не делал ничего. Да и маркиз потихоньку начал отходить от оппозиции принцев, т. к. уже начинал себя чувствовать в силах, сблокировавшись с министрами Генриха, приструнить знать, а затем разобраться и с самими министрами. Однако до этого было еще далековато, ибо оппозиция решилась на блок с гугенотской партией, благо в рядах грандов были многие вожди протестантов.

Это разом ухудшило ситуацию, так что один из министров – ранее Генриха, а ныне Марии – государственный секретарь Вильруа писал: «Ее величество боится, что, одарив одних, она все равно не приобретет их верности, а только потеряет других». Ибо католики недвусмысленно заявили, что, совершая послабление гугенотам, Марии будет нечего рассчитывать на их поддержку. И снова тот же Вильруа: «Желание королевы заключается в том, чтобы удовлетворить тех, кто ей здесь служит, и поддерживать их в добрых намерениях, но этого можно достичь лишь дорогой ценой. Надо будет им отдавать новые места, и таким способом мы скоро разделим провинции (между грандами. – Примеч. авт.). Подумайте сами, к чему это может привести и в каком положении останутся король и королева после такого раздела верховной власти, которая, будучи презираема подданными, падет еще ниже в глазах иностранных государств».

Собственно, здесь видна стратегическая линия оппозиции – или вооруженной рукой отнять власть у регентши, или добиться того, чтобы все губернаторские посты были отданы им, и тогда власть короля будет лишь декоративной и эфемерной. Вильруа отмечал лишь начало Фронды, т. е. схватки за власть между оппозиций первейшей знати Франции и короны. К этой борьбе подверстывалась и борьба католиков с протестантами, хотя это противостояние и потеряло остроту схваток XVI столетия, и все более на первый план в религиозном противостоянии выходит политика.

Как говорилось в одном широко распространенном памфлете первой четверти XVII века: «Предлог религии – это ветхий плащ на подкладке. Наружу выставлена забота об общем благе христианского мира, подкрепленная мнимым религиозным рвением, а сквозь все это просвечивает лицемерие и честолюбие». Так что в этой борьбе Марии Медичи приходилось использовать всю свою флорентийскую хватку и хитроумие и даже ознакомиться до некоторой степени с вопросами проведения некоторых реальных политических шагов. Как безвозвратно утерянное прошлое вспоминались пикирующие диалоги с одним из приближенных ее мужа – маршалом де Бассомпьером: «Маршал, теперь вы комендант замка Монсо?» – «Да, ваше величество, исключительно для того, чтобы иметь честь принимать там королевский двор». – «А я вот уверена, что по другой причине – вы станете туда возить шлюх». – «Ручаюсь, государыня, что вы станете возить их туда чаще, чем я!» – «Ну что же, ловкий ответ. А скажите, маршал, много ли вы знаете шлюх?» – «О, ваше величество, мало кого из женщин нельзя так назвать». – «А меня?» – «Что до вас, государыня, то ведь вы – королева!» Ах, эти фривольные остроты минувших дней! А теперь изволь вот думать, что армия правительства ныне уступает армии принцев. Проклятый Конде сплотил под своими знаменами почти всю дворянскую кавалерию.

Франсуа де Бассомпьер.

Художник Ж. Ало

И этим так называемым дворянам, в ярости думала королева, абсолютно наплевать, что еще полтора года назад – в 1614 г. – она объявила своего сына совершеннолетним (хотя ему и было всего тринадцать лет). Но сделано это было для того, чтобы Франция вспомнила, кто ее король. Речь, естественно, идет о дворянстве – становом хребте государства. Чтобы эти надутые провинциалы служили ее сыну и ей, а не бежали табуном под мятежные знамена; но все пока бесполезно. Хорошо хоть ее д’Анкр с ней. Ужасный Конде вырвал у нее значительные уступки, но ее маршал не дремал – и 1 сентября 1616 г. принц был арестован.

С этого момента власть в стране почти полностью перешла к некоронованному королю Франции – маршалу д’Анкру. Это удалось ему по двум причинам – полное подчинение королевы его влиянию, и второе – то, что Конде, незадолго до этого ставший председателем Королевского совета, стал для маршала своего рода тараном в деле смешения всех министров (не забудет державшихся на своих постах в это время почти исключительно по наследству). Так, финансы маршал доверил человеку, от него полностью зависимому – Барбену, маклеру итальянского банкира Гонди, еще при Генрихе IV ставшего крупным откупщиком. Барбен был тесно связан с семьей Кончини, особенно с Элеонорой, у которой был личным банкиром, Вторым государственным секретарем, отвечающим за внешнюю политику и оборону (позднее он получит повышение и станет хранителем печати – повышение форменное, ибо меньше реальной власти), стал Манго, связанный с маршалом рядом сомнительных дел. Третьим (он и сменит Манго на его ответственном посту) – Ришелье.

Главнокомандующим стал Карл Овернский – брат маркизы Верней (Мария и Кончини решили вспомнить о старых союзниках – так их допекло: вся высшая знать консолидировалась против них). В ответ на это гранды начали строить планы – в свою очередь – полного захвата власти путем убийства или высылки Кончини и заточения Марии Медичи в монастыре. Но, как это ни парадоксально, подобные планы существовали и в противоположном лагере – лагере самой королевы. Речь идет о Людовике XIII, ее сыне. Ибо с ним нисколько не считались, а он был королем! Правительство маршала не пользовалось никакой популярностью – с торопливостью временщика, не имеющего почвы под ногами, он грабил страну, развязав руки сомнительного рода финансистам и откупщикам. Королева, во всем доверившаяся ему, ни во что особенно не вмешивалась, тем самым разделяя ненависть всех к д’Анкру.

