Расцвет дома Валуа справедливо связывают с правлением Франциска I, когда Франция определяла и диктовала в Европе многое и многим. Именно к годам его правления – помимо многого другого – относится появление и легитимное признание титула-термина «официальная фаворитка». Именно при нем начали официально посвящать в фаворитки в присутствии всего двора. Тем самым Франциск посылал всем ясный и недвусмысленный сигнал, что сия дама – не увлечение на час, не какая-нибудь проходящая через пару дней симпатия, а официальное признание статуса приближенной и доверенной дамы. И все, отличающиеся умом и сообразительностью, отныне должны выстраивать свою придворную политику и карьеру с учетом этого обстоятельства. Официальное признание в этом статусе было со стороны короля актом высшего доверия к конкретной Прекрасной Даме. Было неким элегантным и сладко-порочным, любезно-извращенным и выродившимся отношением-культом рыцаря и его Дамы, где изначально сексуального подтекста не было и не могло быть. Поскольку культ Прекрасной Дамы был строго платоническим, без опошления его плотскими проявлениями чувств.

Франциск I (12. 09. 1494–31. 03. 1547) – французский король (с 1515). Он – сын герцога Ангулемского Карла Орлеанского и Луизы Савойской, двоюродный брат короля Людовика XII.

Ему не было и двух лет, когда умер его отец. Зависть к его матери Анны Бретонской (жены Карла VIII) заставила энергичную и образованную Луизу Ангулемскую поселиться с Франциском и его сестрой Маргаритой в собственном замке, в Коньяке. В 1498 г. Луизу призвали ко двору, но вскоре она была вынуждена удалиться в королевский замок Амбуаз, где воспитывала обоих детей.

В 1504 г. Франциск впервые появился при королевском дворе, а в 1506 г. был обручен с семилетней дочерью короля Людовика XII Клавдией, наследницей по материнской линии герцогства Миланского. Этим браком за Франциском обеспечивалась французская корона.

Уединенная жизнь в Амбуазе оказала вредное влияние на развитие Франциска. Мать боготворила его, он не знал никаких стеснений, привык жить весело и беззаботно. В окружавшем его узком кружке Франциск встречал лишь фанатическую преданность, любимыми его занятиями в молодости были охота и верховая езда.

В 1508 г. Франциск переселился в Париж, в 1514 г. женился на Клавдии, а 1 января 1515 г., после смерти Людовика XII, стал королем Франции.

В эти годы в орбиту его судьбы входит знаменитый Баярд Пьер дю Терайль (1476–20. IV. 1524) – известный как «рыцарь без страха и упрека».

В 1514 г. Баярд был назначен правителем провинции Дофинэ и в 1515 г. сопровождал французского короля Франциска I в Италию.

Баярд подготовил смелый переход Савильяно через Альпы и в Виллафранке взял в плен Проспера Колонну. В бою при Мариньяно Баярд проявил такое бесстрашие, что сам король пожелал быть посвященным в рыцари рукою достойнейшего во всем войске.

Франсуа Ангулемский в год вступления на престол.

Художник Ж. Клуэ

В 1521 г. за отражение войск Карла V, осаждавших Мезьер, Баярд получил от Фран-циска I командование ротой телохранителей в сотню человек. Ранее такое отличие предоставлялось только принцам крови.

Начал же свою службу Баярд, поступив пажом к графу Филиппу де Бож (впоследствии герцогу Сардинскому), а потом к королю Франции Карлу VIII.

После счастливого поединка со знаменитым бургундским рыцарем Клодом Водрэ Баярд отправился с королем в поход на Неаполь. После боя при Форнуово Баярд за свою изумительную храбрость был посвящен в рыцари. Его называли «рыцарем без страха и упрека».

При Людовике XII Баярд, преследуя разбитого противника, ворвался в Милан, где был взят в плен, но сразу освобожден Людовиком Сфорцей. Затем Баярд принимал участие в сражении при Наварре и в 1503 г. в военных действиях против испанцев в Неаполе. Тогда он один защищал мост через Гарильено против двухсот испанских всадников, чем замедлил наступление противника. Такую же славу принесла ему оборона города Венозы.

В 1507 г. Баярд сражался против генуэзцев, а в 1509 г. отличился в бою при Аньеделло.

Когда у Людовика XII возникли несогласия с папой Юлием II, Баярд был послан на помощь к графине Мирандольской и герцогу Феррарскому. Баярд выдвинул план захвата папы на пути от Сан-Феличе к осажденной Мирандоле, однако совершить задуманное ему не удалось. Один из папских шпионов, перехваченных французами, предложил Баярду отравить Юлия II, однако тот с негодованием отверг это предложение.

В 1512 г. Баярд получил тяжелое ранение при нападении на лагерь противника у Брешии. В 1513 г. в неудачной для французов битве у Гинебата (Пикардия) он вновь оказался в плену, но его противники император Максимилиан и король Генрих VIII отпустили его без всякого выкупа.

Когда в 1524 г. посланный для завоевания Милана Бонниве вынужден был отступить, Баярд прикрывал отход главных сил на переправе через Сезию у Гатинары. Здесь он был ранен в бок мушкетной пулей, раздробившей ему спинной хребет. Когда Баярд умирал, прислонясь к дереву и обернувшись в сторону противника, к нему подошел констебль Бурбонский и выразил свое сожаление о случившемся. Превозмогая боль, Баярд отвечал ему: «Не обо мне должны вы сожалеть, но о себе самом, поднявшем оружие против короля и отечества»…

Царствование Франциска было временем соперничества Франции с австрийским домом. Все помыслы Франциска I были обращены на приобретение Неаполя, Милана и императорской короны. Видя непрочность Священной лиги, он возобновил договоры, заключенные Людовиком XII с Генрихом VIII, заключил союз с эрцгерцогом Карлом, владетелем Нидерландов, условился с династией Альбре отнять Наварру у королевства Кастильского, а с Венецией – завоевать герцогство Миланское.

Франциск I совершил труднейший переход в Италию: артиллерийские орудия были перенесены на руках, скалы взрывались, дорога прокладывалась среди утесов и пропастей.

Франциск I быстро завладел герцогством Савойским и был признан сюзереном Генуэзской республики. Его армия насчитывала три тысячи кавалерии, двадцать тысяч пехоты и семьдесят два орудия. Перейдя через По, Франциск занял позицию при Мариньяно, где 13–14 сентября 1515 г. произошло сражение между французскими и швейцарскими войсками.

В первый день сражения победа осталась на стороне швейцарцев, но на другой день, во время их атаки на новую укрепленную позицию французов, было получено известие, что к полю боя приближаются союзники французов – венецианцы. Это заставило швейцарцев отступить к Милану. Однако их отступление совершалось в таком порядке, что Франциск I не решился их преследовать.

В результате победы при Мариньяно Миланское герцогство было покорено. Франциск I назначил его правителем коннетабля Бурбона и заключил с швейцарцами «вечный мир», на основании которого французский король имел право набирать к себе на службу швейцарских наемников, уплачивая кантонам семьсот тысяч талеров. Этот поход сделал Франциска I героем; его стали называть «Цезарем, победителем швейцарцев».

Франциск I при Мариньяно. Художник А.-Э. Фрагонар

Папа Лев X решил помириться с Францией и в декабре 1515 г. прибыл в Болонью на свидание с Франциском I. Не посоветовавшись с духовенством, интересы которого оказались нарушенными, Лев X и Франциск I заключили Болонский конкордат, отменивший прагматическую санкцию Карла VII.

С австрийским эрцгерцогом Карлом Франциск I заключил Нойонский договор, согласно которому Карл обязывался в будущем жениться на дочери Франциска I принцессе Луизе (которой в это время был лишь год). В приданое Луизе предназначалась часть Неаполитанского королевства.

После смерти германского императора Максимилиана кандидатами на императорскую корону явились Карл Австрийский (избранный впоследствии под именем Карла V), Генрих VIII и Франциск I. Французский король с 1517 г. стал усиленно заводить сношения с немецкими курфюрстами, объявив, что готов потратить на свое избрание три миллиона флоринов. Он пользовался в этом деле поддержкой Льва X.

Перед выборами Франциск I написал льстивое письмо Карлу, а после его избрания решил сблизиться с английским королем Генрихом VIII. В июне 1520 г. произошло свидание Франциска I и Генриха VIII близ Кале. Генрих VIII, однако, вскоре вступил в соглашение с Карлом, на его сторону перешел и Лев X. По договору, заключенному между ними 8 мая 1521 г., Карл должен был напасть на французские войска в Пиренеях и на Рейне.

Так начались знаменитые Итальянские войны, положившие начало соперничеству между Габсбургами (Испания и Германия) и династиями Валуа и Бурбонов (Франция).

Первая война началась в 1521 г.

Карл V стремился вернуть завоеванный французами Милан и отнятую еще Людовиком XI Бургундию, однако был готов уступить Франциску I Наварру. Война велась одновременно во Фландрии, в Шампани, в Наварре, в Италии и на море. Французские войска первыми открыли военные действия, и вначале счастье было на стороне Франциска I.

Роберт де ла Марк занял Люксембург, сам Франциск I вступил во Фландрию. Но уже 27 апреля 1522 г. французы были разбиты при Бикоке, после чего Генрих VIII открыто встал на сторону Карла V, и его войска напали на Пикардию и Гиень. В это же время Франциску I изменил его вассал коннетабль Бурбон.

Луиза Савойская. Неизвестный художник

Казна французского короля была истощена, а между тем ему пришлось отражать сразу три нашествия – двенадцать тысяч ландскнехтов собирались вторгнуться в Бургундию, англичане вступили в Пикардию, испанцы грозили со стороны Наварры. Бенниве, вступивший в Италию, был разбит Бурбоном при Биатрассо. Бурбон овладел Провансом, однако гарнизон Марселя оказал героическое сопротивление, и императорские войска были разбиты.

Франциск I вступил в Ломбардию и осадил Павию, надеясь принудить ее к сдаче с помощью голода. Блокада города продолжалась до февраля 1525 г. Французы располагались на левом берегу реки Тичино, а императорское войско – на правом. Так как денег и провианта у императора было мало, необходимость заставила его дать сражение. Ночью 24 февраля имперские войска повели бешеную атаку на французов. Впереди была выставлена отважная испанская пехота, которая совместно с итальянскими наемниками быстро смела войска Франциска I. Эту атаку поддержал павийский гарнизон, и через два часа французская армия была совершенно разбита. Король сражался впереди своего войска, под ним была убита лошадь и сам он чуть не погиб и был спасен вице-королем Неаполитанским. Более десяти тысяч французов погибло, в их числе Бонниве, маршалы Ла Паллис и Лексен, Тремуль и др. Части французских войск удалось уйти за Альпы, победителям досталась громадная добыча.

Получив два ранения, Франциск I был взят в плен и отвезен вначале в замок Пинжбетоне, а затем в Мадрид. Переговоры о выкупе короля надолго затянулись, и лишь 14 января 1526 г. Франциск I подписал Мадридский договор, по которому уступал Бургундию, Артуа, Фландрию, Неаполь, обязался выплачивать Англии ежегодно по сто тысяч талеров и жениться на сестре императора Элеоноре (первая жена Франциска I умерла в 1524 г.).

Мир, заключенный в Мадриде, не продержался и полгода. Освободившись из плена, Франциск I отказался выполнять договор, ссылаясь на отказ Бургундских штатов отделиться от Франции. Карл V потребовал, чтобы Франциск I вернулся в этом случае в тюрьму, в ответ французский король 8 июля 1526 г. провозгласил Священную лигу для освобождения Италии. К этой лиге присоединилась Англия, Генуя и папа Климент VII. Ее создание привело к началу второй Итальянской войны (1526–1530).

Французская армия под начальством Лотрека взяла Александрию и Павию, осадила Неаполь. Успеху похода помешало внезапное удаление в июле 1528 г. Андреа Дориа с генуэзским флотом. В июне 1529 г. Лотрек умер от чумы, и остатки его армии были разбиты близ Ландриано.

9 августа 1529 г. был заключен «дамский мир» в Камбре, благодаря переговорам между Маргаритой Бургундской, теткой Карла V, и матерью Франциска Луизой. По этому миру Франциск I сохранял Бургундию, но лишался сюзеренных прав на Фландрию, Артуа, Лилль и Дуэ, а также отказался от претензий на Неаполь, Милан, Кети и уплатил два миллиона золотых экю.

Он, однако, не оставил мысли о приобретении Миланского герцогства. Этому способствовал заключенный им союз с турецким султаном Сулейманом Великолепным, тайно подписанный ими в 1528 г. Согласно этому договору, Сулейман обещал занять Венгрию. В феврале 1535 г. Франциск I заключил с Турцией вначале торговый договор, а потом союзный – наступательный и оборонительный.

Союз этот ввел новый элемент в международную политику XVI века и послужил началом развития благосостояния французских портовых городов на побережье Средиземного моря. Франция получила свободу плавания по морям и рекам во всех оттоманских владениях. Другие страны могли посылать туда корабли и вести торговлю не иначе как под французским флагом.

Пятилетний мир восстановил благосостояние Франции и дал Франциску I возможность организовать военные силы, прежде всего кавалерию. В октябре 1533 г. Франциск I встретился с папой Климентом VII и согласился женить своего сына, герцога Орлеанского (будущего короля Генриха II), на племяннице папы Екатерине Медичи. Такой союз позволил Франциску I начать третью Итальянскую войну (1535–1538).

В начале 1536 г. тридцатитысячная французская армия заняла Савойю и Пьемонт, турецкий флот стал угрожать Неаполю. Карл V отправил Франциску I торжественный вызов на поединок, который остался без ответа. Франциск I стал укреплять пьемонтские города, но, раздробив силы своей армии, вверил командование неспособному Салуццо, который изменил ему. Карл V вступил в Прованс, но после неудачной попытки взять Марсель 23 сентября перешел обратно через Вар, а Франциск I перенес военные операции на границу Нидерландов.

Карлу V пришлось искать сближения с Франциском I, так как ему грозила серьезная опасность со стороны мусульманского мира. Благодаря посредничеству папы Павла III 18 июня 1538 г. в Ницце было заключено перемирие сроком на десять лет, по которому восстанавливались условия мира в Камбре. Было условлено, что третий сын Франциска I женится на дочери или племяннице Карла V и получит за ней герцогство Миланское, а сын Карла V Филипп женится на одной из дочерей Франциска I.

Однако Карл V отдал Миланское герцогство в 1540 г. своему сыну Филиппу и отказался выполнить условия перемирия. Вскоре два агента Франциска I при их проезде через Миланское герцогство были убиты, что послужило поводом к началу четвертой Итальянской войны (1541–1544).

Франциск I собрал пять армий и предпринял завоевание Люксембурга и Руссильона. В 1543 г. был покорен Артуа. Турки опустошили Венгрию, а Франциск овладел Ниццей.

Однако северные границы Франции были обложены английскими и немецкими войсками. Карл V и Генрих VIII уже договорились одновременно двинуться на Париж. В апреле 1544 г. герцог Энгиенский одержал блестящую победу при Черизоле, но это не помешало Генриху VIII осадить Булонь и Монтрель, а Карлу V – овладеть Эперне и Шато-Тьерри.

Из-за взаимных несогласий Карл V 18 сентября 1544 г. заключил с Франциском I в Крени мирный договор, по которому уступал Миланское герцогство или Нидерланды сыну Франциска I, с тем чтобы тот женился на одной из его дочерей или племянниц. 29 января 1546 г. Франциск I заключил в Ардре союз с Генрихом VIII, по которому английский король обязался через восемь лет возвратить Булонь. Таким образом, обе стороны возвращали свои завоевания.

Царствование Франциска I характеризовалось усилением абсолютизма. Прежние вассалы превращались в подданных, членов своего совета Франциск I назначал исключительно по своему выбору. При издании законов он руководствовался исключительно своим усмотрением.

Франциск I подготовил централизацию Франции, создав новый орган управления – королевский совет, облеченный обширной властью, назначил в провинциях наместников и стал контролировать деятельность губернаторов. Сосредоточив всю законодательную власть в своих руках, Франциск I лишь один раз созвал Генеральные штаты.