Генрих II де Бурбон Конде. Неизвестный художник

К тому же понимающий, что он может действовать лишь нахрапом, он со всеми был резок. Включая и короля. Это послужило последней каплей – любимец Людовика герцог Люинь составил, с ведома и при горячем одобрении монарха, заговор – и 24 апреля 1617 г. маршал был в упор застрелен в Лувре. Жена его скоро казнена. Тем самым из рук знати вырвали знамя – лозунг защиты королевской власти и спасения короля, так что гражданская война закончилась сама собой: народ устал и рад был приветствовать своего короля. Мария Медичи была подвергнута домашнему аресту. Вскоре ее сослали в Блуа, Ришелье – в Авиньон (как самого деятельного и реального политика из кабинета д’Анкра), дабы они друг с другом не поддерживали никаких контактов, могущих повлечь за собой перемену ситуации – ведь после убийства д’Анкра Людовик XIII недаром с восторгом воскликнул: «Теперь я – король!» Это, конечно, было не так – всем стал заправлять Люинь. Но грандам казалось, что Людовик недалек от истины – ибо они не получили той власти, на которую рассчитывали и ради которой прилагали столько усилий.

И поэтому уже зимой следующего, 1618 г. начинают зреть заговоры, ставящие целью освобождение принца Конде, по-прежнему заключенного в тюрьму, или освобождение королевы из-под ареста в Блуа. Однако первый этап заговоров провалился – кто-то попал на эшафот, кто-то – в Бастилию, а от Марии Медичи Люинь вместе с королем потребовали особого письменного обещания в том, что она не будет вступать ни в какие сношения с грандами. Вскоре в оппозиционеры попал и д’Эпернон. Первое время его не трогали, но тут король, почувствовав свою силу, решил лишить герцога власти, сведя его военную должность до чисто декоративной (до сих пор она была слишком сильна – ибо все пехотные офицеры лично ему приносили клятву в верности). Герцог позволил себе шокирующую короля выходку и отъехал в Мец – недалеко от Блуа. И весь 1618 г. между ним и королевой шла оживленная тайная переписка.

Шарль д’Альбер де Люинь.

Художник Ф. Пурбус Младший

В январе следующего года герцог тайно уезжает в Ангулем, где он – губернатор, т. е. фактически полновластный хозяин, а через месяц туда бежит и королева. Вскоре туда прибыл и Ришелье. Здесь, у герцога, в течение десяти дней он оспаривал симпатии Марии Медичи, которой отчаянно захотелось любви, ласки и хотя бы сколь-нибудь надежного мужского плеча, у аббата де Руччелаи, родом флорентийца. Королева была готова склониться к земляку, но д’Эпернон настоятельно порекомендовал ей Ришелье.

Воля хозяина до некоторой степени закон, и королева взяла себе в любовники епископа (каковым в то время был Ришелье). Епископ был красивым мужчиной, так что королева почти сразу примирилась с диктатом герцога и даже, от нахлынувших чувств, вновь начала играть на лютне. И убедила этим же заняться и Ришелье, так что тот, скрипя зубами и ради карьеры готовый и на большее, начал обучаться игре на сем инструменте. Д’Эпернон начал от лица королевы набирать войска, к ним присоединились гранды, так что королю пришлось пойти на переговоры. В результате их весной 1619 г. был заключен договор, согласно которому королева получала прощение, свободу действий, свои богатства и ряд губернаторств. Но почти тотчас же гранды, недовольные всевластием Люиня, начали заново группироваться вокруг королевы, которую они использовали как знамя, узаконивающее их мятеж.

Однако города мятежных провинций остались верны королю, что вынудило королеву пойти вновь на мирные переговоры. Правда, она пыталась отстаивать интересы оппозиции, но король передал ей, что желает помириться лишь с ней, а не с ее сторонниками. Мария согласилась – и вернулась ко двору. Вместе с Ришелье, который вновь начал политическую карьеру – сначала при Люине, а после смерти того в 1621 г. – и вместо него. Постепенно он полностью подчинил своему влиянию короля и начал потихоньку тяготиться связью с королевой. К тому же он влюбился в жену Людовика, на что Медичи открыто устраивала кардиналу (Ришелье получил к этому времени кардинальскую шапку) сцены ревности.

Потом она демонстративно порвала с ним и вновь с головой погрузилась в привычную и любимую ей пучину интриг. Но теперь ей противостоял Ришелье, который был умнее и беспощаднее ее прежних противников. И в конце концов она начала это весьма явственно ощущать. В 1630 г. она, вовлекши в заговор жену короля и своего младшего сына, пыталась дать кардиналу решительный бой, но король поддержал своего первого министра, и Мария Медичи проиграла уже навсегда.

Ришелье приказал арестовать ее. На следующий год она бежит из-под ареста в Брюссель, где продолжает – со все меньшим успехом – свои политические игры. И все больше ощущая ностальгию по Парижу. Этим решил воспользоваться Ришелье. Королеве передали, что если она порвет с испанцами (на деньги которых она жила в Брюсселе – 36 тысяч ливров в месяц), то ей разрешат вернуться во Францию. Медичи порвала со своими союзниками и кормильцами, но Ришелье не захотел вновь запускать себе под подушку змею, и королеву во Францию не пустили.

Начались годы скитания – Англия, затем Кельн. Здесь она и умерла почти в бедности. Она, жена и мать царствующего короля. А все интриги.

Как говорится в одной старой польской пословице (отдадим дань уважения Речи Посполитой – ведь один из Валуа станет ее королем; правда, скоро сбежит оттуда и любящие подданные устроят настоящую загонную охоту на убегающего от них во все лопатки правителя): «Не играл бы ты, дружок, не остался б без порток». Впрочем, если бы она в результате своих интриг победила, все было бы для нее по-другому. И никто бы не вспомнил о ее многочисленных предшествующих неудачах. Ведь, как известно, победителей не судят, проигравший же платит за все.

Это в полной мере ощутят на себе все главные фигуры многолетнего великого французского противостояния католиков и гугенотов (протестантов), одной из ключевых фигур среди которых является, без сомнения, адмирал граф Колиньи Гаспар де Шатийон (16. 02. 1519–24. VIII. 1572). Он принадлежал к провинциальному дворянству. Предки его были известны еще с XII века. Выходцы из Франш-Конте (Савойя), они первоначально находились на службе Священной Римской империи. Первым из известных представителей этого рода был Юмбер II, который служил императору Конраду III. Род Колиньи не отличался знатностью, а возвышение его началось лишь с XVI века. Связано оно было с именем Жана III и заслугами его в ратном труде.

Дети Жана III, а их у него было семеро, традиционно посвятили себя военному поприщу. В период итальянских войн особенно отличились Жан и Гаспар. В дальнейшем Гаспар стал маршалом Франции, и в 1514 г. женился на дочери барона де Монморанси Луизе, что сразу ввело род Шатильонов в круг придворной знати.

Брат Луизы смог стать фаворитом королей Франциска I и Генриха II и получить должность коннетабля Франции. Его взлет имел огромное значение для судьбы его племянников – детей Луизы и Гаспара. Они воспитывались при королевском дворе и учились вместе с детьми короля. Вскоре семью постигло большое горе – умер Гаспар де Шатийон, оставив жену с малолетними детьми на руках. На формирование взглядов братьев Шатийон – Оде, Гаспара и Франциска – большое влияние оказала мать. Близкая к Маргарите Ангулемской и ее окружению, эта незаурядная женщина придерживалась неортодоксальных религиозных взглядов, что и предопределило в дальнейшем переход к протестантизму ее сыновей.

По традиции того времени средний сын в семье, а им был Гаспар Колиньи, посвящал себя служению церкви. Но судьба распорядилась иначе. Священником стал старший из братьев – Оде, получивший сан кардинала в возрасте шестнадцати лет. Гаспар и Франциск посвятили себя военной службе.

Ближайшими друзьями детских лет у Гаспара были Строцци и особенно будущий герцог Гиз. Пройдет некоторое время, и друзья станут заклятыми врагами. А пока, по словам Пьера де Бурдея, будущего писателя Брантома и их компаньона, они были добрыми приятелями, старались даже «одеваться одинаково, сражались плечом к плечу на турнирах, состязались в кольцах, участвовали во всех развлечениях, оба наслаждались жизнью, совершая столь же невероятные безумства, что и другие».

Первой военной кампанией Гаспара де Колиньи стала итальянская кампания 1542 г. Приняв участие в военных действиях, он обратил на себя внимание короля своим мужеством и умением организовывать войска. Тот же Брантом пишет: «Он был отважен и храбр и должен был быть именно таким, ибо имел храбрых и отважных предков».

В 1546 г. Колиньи совершил путешествие в Италию вместе со Строцци. С рекомендательными письмами от Екатерины Медичи он прибыл ко двору дочери Людовика XII Ренаты Феррарской, где и обосновался. При ее дворе нашли убежище многие протестанты, и даже сам Кальвин. Пробыв там почти год, Колиньи возвращается во Францию.

1547 г. принес в жизнь Гаспара де Колиньи большие изменения. Печальным событием для него стала смерть матери. Занявший престол Франции Генрих II назначает Колиньи командующим пехотой, наградив при этом высшим орденом Св. Михаила. В этом же году Колиньи женился на дальней родственнице коннетабля Монморанси Шарлотте де Лаваль, которая воспитывалась в доме его матери. Супруги прожили вместе счастливую жизнь. Брак принес им трех сыновей и дочь Луизу. И этот же год положил начало длительной вражде между Колиньи и герцогом Франсуа Гизом, которая возникла из-за ссоры. Поводом к ссоре послужил вопрос Гиза о том, как Колиньи относится к возможности женить брата герцога на дочери королевской фаворитки Дианы де Пуатье. Колиньи высказал Гизу свое резко отрицательное мнение, сводящееся к тому, что лучше иметь меньше власти, чем потерять честь. Герцог был оскорблен, сочтя, что Колиньи его унизил и задел честь Лотарингского дома.

Но ссора с Гизом не стала препятствием для продвижения братьев Шатийон по карьерной лестнице – их еще активно поддерживал коннетабль Монморанси.

Убийство Колиньи в Варфоломеевскую ночь.

Художник Ж.-Б. Сюве

К этому времени Гаспар Колиньи уже считался способным полководцем. Во время войны с Карлом V и Генрихом VIII Английским он проявил свои способности и на дипломатическом поприще, сумев путем переговоров оставить за Францией Булонь. Один из английских посланников охарактеризовал Колиньи «сеньором величайших достоинств». В 1552 г. Колиньи получил звание адмирала. Это звание стало для него почетным титулом, а не признанием его заслуг в морском деле, так как флотом Колиньи никогда не командовал. Но он проявлял большой интерес к колониальным завоеваниям и три раза снаряжал экспедиции в Америку.