Парламент при нем не играл политической роли: эдикт 1527 г. запретил ему «вмешиваться в какие бы то ни было дела, кроме правосудия». Когда явились к Франциску I уполномоченные от парламента протестовать против Болонского конкордата, он отказался выслушать их протест, объявляя, что королю все обязаны повиноваться.

Со времени Франциска I члены парламента покупали свои места, что очень вредно сказалось на судопроизводстве. Предоставив аристократии управление провинциями, городами, крепостями и превращая ее постепенно из независимого феодального дворянства в придворную знать, Франциск I избирал финансовых деятелей, статс-секретарей и канцлера из среднего сословия. Выборные городские чиновники были заменены назначенными, муниципальные должностные лица лишены своих судебных прав.

В 1534 г. Франциск I учредил девять военных наместничеств и освободил от податей всех записавшихся на военную службу.

Французский флот при нем пополнялся галерами, строившимися на верфях Марселя, развивалось мореплавание.

Красавец, высокого роста, «король-дворянин», как он называл себя сам, Франциск I отличался безрассудной храбростью, вкрадчивым красноречием, честолюбием, рыцарской любезностью, пылкой фантазией, легкомыслием и задором.

Не в последнюю очередь общеевропейский блеск стране и двору – в том числе и в любовных похождениях, отношениях и выражениях чувств – придавала и сестра короля Франциска принцесса Маргариита Наваррская (11 апреля 1492 -21 декабря 1549), одна из первых женщин-писательниц во Франции. Известна также как Маргарита де Валуа, Маргарита Ангулемская и Маргарита Французская. Существует легенда, что своим именем она обязана матери. В один из дней беременная Луиза обедала устрицами и в одной из них обнаружила красивую жемчужину. Тогда она решила назвать будущую дочь Margaritês, что в переводе с греческого языка означает «жемчужина». С тех пор поэтическим прозвищем всех Маргарит королевского дома стало «жемчужина Валуа». Так же будут называть жену ее внука и двоюродную внучку Маргариту Валуа. Но тогда возникает вопрос: нынешняя Маргарита была не первой с таким именем в рядах и французской, и европейской знати (вспомним хотя бы Маргариту Бургундскую) – и что, все их матери натыкались на свежие жемчужины в устрицах? Или перед родами любили пересматривать свои драгоценности из жемчуга? Или все же приурочивали имена своих дочерей к дням рождения святых? Но вроде все эти великие Маргариты рождались в разные месяцы… Или здесь какая-то тайна, уже недоступная мышлению современного человека…

Она (Маргарита), как и ее брат, будущий король, происходила из Ангулемской ветви династии Валуа, т. е. брат стал королем не сразу, а лишь после смерти очередного Людовика, покинувшего этот мир бездетным (поэтому при желании можно сказать, что расцвет и закат дома Валуа прошел под знаком его Ангулемской ветви). Воспитывалась Маргарита в Амбуазе, где изучала латинскую и французскую литературу, испанский и итальянский языки. В августе 1508 года вместе с братом переехала ко двору Людовика XII. В мужья ей планировали либо будущего английского короля Генриха VIII, или Карла Австрийского, графа Фландрии. Но Людовик XII эти планы переиграл и выдал замуж за герцога Карла IV Алансонского в октябре 1509 г., укрепив позиции правящего дома внутри страны.

Маргарита Наваррская и её брат-король Франциск I.

Художник О. Денуайе

Следующие пятнадцать лет Маргарита числилась в браке, но муж предпочитал войну скучному пребыванию в замке с молодой, а затем – и с привычной женой. К тому же ходили некие слухи о его крепкой дружбе с некоторыми рыцарями и оруженосцами. В общем, никто ничего толком не знал, но детей в браке не было. Герцогиня вела себя осторожно, и свои легкие увлечения для снятия перманентного стресса жестко не доводила до логического конца. К тому же после 1515 г., когда королем Франции стал ее брат Франциск I, их мать Луиза Савойская также переехала в Париж и увезла с собой и дочь. С этого момента Маргарита стала весьма заметным лицом на официальных церемониях, заменяя королеву Клод во время ее беременностей. Красивая, остроумная интеллектуалка первые годы правления своего брата пользовалась его постоянным добрым расположением. Он – покровитель искусств, она – сама писательница и хозяйка интеллектуально-литературного почти салона по терминологии последующих столетий, с ней он был более близок, чем с женой, вечно молившейся и хлопотавшей над детьми. Король даже называл Маргариту «половиной своей души».

Любимицей тетки при дворе станет старшая дочь Франциска и Клод – принцесса Шарлотта. Но девочка вскоре умрет в возрасте восьми лет осенью 1524 г., заразившись корью.

В 1525 году, после разгрома французов при Павии, когда герцог, не дожидаясь пленения или смерти, благоразумно покинул поле боя, он приедет к жене и умрет в апреле у нее на руках. По официальной версии – от плеврита. Может быть, простыл, пока бежал. Или стало стыдно, что бросил короля и товарищей. А, может, ему было столь невыносимо стыдно, что ему помогли прочувствовать это до логического финала. Все-таки бросал на поле боя он короля, а прибежал плакаться к любимой сестре короля, а тут рядом – и теща…

Теперь уже точно не узнаешь, но уже 24 января 1527 г. вдовая герцогиня по своему выбору выйдет вторично замуж за молодого (моложе ее на десять с лишнем лет) Генриха д’Альбре, короля Наваррского. Свадьба была торжественно отпразднована в Сен-Жермен-ан-Ле и длилась в течение восьми дней. Королева жила с мужем в Фонтенбло и Париже. Их дочь – Жанна д’Альбре, мать будущего короля Генриха IV, родилась в 1528 г. (через два года по велению короля она будет забрана у матери и будет воспитываться без родителей). Сын Жан родился в 1530 г., но умер на Рождество в том же году, в возрасте пяти с половиной месяцев. Материнское счастье оказалось эфимерным, брачное – тоже. Второй муж был жизнелюб, смотревший в поисках красавиц, склонных к любви, сразу во все стороны. Настоящий наваррец. Как его внук Генрих IV или его окружение. Горячая кровь и любовная горячка в одном флаконе. Ну, и всегдашняя наваррская бедность, ставшая одной из причин брака с умной, но не первой молодости герцогиней. Теперь ей приходилось за это платить. Частым одиночеством.

С братом все также складывалось то так, то эдак, и королева Наварская все более и более будет посвящать себя литературе и делам веры.

Сестра короля Франции и сама королева имела страсть, не характерную для знати того времени, а уж тем более – для коронованной знати, очень узкого слоя высшей аристократии, к которой она принадлежала по рождению и занимаемому положению. И эта страсть носила в то время достаточно ощутимый привкус некой маргинальности. Она звалась писательством. Но в защиту этого занятия стоит заметить, что в ту эпоху все не относящееся к делам войны и делам веры, все искусства были с этим привкусом. Поскольку искусствами в тот период в этой обитаемой части Ойкумены занимались или увлекались лишь личности с особым складом характера и жизненными установками, накладывающими на весь их модус операндис особый отпечаток. А тут еще и царственная особа, и – женщина! Словом, картина была непривычной для тех времен и народов, крайне непривычной.

Портрет Франциска I, короля Франции.

Художник Ж. Клуэ

Правда, некоторое объяснение можно сыскать в ее увлечении протестантизмом. Или, даже скорее не протестантизмом, а евангелизмом, когда критика и скепсис по отношению к практике католической церкви многих неординарных людей подвигала на углубленную религиозность, когда душа жаждала христианства, каким оно было у своих истоков, безо всех последующих наслоений, уводящих человека от Бога и отдающих его в руки церковной организации-иерархии.