В чине адмирала Колиньи принимал участие в войне с Лотарингией и много способствовал завоеванию трех епископств и победе при Ренти. Эта последняя победа и стала причиной открытого разрыва Колиньи, а затем и глубокой вражды с герцогом Гизом, пытавшимся приписать себе часть победы.

Особенно прославился Колиньи в этой же войне в 1597 г. своей обороной Сен-Кантена, где он и был захвачен в плен испанцами.

В плену Колиньи пробыл около двух лет. За это время он благодаря уединению читал Библию, переписывался со своим братом, уже принадлежавшим к реформатской церкви. В эти годы Колиньи пришел к выводу о правоте кальвинизма и присоединился к нему вместе со своей женой. Возможно, что одной из причин перехода Колиньи в круг протестантов стало и молчание Генриха II. За освобождение адмирала был потребован выкуп в размере 150 тысяч золотых экю. За командующего, взятого в плен, выкуп платило государство, но в данном случае на требование выкупа корона ответила молчанием. Жена адмирала, продав более двадцати владений, внесла деньги за освобождение мужа из плена, но адмирал снова был арестован уже по личному распоряжению Филиппа II Испанского и провел в тюрьме еще два месяца в качестве заложника.

Вернувшись ко двору, Колиньи вначале не хотел афишировать смену религии. Но в 1560 г. на съезде нотаблей Колиньи открыто объявил себя кальвинистом и подал от имени реформаторов записку королю с просьбой предоставить им несколько храмов для богослужения. Генрих II пришел в ярость, узнав о «предательстве» Колиньи, и в присутствии двора устроил неприглядную сцену, сорвавшись на крик и запустив в адмирала серебряным блюдом. Затем Колиньи был лишен всех должностей и арестован.

В начале войны между католиками и гугенотами Колиньи стал помощником принца Конде – мужа своей племянницы, а после сражения при Дре, когда Конде был взят в плен, принял на себя главное командование. Первый этап гражданской войны закончился заключением Амбуазского мира, выгодного для католиков.

Для адмирала наступило время тяжелых утрат. Он за короткое время потерял старшего сына, младшего брата, а через год и жену. Колиньи становился все более суровым, склонным к фатализму, а проводимые им военные действия становились более жестокими в отношении населения.

После убийства герцога Франсуа Гиза в 1563 г. Колиньи обвинили в организации этого убийства. Семья герцога требовала для адмирала смертной казни, но король Карл IX объявил об оправдании Колиньи. Тогда Гизы, а вместе с ними и Монморанси, так и не простивший племяннику ухода от католицизма, поклялись отомстить адмиралу, покарав его смертью.

В 1567 г. гугеноты вновь взялись за оружие и вели войну весьма успешно благодаря стратегическому искусству Конде и Колиньи. Им удалось быстро занять Париж и Сен-Дени. Необычайная активность Колиньи в этих войнах возбуждала к себе ненависть всех католиков во главе с Гизами. Они добились того, что адмирал был осужден Парижским парламентом за государственную измену, а приговор по делу Колиньи от 12 сентября 1569 г. гласил: «Колиньи виновен в оскорблении величества, он – нарушитель и губитель мира, враг спокойствия, тишины и общественной безопасности, организатор и возмутитель вооруженного мятежа и заговора, направленных против короля и государства».

Адмирал уже несколько раз подвергался нападениям наемных убийц, но смог счастливо избегать трагического конца. В сражении при Жарнаке погиб принц Конде. Его сын и Генрих Наваррский были еще очень молоды, чтобы стать во главе протестантов. И адмирал Колиньи стал главой партии гугенотов – «более значительной фигуры в лагере протестантов не было». Его авторитет покоился не только на знатном происхождении и воинских заслугах, но и на личных нравственных качествах. Даже католик Брантом признавал Колиньи человеком достойным. Он писал: «…мы должны считать господина адмирала блестящим и совершенным полководцем, он был наделен мудростью и умением руководить».

Мир в Сен-Жермене, заключенный в июле 1570 г., на короткое время стабилизировал положение в стране, и протестанты были возвращены ко двору. Следующий год был для адмирала годом потери второго брата и нового брака. Колиньи женился на Жаклин д’Апремон, которая была моложе адмирала на двадцать три года. И хотя брак оказался недолгим, но все-таки скрасил последние годы жизни Колиньи.

К этому времени относится и сближение Колиньи с королем Карлом IX, который мечтал с помощью адмирала присоединить к Франции Нидерланды. Колиньи был введен в королевский совет, получил 150 тысяч ливров и аббатство, приносящее более 20 тысяч ливров дохода.

Все это вызвало раздражение у католической знати во главе с Екатериной Медичи и Гизами, и 22 августа, когда поздно вечером адмирал проезжал мимо дома Гизов, наемный убийца Моревель выстрелил по нему из окна. Пуля только ранила Колиньи, но сам Моревель сумел скрыться. Раненого адмирала навестил король и обещал найти и наказать виновных.