Здесь истоки ее идейных исканий (или, может быть, метаний, что отразится и в ее самом известном произведении, когда теза и антитеза будут колебаться на ее индивидуальных весах истины), воплощаемых в творчестве. Религиозно-этический поиск и медитативность – визитные карточки ее творчества. Так, неприятие со стороны католической профессуры Сорбонны вызовет ее поэма «Зерцало грешной души» (Le Miroir de l’ame pecheresse, 1531), в которой найдет отражение лютеранский тезис об оправдании верой. Отголоски дискуссий между Эразмом и Лютером о свободе воли будут слышны в «Диалоге в форме ночного виде́ния» (Dialogue en forme de vision nocturne, 1524, опубл. 1533). А кончине своего брата Франциска I Маргарита посвятит наполненную реминисценциями из апостола Павла и Платона поэму «Корабль» (Le Navire, 1547). Среди других сочинений есть «Комедия, сыгранная в Мон-де-Марсане» (La Comédie de Mont-de-Marsan, 1548); обширная переписка с братом и другими лицами (опубликована в 1841). Даже фарс «Больной» (Le Malade, 1535–1536) завершается в духе прямолинейного религиозного наставления. Бо́льшая же часть стихотворений венценосной поэтессы войдет в состав сборника «Перлы перла принцесс» (Marguerites de la Marguerite des princesses, 1547).

Но прославит ее в веках сугубо светское произведение, во многом выпадающее из ее литературного творчества. Сборник из семидесяти двух новелл, названный первыми издателями «Гептамероном» («Heptaméron», по-гречески «Семидневник»), написанных под влиянием «Декамерона» Боккаччо и впервые опубликованных под заголовком «L’histoire des amants fortunés» без указания имени автора, после кончины Маргариты в 1558 г., над которым она начала работать еще в 1542 г. Русскоязычным читателям сборник известен по преимуществу в пересказе отдельных его новелл Ольгой Гринберг, и только самые восторженные почитатели венценосного женского творчества знакомились с ним в переводе (а самые продвинутые – и на языке оригинала; да и то – это было уже давным-давно, поскольку подавляющее большинство таких случаев касалось эпохи до второго десятилетия ХХ века).

Сборник состоял из 72 новелл (больше автор не успела написать в связи со своей кончиной), веселых и поучительных, разбитых на семь циклов, охватывающих семь дней недели. «Пролог» (вступительный рассказ) был написан позже, во время пребывания королевы Наваррской на водах в Котерэ в 1546 г. В своих «Жизнеописаниях знаменитых французских женщин» Пьер Брантом сообщает о Маргарите Наваррской следующее: «Она сочиняла свои новеллы, или большинство из них, путешествуя по своим землям в носилках, так как у неё было много дел, хотя она и удалилась от света. Мне рассказывала об этом бабушка; она, будучи придворной дамой, постоянно находилась в носилках рядом с королевой и держала её чернильницу; королева писала так легко и быстро, как будто ей диктовали эти новеллы».

В «Прологе» десять благородных кавалеров и дам, ездивших на воды, застряли на обратном пути из-за осенней распутицы и нападений разбойников. Они находят приют в монастыре и ждут, когда рабочие построят мост через разлившуюся реку, что должно занять дней десять-двенадцать. Думая о том, как скоротать время, друзья обращаются за советом к госпоже Уазиль, самой пожилой и почтенной даме из их компании. Та советует читать Священное Писание. Все просят госпожу Уазиль читать им Писание по утрам вслух, в остальное же время решают по примеру героев Боккаччо рассказывать по очереди разные истории и обсуждать их. Незадолго до этого дофин, его супруга и королева Маргарита вместе с несколькими придворными хотели написать книгу, подобную «Декамерону», но не включать в неё ни одной новеллы, в основу которой не было бы положено истинное происшествие. Поскольку более важные дела отвлекли августейших особ от этого намерения, весёлая компания решает осуществить их замысел и преподнести августейшим особам получившийся сборник правдивых рассказов.

Книга имела большой успех у публики. Маргарита достоверно и проницательно описала нравы высшего общества своего времени, отстаивая в то же время гуманистический идеал человеческой личности. Основное место в «Гептамероне» занимают любовные истории, подаваемые в духе неоплатонизма. Маргарита считала, что именно в любви максимально полно раскрываются характеры и персонажей, и вообще всех людей, тут прежде всего обнаруживает себя подлинное лицо человека. Истинная глубокая и чистая любовь – удел сердец возвышенных и благородных. Если же человеком движет грубая чувственность, то он способен и на подлые поступки и даже на преступление, даже если он представитель старой аристократии. И человек может исправиться, если его накрыло этой чувственностью лишь временно, и безнадежен – если оно само существо его натуры. Зачастую правда жизни немного пасовала перед теориями, поскольку разглядеть, где здесь высокая любовь, а где низменная, было сложновато – события в любовных историях тасовались крайне быстро и запутанно.

Маргарита Наваррская. Художник Ж. Клуэ

В книге фигурируют десять рассказчиков. Принято считать, что прототипы рассказчиков – близкие Маргариты: её второй муж Генрих д’Альбре (Иркан), её мать Луиза Савойская (Уазиль), а саму себя писательница, возможно, запечатлела в образе Парламанты. Имена многих персонажей являются анаграммами имен их возможных прототипов. Итак, персонажи и их вероятные прототипы:

Уазиль – Луиза Савойская,

Иркан – Генрих д’Альбре,

Парламанта – Маргарита Наваррская,

Лонгарина – Эме Мотье де Лафайет, госпожа де Лонгре, жена Франсуа де Сийи (погиб в 1525 г. в битве при Павии),

Дагусен – Никола Дангю, аббат Жюйи и Сен-Савена в Тарбе, епископ Сейский,

Сафредан – Жан де Монпеза, муж Франсуазы де Фимаркон,

Номерфида – Франсуаза де Фимаркон, жена Жана де Монпеза,

Жебюрон – сеньор де Бюри (1492–1565), королевский наместник в Гиени,

Эннасюита – Анна де Вивонн (ок. 1500–1557), жена барона де Бурдейль, мать Брантома, придворная дама Маргариты Наваррской,

Симонто – барон Франсуа де Бурдейль (ок. 1485 – после 1546), сенешаль Пуату, муж Анны де Вивонн.

Но есть версия и о том, что Маргарита изобразила саму себя в нескольких ипостасях. В образе Лонгарины – молодая Маргарита в пору ее вдовства, Парламанта – она же в расцвете сил, а Уазиль, «женщина пожилая и умудрённая опытом», – автопортрет писательницы в конце жизни.

Дамы и господа у королевы Маргариты рассказывали друг другу веселые истории об обманах и обманщиках, но и сам каждый рассказчик обладал своими характером и историей, периодически проговариваясь в отдельных сюжетах и репликах. Бессознательно или сознательно усложняя канву произведения, делая ее более многомерной. Читателям сразу понравились шутки, романтические линии и меткие фразочки, которые моментально разошлись на популярные цитаты:

«Исправлять мужчин должны мужчины, а женщин – женщины. Если женщины примутся исправлять мужчин, им помешает жалость; мужчинам же, взявшимся за исправление женщин, – их жестокость».

«Самым невежественным оказывается тот, кто считает, что знает все».

«Мне столько раз приходилось слышать о людях, которые умирают от любви, но за всю жизнь я не видела, чтобы кто-нибудь из них действительно умер».

В первый день знатные дамы и господа, собравшиеся, как и у Боккаччо, вместе, рассказывали о том, «какие проделки совершали женщины, чтобы обмануть мужчин, и мужчины, чтобы обмануть женщин». Во второй – «о том, что каждому пришло на ум». В третий день обсуждается «поведение дам, которые искали только добродетельной любви, а также примеры лицемерия и коварства монахов». В четвертый день «рассуждают главным образом о добродетели и терпении дам, способных долгое время ожидать, чтобы завоевать любовь мужа, и о благоразумии, которое проявляли мужья в отношении жен, дабы сохранить незапятнанной честь своего дома и рода». В пятый день беседа идет «о добродетели девушек и женщин, которые честь свою ставят выше, чем наслаждение; говорится также и о тех, кто поступает как раз напротив, и о простодушии некоторых иных». В шестой день «идут разговоры о том, как мужчины обманывают женщин, женщины – мужчин и женщины – женщин, к чему их побуждают скупость и коварство или жажда мести». В седьмой – «о тех, кто поступил так, как ему не следовало поступать». В восьмой день разговор идет «о самых великих безумствах и рассматриваются подлинные происшествия, услышать о которых полезно каждому». Но в начале восьмого дня повествование оборвется – королева Маргарита умрет, не завершив свой, без сомнения, главный литературный труд в жизни. Так бывает…

Франциск I. Художник Й. ван Клеве

И – рефреном – идут и идут разговоры отрезанных от привычного мира развлечений и роскоши дам и их кавалеров. Разговоры зачастую более интересные, чем сами новеллы, поскольку в них рассказчики слой за слоем открываются почти каждый раз с новой, зачастую – неожиданной – стороны. Разговоры несут у королевы Маргариты гораздо большую смысловую нагрузку, они более психологичны и четче очерчивают характер и воззрения каждого из невольных рассказчиков. Они учтивы, живы, остроумны и философичны и находятся под некоторым менторским влиянием и примером «Книги о Придворном» Кастильоне. Беседы кавалеров и их дам, от имени которых ведутся рассказы, занимают примерно четверть объёма книги – это «обрамление» в значительной степени используется автором для подведения морали рассказанной новеллы и проповеди своих этических взглядов. Провозглашая, что будут звучать лишь подлинные истории, Маргарита ограничивала себя в отборе сюжетов новелл и четко очерчивала социальный круг персонажей этих маленьких историй. И поэтому ничего удивительного, что многие рассказы повествуют о событиях придворной жизни, которые происходили с родными и близкими Маргариты либо были им приписаны. И одним из героев рассказов о любовных похождениях порою становится, разумеется, брат Маргариты, известный ловелас и рыцарь любви король Франциск I.

Вот образцы новелл в пересказе. Новелла восьмая. Молодой человек по имени Борне из графства Аллэ захотел изменить своей добродетельной жене со служанкой. Служанка рассказала госпоже о домогательствах Борне, и та решила проучить похотливого супруга. Она велела служанке назначить ему свидание в гардеробной, где темно, и пришла вместо неё сама. Но Борне посвятил в свои планы относительно служанки приятеля, и тот захотел наведаться к служанке вслед за ним. Борне не мог отказать приятелю и, пробыв у мнимой служанки некоторое время, уступил ему своё место. Приятель развлекался с мнимой служанкой, уверенной, что к ней вернулся муж, до самого утра и на прощание снял у неё с пальца обручальное кольцо. Каково же было удивление Борне, когда на следующий день он увидел на пальце приятеля обручальное кольцо своей жены и понял, какую сам себе подстроил ловушку! А жена, которую он, надеясь на какое-нибудь спасительное недоразумение, спросил, куда она дела кольцо, разбранила его за похотливость, которая заставила бы его даже «козу в чепчике принять за красивейшую девушку на свете». Окончательно убедившись, что сам наставил себе рога, Борне не стал рассказывать жене о том, что второй раз к ней приходил не он и она невольно совершила грех. Приятеля он тоже попросил молчать, но тайное всегда становится явным, и Борне заслужил прозвище рогоносца, хотя репутация его жены от этого и не пострадала.

Новелла десятая. Благородный юноша Амадур влюбился в дочь графини Арандской Флориду, которой было всего двенадцать лет. Она была очень знатного рода, и у него не было надежды на ней жениться, но разлюбить её он не мог. Чтобы иметь возможность видеть Флориду почаще, он женился на её подруге Авантураде и благодаря своему уму и обходительности стал своим человеком в доме графини Арандской. Он узнал, что Флорида любит сына Энрике Арагонского. Чтобы проводить с ней больше времени, он часами слушал её рассказы о сыне герцога Арагонского, старательно тая свои чувства к ней. И вот однажды, не в силах больше сдерживаться, он признался Флориде в любви. Он не требовал никакой награды за свою верность и преданность, он просто хотел сохранить дружбу Флориды и всю жизнь служить ей. Флорида удивилась: зачем Амадуру просить о том, что он и так имеет? Но Амадур объяснил ей, что боялся выдать себя неосторожным взглядом или словом и дать повод к сплетням, от которых могла пострадать репутация Флориды. Доводы Амадура убедили Флориду в его благородных намерениях, и она успокоилась. Для отвода глаз Амадур начал ухаживать за красавицей Полиной, и вначале Авантурада, а потом и Флорида стали ревновать его к ней. Амадур отправился на войну, а его жена осталась с Флоридой, которая обещала не разлучаться с ней. Амадур попал в плен, где единственной его отрадой были письма Флориды. Мать решила выдать Флориду за герцога Кардонского, и Флорида покорно вышла замуж за нелюбимого. Сын Энрике Арагонского умер, и Флорида была очень несчастна. Возвратившись из плена, Амадур поселился в доме герцога Кардонского, но вскоре Авантурада умерла, и Амадуру стало неловко там жить. С горя он заболел, и Флорида пришла его навестить. Решив, что многолетняя верность заслуживает награды, Амадур попытался овладеть Флоридой, но это ему не удалось. Добродетельная Флорида, оскорблённая посягательством Амадура на её честь, разочаровалась в нем и не пожелала его больше видеть. Амадур уехал, но не мог смириться с мыслью, что никогда больше не увидит Флориду. Он попытался привлечь на свою сторону её мать, графиню Арандскую, которая к нему благоволила.

Амадур вновь отправился на войну и совершил немало подвигов. Года через три он предпринял ещё одну попытку завоевать Флориду – приехал к графине Арандской, у которой она в это время гостила, но Флорида вновь отвергла его. Пользуясь благородством Флориды, не рассказывавшей матери о недостойном поведении Амадура, он поссорил мать с дочерью, и графиня Арандская целых семь лет не разговаривала с Флоридой. Началась война Гренады с Испанией. Муж Флориды, её брат и Амадур храбро сражались с врагами и погибли славной смертью. Похоронив мужа, Флорида постриглась в монахини, «избрав себе в супруги того, кто спас ее от чрезмерно страстной любви Амадура и от тоски, которая не покидала её в замужестве».

Новелла тридцать третья. Графу Карлу Ангулемскому доложили, что в одной из деревень около Коньяка живёт очень благочестивая девушка, которая, как ни странно, забеременела. Она уверяла всех, что никогда не знала мужчины и не может понять, как это произошло. По её словам, сотворить это мог только святой дух. Люди верили ей и почитали её как святую. Священником в этом приходе был ее брат, человек суровый и немолодой, который после этого случая стал держать сестру взаперти. Граф заподозрил, что здесь кроется какой-то обман, и велел капеллану и судейскому чиновнику произвести расследование. По их указанию священник после мессы во всеуслышание спросил у сестры, как она могла забеременеть и в то же время остаться девственницей. Она ответила, что не знает, и поклялась под страхом вечного проклятия, что ни один мужчина не приближался к ней ближе, чем её брат. Все поверили ей и успокоились, но когда капеллан и судейский чиновник доложили об этом графу, он, поразмыслив, предположил, что брат и есть её соблазнитель, ведь «Христос уже приходил к нам на землю и ждать второго Христа мы не должны». Когда священника посадили в тюрьму, он во всем сознался, и после того как его сестра разрешилась от бремени, их обоих сожгли на костре.

Новелла сорок пятая. Обойщик из Тура очень любил свою жену, но это не мешало ему ухаживать и за другими женщинами. И вот он пленился служанкой, однако, чтобы жена не догадалась об этом, нередко вслух бранил девушку за лень. Перед Днём избиения младенцев он сказал жене, что необходимо проучить ленивицу, но, поскольку жена его слишком слаба и жалостлива, он берётся сам выпороть служанку. Жена не возражала, и муж купил розги и смочил их в рассоле. Когда настал День избиения младенцев, обойщик встал пораньше, поднялся к служанке и действительно устроил ей «избиение», но вовсе не такое, о каком помышляла жена. Потом он спустился к жене и сказал ей, что негодница долго будет помнить, как он её проучил. Служанка пожаловалась хозяйке, что её муж нехорошо с ней поступил, но жена обойщика думала, что служанка имеет в виду порку, и сказала, что обойщик сделал это с её ведома и согласия. Служанка, видя, что хозяйка одобряет поведение мужа, решила, что, видно, это не такой уж грех, раз делается по наущению той, кого она считала образцом добродетели. Она не стала более противиться домогательствам хозяина и уже не плакала после «избиения младенцев». И вот однажды зимой обойщик вывел утром служанку в сад в одной рубашке и стал заниматься с ней любовью. Соседка увидела их в окно и решила обо всем рассказать обманутой жене. Но обойщик вовремя заметил, что соседка наблюдает за ними, и решил перехитрить её. Он вошёл в дом, разбудил жену и вывел её в сад в одной рубашке, как перед этим выводил служанку. Всласть позабавившись с женой прямо на снегу, он вернулся в дом и уснул. Утром в церкви соседка рассказала жене обойщика, какую сцену она наблюдала из окна, и посоветовала уволить бесстыжую служанку. В ответ жена обойщика стала уверять её, что это она, а не служанка забавлялась с мужем в саду: мужей ведь надо ублажать – вот она и не стала отказывать мужу в такой невинной просьбе. Дома жена обойщика передала мужу весь свой разговор с соседкой и, ни на минуту не заподозрив мужа в измене, продолжала жить с ним в мире и согласии.