24 августа 1572 г., во время знаменитой Варфоломеевской ночи, Колиньи погиб одним из первых. Его смерть во всех источниках описывается как мученическая. Королевская охрана, приставленная к нему после покушения, спокойно пропустила убийц. Колиньи сумел сохранить достоинство при виде ворвавшихся убийц. Нанеся адмиралу множество ран, его, еще живого, выбросили во двор к находившемуся там герцогу Генриху Гизу – сыну убитого в 1563 г. Франсуа Гиза. Наступив на тело адмирала, он отдал приказ – и еще несколько дней труп адмирала провисел на цепях вниз головой. Страшная смерть Гаспара де Колиньи сделала его не только героем, но и мучеником в глазах современников. Один из них писал: «…ни Колиньи за всю свою жизнь не достиг более высокого часа, чем миг смерти, ни Гиз более низкого часа не изведал».

Впрочем, вал судьбы накроет и их дом. Из рода, претендовавшего на трон Франции и спорадически принимавшего активнейшее участие в любовных похождениях и драмах королей, вскоре он станет тенью себя прежнего, а затем – и вовсе изчезнет с арены истории.

Во второй четверти XVI в. во Франции обострились религиозные противоречия. Вместе с социальными и политическими они сплелись в единый клубок и, приняв обычные для того времени религиозные лозунги, положили начало религиозным войнам. Южные области страны, помнившие еще ересь альбигойцев, оставались центром оппозиции королевской власти, и в большинстве своем жители этих областей исповедовали протестантизм. Во Франции сторонники протестантизма стали называться гугенотами. Север и королевский двор оставались католическими. Борьбу за власть и свое влияние в стране развернули различные династические группировки. Во главе католиков встали представители династии Гизов.

Гизы по своему происхождению не принадлежали к родовой французской знати, поэтому их часто называли чужестранцами. Эта династия является боковой веткой Лотарингского дома, который в свою очередь берет начало от эльзасского графа Герхарда, ставшего в 1048 г. герцогом Верхней Лотарингии. Герцогство принадлежало представителям Лотарингского дома до 1431 г., а затем оно перешло к принцу из боковой линии рода Валуа Рене I Доброму, герцогу Анжуйскому и графу Прованскому.

Но уже в следующем поколении оно было возвращено представителям Лотарингской династии благодаря браку дочери Рене I Иоланты с графом Фридрихом Водемоном из династии Лотарингов. Их романтическая история любви послужила сюжетом оперы П.И. Чайковского «Иоланта». Младший сын Фридриха и Иоланты Рене II, получивший во владение графство Гиз и вошедший в историю как победитель Карла Смелого герцога Бургундского в битве при Нанси, был отцом Клода Лотарингского (1496–1550), который и стал основателем династии Гизов. В 1506 г. Клод принял французское подданство, и с этого времени Гизы находились на службе при французском дворе. В историю Франции представители этого рода вошли как знаменитые военачальники и как кардиналы. Своему возвышению при дворе они обязаны во многом Диане де Пуатье.

В 1512 г. Клод Лотарингский женился на принцессе крови Антуанетте Бурбонской. К графству Гиз Клод приобрел во Франции Омаль, Жуанвиль, Эльбеф и Майенн, что значительно расширило территорию графства. Кроме того, Клод имел владения в Пикардии и Нормандии. Он был приближен ко двору Франциска I, который возложил на него миссию по охране и защите северных и восточных границ Франции. Во время крестьянских войн он разгромил восставших в Лотарингии, и его деятельность была высоко оценена королем. В 1527 г. графство Гиз было возведено в герцогство, а сам Клод приобрел титулы герцога и пэра – привилегии, которые жаловались всего пять раз, причем в трех случаях их были удостоены члены королевской семьи. Брак Клода и Антуанетты был многодетным – пять дочерей и шестеро сыновей. Герцог и пэр Франции даже породнился с шотландским королевским домом, выдав старшую дочь Марию замуж за Якова V Стюарта. Брат Клода Жан (1498–1550) стал в 1518 г. первым кардиналом Лотарингским и был влиятельным государственным деятелем при королях Франциске I и Генрихе II.

Франсуа Лотарингский.

Художник Т. Гирарди

Сыновья Клода прославились при последних королях из династии Валуа. Род Гизов отличался удивительной сплоченностью, во многом способствовавшей их быстрому продвижению, хотя представители этой большой семьи выбрали разные пути – армию и церковь. Старший сын Франсуа Лотарингский (1519–1563) был известным военачальником. Он был назначен главнокомандующим войсками в Меце, важном стратегическом пункте, открывавшем путь в Германию и Нидерланды. Франсуа Гиз превратил город в неприступную крепость, что помогло ему противостоять с 20-тысячным гарнизоном города 60-тысячному войску Карла V, заставив последнего навсегда оставить идею о создании буферного государства между Германией и Францией. Следующим военным успехом Франсуа было взятие Кале – последнего владения англичан во Франции. После этой победы Франсуа с большим неудовольствием встретил известие о перемирии. Он резко осуждал такой поворот событий и не скрывал своих позиций от короля Генриха II, считая, что национальные интересы Франции требуют продолжения войны.

Брат Франсуа Карл, кардинал Лотарингский, был прямой ему противоположностью. Это был умный и тонкий политик, снискавший славу как знаток теологии, древних языков и меценат. Карл обладал даром красноречия и поддерживал самые добрые отношения с Эразмом Роттердамским и Франсуа Рабле. Он был одним из самых богатых иерархов – владел 30 архиепископствами, 9 епископствами и 5 аббатствами, получая ренту в 300 тысяч ливров. Он поддерживал связи с иезуитами, содействовал открытию католических университетов и колледжей, и как ярый защитник католицизма он пользовался большой популярностью.