Новелла шестьдесят вторая. Одна дама хотела развлечь другую занятной историей и стала рассказывать своё собственное любовное приключение, делая вид, что речь идёт не о ней, а о некой незнакомой даме. Она рассказала, как один молодой дворянин влюбился в жену своего соседа и несколько лет добивался её взаимности, но безуспешно, ибо, хотя сосед его был стар, а его жена молода, она была добродетельна и хранила верность мужу. Отчаявшись склонить молодую женщину к измене, дворянин решил овладеть ею силой. Однажды, когда муж дамы был в отлучке, он проник к ней в дом на рассвете и кинулся к ней на кровать одетый, не сняв даже сапог со шпорами. Проснувшись, дама страшно перепугалась, но, как ни старалась его образумить, он ничего не хотел слушать и овладел ею силой, пригрозив, что если она кому-нибудь об этом расскажет, то он объявит во всеуслышание, что она сама за ним посылала. Дама была в таком страхе, что не посмела даже звать на помощь. Через некоторое время, услышав, что идут служанки, молодой человек вскочил с постели, чтобы спастись бегством, но впопыхах зацепился шпорой за одеяло и стащил его на пол, оставив даму лежать совершенно обнажённой. И хотя рассказчица говорила якобы о другой даме, она не удержалась и воскликнула: «Вы не поверите, как я удивилась, когда увидала, что лежу совсем голая». Слушательница расхохоталась и сказала: «Ну, как вижу, вы умеете рассказывать занимательные истории!» Незадачливая рассказчица пыталась было оправдаться и защитить свою честь, но чести этой уже не было и в помине.

Новелла семьдесят первая. Шорник из Амбуаза, видя, что его любимая жена при смерти, так горевал, что сердобольная служанка стала его утешать, да так успешно, что он прямо на глазах умирающей жены повалил её на кровать и стал ласкать. Не в силах вынести такое непотребство, жена шорника, которая уже два дня не могла вымолвить ни слова, вскричала: «Нет! Нет! Нет! Я ещё не умерла!» – и разразилась отчаянной бранью. Гнев прочистил ей горло, и она начала поправляться, «и ни разу с тех пор ей не пришлось упрекать мужа в том, что он её мало любит».

Это все пересказы, но предоставим наконец непосредственно слово и самой неординарной рассказчице неординарного «Гептамерона» по сюжетам, касающимся преимущественно амурных похождений двора:

«Новелла сорок девятая. Несколько французских дворян, видя, что король, их господин, пользуется расположением одной графини-иностранки, которая ему нравилась, решились заговорить с ней и, начав добиваться ее взаимности, получили от нее все, что им было нужно, но притом так, что каждый из них был уверен, что он – единственный избранник ее сердца. Когда один из них это обнаружил, они решили все вместе отомстить ей, но так как она сделала вид, что ничего не случилось и не изменила своего обращения с ними, они промолчали, и устыдить ее им так и не удалось. (Король Карл – Карл VIII; комментаторы «Гептамерона» – Леру де Лэнси и Поль Лакруа идентифицировали трех сеньоров, выведенных в новелле, по анаграммам их имен. Это были приближенные Карла VIII: Астильон – камергер короля Жак де Натийон; Вальнебон – Жермен де Боневаль, советник и камергер, убитый в битве при Чавии; Дюрасье – Жак де Женуйак, сеньор д’Асье, бывший затем командующим артиллерией французской армии. Иностранка-графиня упоминается Брантомом в «Жизнеописаниях галантных дам», но без имени. – Примеч. автора).

Карл VIII. Художник Ж. Перреаль

При дворе короля Карла – я не стану говорить какого, чтобы не задеть честь дамы, о которой я собираюсь сейчас рассказать вам и чье имя я не хочу называть, – жила графиня, происходившая из очень знатного рода, но иностранка; и, так как всякая невидаль всегда нравится людям, дама эта необычностью своих нарядов и их богатством обратила на себя внимание всех придворных. И хоть ее нельзя было назвать красавицей, в ней было много обаяния. Держала она себя очень независимо, но сдержанно и с большим достоинством и умела выбирать слова, и никто при дворе не решался приблизиться к ней, кроме самого короля, которому она очень нравилась. И, чтобы иметь возможность поговорить с нею наедине, король дал какое-то поручение мужу ее, графу, так что тот находился долгое время в отсутствии. И все это время король пользовался большим вниманием со стороны графини. Несколько придворных, узнав о том, что она выказала столько расположения их господину, осмелились, в свою очередь, заговорить с ней. И среди прочих был некий Астильон, статный красавец и человек очень решительный. Сначала графиня обошлась с ним весьма сурово и даже пригрозила, что расскажет обо всем королю, его господину, думая, что это его испугает. Но Астильон привык не бояться угроз своего сурового повелителя, не струсил он и перед ней. И он стал так настойчиво ухаживать за графиней, что она позволила ему поговорить с ней наедине и научила, как проникнуть к ней в спальню. Он во всем последовал ее совету и, для того чтобы король ни в чем его не мог заподозрить, попросил отпустить его, сказав, что ему куда-то надо поехать. И он действительно покинул двор, но в первый же день, оставив всю свою свиту, вернулся один ночью, чтобы графиня могла сдержать свое слово. Она его сдержала, и Астильон был так доволен ею, что с большой охотой просидел пять или шесть дней запертый у нее в гардеробной, откуда он никуда не выходил и кормился только той пищей, которую ему туда приносили. И после того как он отсидел там целую неделю, один из его товарищей, по имени Дюрасье, стал в свою очередь ухаживать за графиней. Она повела с ним себя так же, как и с его предшественником. Вначале она говорила с ним сурово и резко, но постепенно с каждым днем смягчалась – и, когда настало время выпустить из заточения первого узника, она сразу же водворила на его место второго. Затем та же участь постигла и третьего, которого звали Вальнебон, а вслед за ним еще двоих или троих, которых точно так же подвергали этому сладостному заточению.

Так продолжалось довольно долго, и графиня была до того хитра, что ни один из придворных ничего не знал обо всех остальных. И несмотря на то что каждый из них замечал, что другие увлечены графиней так же, как и он, каждый считал себя единственным счастливцем, обладающим всем, чего хочет. И каждый втайне подсмеивался над товарищем, считая, что от того это счастье ускользнуло. Однажды, когда все эти молодые люди собрались вместе на торжественном празднестве, где их хорошо угощали, они стали вспоминать былые удачи и неудачи, войны и тюрьмы. И тогда Вальнебон, которому не терпелось рассказать о великой удаче, выпавшей на его долю, сказал своим товарищам:

– Не знаю, в каких тюрьмах сидели вы, но у меня было одно заточение, которое так мне полюбилось, что я теперь всю жизнь буду восхвалять все другие, – и, по-моему, нет такой радости на свете, которая бы сравнялась с этим пленом.

Астильон, который был первым, кто испытал это заточение, начал догадываться, о какой тюрьме он говорит, и спросил:

– Скажи мне, Вальнебон, кто же был твоим тюремщиком или тюремщицей и кто так хорошо обходился с тобой, что заставил тебя полюбить твое заточение?

– Кто бы ни был этот тюремщик, – отвечал Вальнебон, – заточение мое было мне так приятно, что я был бы рад, если бы оно длилось еще дольше, ибо никогда со мной не обращались так ласково и нигде я не чувствовал себя счастливее.

Дюрасье, человек не особенно разговорчивый, отлично понял, что речь шла о той самой тюрьме, в которой и ему, как и всем остальным, довелось побывать, и сказал Вальнебону:

– Какими же яствами тебя кормили в тюрьме, которую ты так расхваливаешь?