Могущество и авторитет братьев Гизов возрастал, а в период кратковременного царствования Франциска II они прибрали к рукам всю власть в стране. Король находился под большим влиянием не только братьев Гизов, но и своей супруги – Марии, их племянницы. Став ярыми католиками, они повели борьбу против гугенотов, в основном против их руководителей – представителей рода Бурбонов. Раскрытие заговора в Амбуазе в 1560 г., направленного против Гизов, дало им повод для ареста принца Конде – он даже был приговорен к смертной казни. Но со смертью Франциска II положение несколько пошатнулось, но не надолго. На престоле Франции оказался малолетний Карл IX, а регентшей при нем – его мать, Екатерина Медичи. В 1560 г. Гиз по смерти короля устроил триумвират с коннетаблем Монморанси и маршалом Сент-Андре, к которому затем примкнул король Наваррский Антуан, отец будущего Генриха IV.

Католиков по-прежнему возглавляли Гизы, а гугенотов – Людовик Конде и адмирал Колиньи. Понимая, что и те и другие стремятся к королевской короне, Екатерина Медичи решила поддерживать вражду между двумя этими партиями, надеясь, что они взаимно уничтожат друг друга. Вначале она предоставила принцу Конде важный государственный пост, что вынудило оскорбленного этим Франсуа Гиза удалиться в Лотарингию. Но вскоре он был снова призван в Париж. По пути в столицу Франсуа Гиз организовал избиение протестантов в Васси, и эта резня положила начало непримиримой войне между католиками и гугенотами. Случилось это в марте 1562 г. Война кипела, войсками Гизов были взяты Руан, Бурж и ряд других городов. Гугеноты были разбиты при Дре, и Франсуа подошел к Орлеану. Тогда адмирал Гастон де Колиньи решил избавить своих приверженцев от фанатичного католика, их постоянного гонителя Гиза, посредством тайного убийства.

Когда Франсуа Гиз находился под Орлеаном, к нему в лагерь явился бедный дворянин-гугенот Польтро дю Мерэ, с предложением помощи в борьбе против своих бывших единоверцев. Гиз оставил его у себя на службе и всячески обласкал. Но через два дня, во время вечерней прогулки по лагерю, на Франсуа Гиза было совершено покушение – он был ранен пистолетным выстрелом из-за ближайших кустов. Пуля, попавшая в Гиза, была отравленной, и через девять дней он скончался. Дю Мерэ был схвачен и на допросе признался, что действовал по приказу Колиньи. После суда дю Мерэ был четвертован, но, что касается Колиньи, то он даже не был привлечен к судебному разбирательству по распоряжению Екатерины Медичи.

Но смерть Франсуа Гиза не прекратила войны. При взятии Жарнака в плен к католикам попал принц Конде, который, вопреки приказу, был убит гвардейским капитаном Монтескье.

В августе 1570 г. в Сен-Жермене было заключено (третье) перемирие между враждующими сторонами. Дальновидный адмирал Колиньи подозревал, что заключение перемирия – это очередная уловка. Даже кардинал Лотарингский (Карл Гиз) выказывал необычайную уступчивость и кротость, хотя перевес партии Гизов был значительным. Да и королевский двор проявил необыкновенную веротерпимость – 14 октября 1571 г. именным указом Карла IX гугенотам были подтверждены все прежние права с присоединением к ним новых льгот и привилегий. Для самого Колиньи в замке Блуа был устроен роскошный прием, на котором он был в центре внимания и особой заботы короля и его матери. Он был щедро одарен деньгами и имуществом, и ему было позволено всегда иметь при себе отряд телохранителей. Здесь, в Блуа, король и Гизы, заручившись поддержкой со стороны папы и проведя тайные переговоры с герцогом Альбой, приняли решение о подготовке массовой резни гугенотов, вошедшей в историю как Варфоломеевская ночь. Для того чтобы собрать все знатные протестантские семьи в Париже, было принято решение о женитьбе сестры Карла IX Маргариты и короля Наваррского Генриха (в дальнейшем стал французским королем Генрихом IV). Для получения разрешения папы Пия V на этот брак была предпринята переписка, а для личных переговоров в Рим был направлен кардинал Карл Лотарингский. Являясь одним из главных организаторов Варфоломеевской ночи, сам кардинал во время ее проведения отсутствовал в Париже, выехав в Рим в конце мая 1572 г. Прибывшие на свадьбу Генриха и Маргариты гугеноты веселились в Париже, не предполагая, что очень скоро станут жертвами ужасной кровавой резни.

Но в Париже в это время оставался сын убитого Франсуа Гиза Генрих, который вместе со своим дядей стоял во главе заговора против протестантов.

Генрих де Гиз.

Неизвестный художник

Он родился 31 декабря 1550 г. и был, пожалуй, самым популярным не только в армии, но и в народе представителем династии Гизов. В историю он вошел под именем Генриха Ile Balafre – «со шрамом». Воспитывался он при дворе французского короля Генриха II и с детства стремился к военной карьере. Воинскую науку Генрих изучал под руководством своего отца. Уже в 1563 г. он принимал участие в осаде Орлеана, проявив, несмотря на ранний возраст, храбрость воина, закаленного в боях. Под стенами Орлеана был убит его отец, чему Генрих был свидетелем. С тех пор сделался непримиримым врагом протестантов.

По достижении шестнадцатилетнего возраста Генрих отправился в Венгрию воевать с турками. По возвращении из Венгрии отличился в сражении при Жарнаке, Монконтуре и победоносно защищал Пуатье против войск Колиньи. В то время ему было всего девятнадцать лет, но он стал знаменит во всей Франции.

В битве при Шато-Тьерри (Дормансе) Генрих сумел разгромить 30-тысячный корпус немецких войск, шедший на помощь гугенотам. В этом сражении он был ранен ударом палаша в щеку, оставившего на его лице шрам, который и дал ему прозвание. Кстати сказать, такое же прозвание из-за шрама, полученного в сражении, имел и его отец.

Генрих Гиз был красивым мужчиной, обладал даром красноречия и умел произвести впечатление. Он мог быть простым и надменным, но всегда тактичным. Ему удалось покорить сердце и Маргариты Валуа, сестры Карла XI, что вызвало негодование как у короля, так и у его матери Екатерины Медичи. Чтобы как-то сгладить ситуацию и успокоить царствующих особ, Генрих женился на вдове принца Порсиен. Его семейная жизнь не была образцом супружеской верности, но очень скоро Генрих сумел отбить охоту ухаживать за своей женой у всех претендентов, убив одного из поклонников супруги – красавца Сен-Мегрена. Узнав о том, что Сен-Мегрен решил стать любовником его жены, Генрих Гиз при помощи подложного письма заманил его в западню, где наемные убийцы довершили дело. Даже король, чьим фаворитом был Сен-Мегрен, не мог ничего предъявить Гизу, так как по законам того времени герцог был совершенно прав, защищая семейный покой.

Гиз был одним из инициаторов Варфоломеевской ночи и, чтобы отомстить за своего отца, принял на себя убийство Колиньи. (За несколько дней до Варфоломеевской ночи на адмирала Колиньи было совершено покушение, но он был только ранен, а тот, кто нанес ему рану, спрятался в доме Гиза и его «никак не могли сыскать» для должного наказания.)

В ночь святого Варфоломея около одиннадцати часов вечера по распоряжению Генриха Гиза в Лувре были блокированы король Генрих Наваррский и принц Конде. Все дома, где в Париже располагались гугеноты, были помечены знаками. В зале городской ратуши собрались вооруженные католики, и перед ними выступил с проникновенной речью за истинную веру Христову сам герцог Гиз, призывая покончить с гугенотами. Затем Генрих Гиз и его приближенные отправились к дому Колиньи. В то же время удар колокола церкви святого Германа известил о начале расправы над гугенотами. Подойдя к дому адмирала, Генрих Гиз потребовал, чтобы ему и его отряду открыли дверь. Ворвавшись в дом, капитан Аттен, Бем, Сарлабу и солдаты нанесли адмиралу Колиньи множественные раны, от которых тот скончался. По приказу Гиза его труп был выброшен из окна, а утром отвезен на живодерню и повешен на цепях головой вниз, где провисел еще несколько дней. Так Генрих отомстил за смерть своего отца.

Когда по восшествии на престол Генриха III протестантам были сделаны некоторые уступки, Гиз в 1576 г. выступил ярым защитником истинной веры. Прикрываясь преданностью католической вере, Генрих Гиз строил далеко идущие планы – овладение французской короной. Именно к этому времени относится составленное для Гизов генеалогическое древо, где их род возводился практически к Карлу Великому и не уступал по знатности происхождения королевскому. По всей стране Гиз вербует своих союзников, создавая тайные общества защитников католицизма. Центром обществ, опутавших всю Францию, был Париж, в котором находился центральный комитет организации, получившей название Священной лиги. Генрих Гиз рассчитывал, что при помощи Лиги ему будет легче прийти к власти. Гизов поддерживал и римский папа, с которым велась постоянная переписка. Один из курьеров Гиза скончался по пути в Рим, и при нем были обнаружены письма для папы, из которых король Генрих III и узнал о существовании Лиги. Понимая, какую опасность представляла Лига для него лично, он сам вступил в нее и именным указом одобрил ее существование и встал во главе Священной лиги. После этого дляГиза Лига потеряла всякий смысл, и он великодушно предоставил королю заниматься борьбой с гугенотами, а сам занялся созданием нового союза. Затем началась новая междоусобная война, закончившаяся в 1580 г. неблагоприятным для протестантов Перигорским миром.

Слабость короля побудила герцога возобновить Лигу в надежде проложить себе дорогу к престолу. Смерть герцога Алансонского в 1584 г., последнего брата Генриха III, открывала Гизу прямой путь к короне, так как с кончиной бездетного короля род Валуа должен был прекратиться. Ближайшими наследниками были король Наваррский Генрих и принц Конде, но они были протестантами, и герцог Гиз, пользуясь этим обстоятельством, употребил все силы, чтобы их, как еретиков, удалить от наследования престола Франции. Он вступил в союз с Филиппом II Испанским и с папой и наводнил в 1585 г. города Южной и Восточной Франции войсками своей партии. Король был вынужден заключить договор, по которому во Франции, кроме католического, не должно быть терпимо никакое другое вероисповедание. Это дало повод к так называемой войне трех Генрихов. В этой войне Генрих Наваррский возглавлял гугенотов, а Генрих Гиз – католиков.