– Какими яствами? – переспросил Вальнебон. – Да у самого короля нет ничего вкуснее и сытнее того, что я там отведал.

– Мне хочется еще узнать, – сказал Дюрасье, – хороша ли была та работа, которую тебя заставляли делать, чтобы ты не даром там ел свой хлеб?

Вальнебон, сообразив, что тайну его разгадали, не мог удержаться, чтобы не воскликнуть:

– Бог ты мой! Да неужели же там, где я считал себя единственным избранником, у меня, оказывается, есть товарищи?

Астильон, слыша разговор о приключениях, в которых и он принимал участие, как и все остальные, сказал смеясь:

– У всех у нас один господин! С детства мы все товарищи и друзья! Поэтому раз уж мы оказались участниками общего дела, нам остается только над всем этим посмеяться. Но, чтобы удостовериться в том, что подозрения мои справедливы, позвольте мне обо всем вас расспросить и, прошу вас, говорите одну только правду, ведь если действительно со всеми нами произошло то, что я думаю, то это такая забавная история, какую и за тысячу лье не сыщешь.

Товарищи его поклялись, что будут говорить только правду, ибо скрыть ее уже было нельзя.

– Я расскажу вам, что приключилось со мной, – сказал Астильон, – а вы будете лишь говорить «да» или «нет», смотря по тому, так или не так было и с вами.

Все согласились, и тогда он начал:

– Я попросил короля отпустить меня, сказав, что мне надо поехать по делам.

– И я, и я тоже! – воскликнули его друзья.

– Отъехав на расстояние двух лье от дворца, я оставил всех моих слуг и вернулся для того, чтобы сесть в тюрьму.

– И я, и я! – закричали все.

– Неделю или больше я пребывал в заточении, – сказал Астильон, – и жил в гардеробной, где меня кормили самой укрепляющей пищей и потчевали такими яствами, каких мне раньше никогда не доводилось испробовать. Когда же те, кто меня держал, надумали меня выпустить, я почувствовал, что за это время очень ослаб.

Все подтвердили, что то же самое случилось и с ними.

– Меня посадили в тюрьму в такой-то день, – сказал Астильон.

– А меня в тот самый день, когда выпустили тебя, и держали до такого-то дня.

Вальнебон вышел из себя и стал ругаться и кричать:

– Черт возьми, выходит, что я был третьим по счету, а я-то был уверен, что я первый и единственный: меня посадили в такой-то день, отпустили в такой-то.

Остальные трое сидевшие за столом поклялись, что то же самое потом случилось и с ними.

– Ну, раз это так, – сказал Астильон, – я скажу вам, кто такая наша тюремщица; она замужем, и муж ее сейчас в далеких краях.

– Да, конечно, это она, – ответили все.

– Тогда, чтобы больше не ломать себе голову, – сказал Астильон, – раз я был первым, я первый и назову ее имя: это графиня, которая так неприступна, что, когда я завладел ее расположением, мне показалось, что я одержал победу над Цезарем.

– Черт бы побрал негодницу, которая заставила нас положить столько сил на одно и то же дело и радоваться мнимой победе над нею! – воскликнул один из его товарищей. – Свет еще не видел такого коварства, ведь пока один из нас находился в убежище, она уже готовила себе другого, чтобы даже на день не лишить себя приятного времяпрепровождения. Я готов пойти на смерть, только бы не оставить ее безнаказанной!

И приятели стали советоваться друг с другом, как лучше было бы ее проучить, ибо все сошлись на том, что должны это сделать.

– По-моему, – сказал один из них, – мы должны обо всем рассказать господину нашему, королю, который почитает ее настоящей богиней.

– Нет, этого мы делать не станем, – возразил Астильон, – у нас и без того достаточно средств, чтобы ей отомстить. Давайте лучше завтра, когда она пойдет слушать мессу, встретим ее все вместе, и пусть у каждого из нас на шее будет железная цепь. И когда она войдет в церковь, мы все поклонимся ей, как подобает.

Вся компания одобрила это предложение, и каждый из друзей достал себе по цепи. Наутро они явились одетые во все черное, и вокруг шеи каждого, наподобие ожерелья, была намотана железная цепь. И они стали дожидаться графини, которая должна была прийти в церковь. Едва только она их увидела, как принялась смеяться и сказала:

– Куда это собрались идти эти несчастные?

– Госпожа наша, – ответил Астильон, – мы пришли, чтобы сопровождать вас, ибо все мы – бедные рабы, мы – узники, которые призваны служить вам.

Графиня сделала вид, что не поняла его слов, и сказала:

– Я вовсе не считаю вас своими узниками и не думаю, что вы служите мне больше, чем остальные.

Вальнебон вышел вперед и сказал:

– Если мы столько времени могли есть ваш хлеб, мы были бы неблагодарными, если бы не захотели теперь послужить вам.

Графиня притворилась, что не понимает, о чем он говорит, и хотела удивить их своим равнодушием. Но они так убедительно говорили, что она сообразила, что тайна ее раскрыта. Однако она сразу же нашла средство обмануть их, ибо, несмотря на то, что потеряла и честь и совесть, она не хотела, чтобы на ее голову лег позор, которым они собирались ее заклеймить. И так как наслаждение было для нее превыше всякой чести, она нисколько не смутилась и не переменилась в лице; молодые люди были так этим поражены, что ушли ни с чем, оставив при себе все то, чем они хотели ее устыдить.

Благородные дамы, если вы не считаете, что в этой истории достаточно хорошо рассказано о женщинах столь же порочных, как и мужчины, я попытаюсь припомнить еще и другие, чтобы вам их потом рассказать. Однако мне кажется, что вам довольно и этой, чтобы увидеть, что женщина, потерявшая стыд, может причинить во сто раз больше зла, чем мужчина.

Слушая этот рассказ, все женщины до одной крестились. Им казалось, что они видят перед собою всех дьяволов.

– Благородные дамы, – сказала Уазиль, – исполнимся все смирения, слушая эту страшную повесть, – ведь женщина, которую оставил Господь, становится сама похожей на того, с кем она соединилась. Если в приближающихся к Господу присутствует дух Божий, противоположное происходит с теми, кто приближается к врагу рода человеческого. И самым настоящим скотом становится человек, которого покинул Господь.

– Какова бы ни была эта несчастная, – сказала Эннасюита, – не заслуживают похвалы и те, кто хвастает своим заточением.

– Я считаю, – ответила Лонгарина, – что мужчине так же трудно скрывать свое счастье, как его добиваться, ибо как ни один охотник не откажет себе в удовольствии, завидев добычу, трубить в рог, так нет и такого любовника, которому бы не хотелось похвастать своей победой.

– Окажись я даже перед лицом всех инквизиторов церкви, вместе взятых, – воскликнул Симонто, – я почту такое утверждение за ересь, ибо скрытных мужчин на свете больше, нежели скрытных женщин. И я знаю немало таких, которые готовы были бы отказаться от всех радостей любви, если бы знали, что им не избежать огласки. Потому-то наша церковь, как подобает любящей матери, заботится о том, чтобы исповедниками были только мужчины, – женщины ведь неспособны хранить тайну.

– Это вовсе не потому, – сказала Уазиль, – просто женщинам до того ненавистен всякий порок, что они никогда бы не дали так легко отпущения грехов, как мужчины, и, налагая епитимьи, были бы чересчур суровы.

– Если бы женщины, исповедуя, были так же жестоки, как они жестоки в своих речах, – сказал Дагусен, – они бы всех грешников довели до отчаяния, вместо того чтобы помочь им спастись. Церковь все это хорошо предвидела. Но это не значит, что я хочу оправдывать этих сеньоров, которые так хвастали своим заточением, ибо не к чести мужчины хулить и позорить женщину.

– Раз участь их была одинакова, – сказал Иркан, – то, по-моему, они правильно поступали, утешая друг друга.

– Но как раз во имя собственной чести им и не следовало посвящать в свою тайну другого, – возразил Жебюрон. – Ибо книги Круглого стола учат нас, что рыцарю сильному победа над слабым никогда не приносит чести.