В Париже вместо прежнего центрального комитета Лиги был учрежден Совет шестнадцати, в который кроме Генриха Гиза вошли и его братья – Карл, кардинал Лотарингский и Людовик, герцог Майенский. В планы Совета входило свержение короля Генриха III и заточение его в монастырь, а на место короля Франции была выдвинута единственная кандидатура – Генриха Гиза. Несколько раз заговорщики были готовы осуществить свой замысел, но каждый раз король узнавал о нем благодаря доносам одного из членов Совета шестнадцати Николя Пулена и был готов к обороне. Положение короля с каждым разом становилось все более шатким. Его распоряжения не выполнялись, приказы игнорировались. Так, в сентябре 1587 г., был дан приказ для ареста приходских священников, являвшихся сторонниками Гиза и проводивших за него агитацию в своих приходах. Когда же по приказу короля солдаты пришли их арестовывать, прихожане с оружием в руках выступили на их защиту, и королю пришлось дать всем священникам прощение. В другой раз король приказал сестре Гизов госпоже Монпансье покинуть Париж в 24 часа, но она и не подумала этого делать, продолжая появляться открыто как в городе, так и на приемах.

В том же 1587 г. произошел ряд сражений между войсками Гиза и короля Наваррского. Последнему удалось одержать победу над католиками в битве при Кутре, и Генрих Гиз направил все силы на борьбу с немецкими наемниками, прибывшими на помощь гугенотам. Окончательно разгромить их ему удалось в сражении при Оно (4 ноября 1587 г.), после которого лишь небольшая часть немецких наемников смогла спастись бегством. За эту победу герцогу Гизу папа прислал в награду священный меч, и его специальным решением король Наваррский и принц Конде были лишены права на французскую корону.

В дальнейшем Гиз стал просить короля Генриха III о решительных действиях против гугенотов, вплоть до их полного истребления. Король на это не соглашался и даже запретил герцогу приезжать в Париж.

Все время король проводил в Лувре, окруженный телохранителями. Весной 1588 г. он получил от Генриха Гиза очень любезное письмо с просьбой о разрешении приехать в Париж. Король снова отказал Гизу в его просьбе, но, несмотря на это, Генрих Гиз прибыл в Париж в мае 1588 г. и был восторженно встречен горожанами. Обстановка в столице накалялась, и король отдал приказ подтянуть к Парижу все войска, расположенные в окрестностях. Екатерина Медичи взяла на себя роль примирительницы сына с Генрихом Гизом, а при личной встрече последний уверял короля в своей верности. Но это не разрядило обстановку. Вошедшие в столицу войска, народ встретил оружием и камнями, а на улицах быстро устраивались завалы. День 12 мая вошел в историю Франции как день баррикад. Для усмирения волнений Гиз предложил королю свою помощь, на которую тот был вынужден согласиться.

Герцога Гиза парижане встречали ликованием, мятеж вскоре прекратился. Но Генрих III на следующий день выехал из столицы в Шартр. Затем под давлением Гиза был обнародован очень неблагоприятный эдикт для протестантов, а Гиз получил титул коннетабля Франции. Для упрочения такого положения дел в Блу были созваны Генеральные штаты, и теперь Гиз достиг полного могущества, но нерешительность герцога помешала ему сделать последний шаг к заветной короне. Все это побуждало короля Генриха III покончить с ненавистным временщиком.

Начальник королевской гасконской стражи Лоньяк принял на себя исполнение решения короля. Находясь в Блуа, герцог Гиз был предупрежден Маргаритой Наваррской о готовящемся на него покушении, но он был уверен, что его популярность в народе и высокое положение при дворе гарантируют ему полную безопасность. Утром 23 декабря 1588 г. он отправился на королевский совет, и в приемной короля подвергся нападению королевской стражи. Он скончался на месте от множественных ран, нанесенных ему мечами и кинжалами. Его брат, кардинал Лотарингский, был убит на следующий день.

Убийство герцога де Гиза. Художник П. Деларош

Весть о гибели братьев Гизов поразила не только Париж, но и всю Францию. На голову Генриха Валуа сыпались проклятья, и народ требовал мщения за убийство герцога и кардинала. Во главе Лиги встал брат убиенных герцог Майенский. Францию снова охватила война. В августе 1589 г. был убит король Генрих III. Его убийцей стал Клеман, вызвавшийся отомстить королю за лишение церкви ее опоры в лице покойного герцога Гиза. Весть о смерти короля парижане встретили ликованием, отметив это событие пиршествами и иллюминацией.

Могущество династии Гизов еще некоторое время поддерживалось герцогом Майенским, но вскоре стало угасать. Карл Гиз, герцог Майенский (1554–1611), младший брат Генриха I Гиза, после убийства старшего брата стал во главе Лиги с целью овладения престолом (на который – по решению его старшего брата – в противовес Генриху Наваррскому, в соответствии с парадоксом истории, выдвигался еще один Бурбон, кардинал Карл, истинный католик и приверженец Гизов), но, разбитый Генрихом IV в 1696 г., подчинился ему и впоследствии стал губернатором Иль-де-Франса и верным союзником короля. Гиз Карл Лотарингский (20.08.1571–30.09.1640) – старший сын Генриха I Гиза, после убийства отца был заключен в тюрьму, из которой бежал в 1591 г. Вначале вел борьбу с Генрихом IV, но скоро подчинился ему и стал губернатором Прованса. Впоследствии был изгнан Ришелье из Парижа и поселился во Флоренции. Последней представительницей старшей ветви Лотарингского дома Гизов была Елизавета Орлеанская. Старшая ветвь Гизов пресеклась в 1696 г., а младшая дала начало династии Аркур-Арманьяков. Владения Гизов перешли к роду Конде и их ближайшим родственникам.