– Удивительно, – сказала Лонгарина, – как эта несчастная, когда увидела всех своих узников вместе, не умерла от стыда.

– Людям, которые потеряли стыд, – сказала Уазиль, – стоит большого труда его вернуть. Это удается только тем, которых забыть его заставила большая любовь. И мне пришлось видеть, что многие из таких возвращались на прежний путь.

– Должно быть, возвращались как раз те, кому было откуда возвращаться, – сказал Иркан, – не так-то легко найти женщин, способных сильно любить.

– Я с вами не согласна, – сказала Лонгарина. – Я убеждена, что есть женщины, которые любят до самой могилы.

– Мне так хочется послушать ваш рассказ, – сказал Иркан, – что я передаю вам слово, дабы вы убедили меня, что женщины способны на такую любовь, какой, по-моему, у них никогда не встретить.

– Когда вы его услышите, – сказала Лонгарина, – вы мне поверите и согласитесь, что нет чувства более сильного, чем любовь. Но так же, как любовь заставляет совершать почти невозможное, чтобы обрести в этой жизни радость, – так, больше чем какое-либо другое чувство, она способна привести в отчаяние любого мужчину и любую женщину, которые теряют надежду на исполнение своих желаний, и вы это увидите из моего рассказа…

День шестой

В шестой день идут разговоры о том, как мужчины обманывают женщин, женщины – мужчин и женщины – женщин, к чему их побуждают скупость и коварство или жажда мести.

Вступление

Утром госпожа Уазиль раньше, чем обычно, вышла в трапезную, чтобы подготовиться к чтению Священного Писания, но остальным так хотелось поскорее ее услышать, что, узнав об этом, они поспешили одеться и не заставили ее долго себя ждать. Она же, видя такое рвение, прочла им Послание апостола Иоанна, посвященное любви, потому что перед этим она читала и разъясняла им Послание апостола Павла к римлянам. Слова его так понравились всей компании, что, хотя чтение и отняло у них лишних полчаса, им показалось, что не прошло и четверти часа. После этого все пошли слушать утреннюю мессу, и каждый устремил свои помыслы к Духу Святому, дабы набраться сил для этого дня и увлечь своих друзей занимательною беседой. Пообедав и отдохнув немного, все вернулись к своему привычному времяпрепровождению. И госпожа Уазиль спросила тогда, кто начнет этот день.

– Я предоставляю слово госпоже Уазиль, – отвечала Лонгарина. – Она так замечательно читала нам утром, что не может быть, чтобы она не рассказала нам какую-нибудь историю, которая явится достойным завершением того, что она начала.

– Мне жаль, что сейчас я не могу рассказать вам ничего столь же полезного для вас, как прочитанное утром, – сказала Уазиль, – но тем не менее мораль моего рассказа находится в согласии с Писанием, где говорится: «Не полагайтесь ни на князей мира, ни на сынов человеческих, ибо они не принесут вам спасения». И для того, чтобы, не имея в глазах примера, взятого из жизни, вы не позабыли об этой истине, расскажу вам одну правдивую историю, память о которой совсем еще свежа, так что даже на глазах у тех, кто был очевидцем этого грустного происшествия, еще не успели высохнуть слезы.

Новелла пятьдесят первая

Невзирая на обещание, данное жене, герцог Урбинский приказывает повесить одну из девушек, служивших при его дворе, с помощью которой его сын (которого он не хотел женить на девушке бедной) передавал записки своей возлюбленной (герцог Урбинский – Франческо-Мариа делла Ровере, племянник папы Юлия II, прозванный Римским префектом, так как одно время он командовал папскими войсками; его жена – Элеонора-Ипполита Гонзаго, сестра герцога Мантуанского; их сын – Гвидобальдо делла Ровере, впоследствии также герцог Урбинский. – Примеч. автора).

У герцога Урбинского, папского префекта, женатого на сестре первого герцога Мантуанского, был сын лет восемнадцати-двадцати, который влюбился в девушку из хорошей и благородной семьи, сестру аббата Фарса. И, так как обычаи страны не позволяли ему поговорить с нею на свободе, как ему бы хотелось, он воспользовался услугами одного дворянина, находившегося у него на службе, – который был влюблен в девушку из свиты его матери, очень красивую и порядочную, – и через нее стал передавать своей возлюбленной нежные письма. Бедная девушка не видела в этом ничего дурного, она была только рада, что может оказать ему услугу, считая, что, будучи человеком честным и благородным, сын герцога не станет передавать ничего такого, что могло бы ей повредить. Герцог же, заботившийся больше о благе своей семьи, нежели о счастье влюбленных, очень опасался, что любовная связь сына в конце концов принудит его жениться на сестре аббата, и стал за ними следить. И ему донесли, что девушка герцогини замешана в этом деле и что именно она передавала письма, которые его сын писал к той, кого любил больше всего на свете. Герцога это так взбесило, что он решил ее наказать. А так как скрывать свою ярость он не умел, девушку успели предупредить, и она, зная, что коварство герцога весьма велико, а совести у него совсем нет, не на шутку перепугалась И она пришла к герцогине, моля отпустить ее, чтобы она могла скрыться, пока гнев герцога не успокоится, и побыть это время в каком-нибудь надежном месте, где ему не удалось бы ее найти. Но герцогиня сказала, что, прежде чем отпустить ее, она попытается узнать, что собирается делать ее муж. Вскоре же, однако, она услыхала, сколь злобен был замысел герцога, – и, хорошо зная его нрав, не только отпустила девушку, но даже сама посоветовала ей отправиться в монастырь и оставаться там до тех пор, пока гроза не стихнет; та так и сделала и уехала, стараясь, чтобы об отъезде ее никто не узнал. Герцогу, однако, удалось проведать, что та, которая вызвала его гнев, успела скрыться. Изобразив на своем лице притворную радость, он спросил у жены, куда она исчезла. Жена его, решив, что он и так уже все знает, рассказала ему всю правду. Тогда герцог сделал вид, что не собирается причинять девушке никакого зла, и попросил жену устроить так, чтобы она вернулась, дабы вокруг ее отъезда не поднялась дурная молва. Герцогиня ответила, что раз уж с несчастной приключилась такая беда, что она попала в его немилость, было бы все же лучше, чтобы какое-то время она не попадалась ему на глаза. Но герцог не захотел ничего слушать и приказал жене во что бы то ни стало вернуть беглянку. Герцогиня тотчас же объявила беглянке волю герцога, но та ни за что не хотела вернуться и, хорошо зная, что герцог не так легко прощает обиды и что с его стороны это только притворство, попросила госпожу свою не брать ее из монастыря. Но та стала уверять, что герцог не сделает ей ничего худого, и поклялась в этом своей жизнью и честью. Девушка, которая хорошо понимала, что герцогиня любит ее и не станет ни с того ни с сего ее обманывать, поверила ее обещаниям, считая, что герцог не осмелится совершить ничего такого, что могло бы задеть честь его жены. И вместе со своей госпожой она вернулась во дворец. Но едва только герцог узнал о ее возвращении, он тут же явился в комнату жены.

«Ах, так значит она здесь!» – воскликнул он, увидя девушку, – и, обернувшись к своей свите, велел тотчас же схватить ее и отвести в тюрьму. Тогда несчастная герцогиня, которая сама уговорила девушку покинуть надежное убежище, клятвенно обещав ей, что с ней ничего не случится, кинулась перед мужем на колени и в отчаянии стала молить его во имя любви к ней и ко всему их дому не учинять жестокой расправы. Она сказала, что привезла ее домой из места, где она была в безопасности, только для того, чтобы не ослушаться его приказания. Но никакие мольбы и никакие доводы не в силах были смягчить сердце герцога и заставить его отказаться от мысли о мести. Ничего не ответив жене, он сразу же ушел и тут же, презрев всякую справедливость, забыв Бога и честь дома своего, велел повесить несчастную. У меня нет слов, чтобы рассказать вам, в каком отчаянии была герцогиня, – да и как иначе могла себя чувствовать женщина благородная и с добрым сердцем, видя, как по ее вине погибла та, которую она хотела спасти? А что же сказать о безысходном горе несчастного дворянина, который любил эту девушку! Стараясь сделать все, что мог, для того чтобы спасти ей жизнь, он предложил отдать за нее свою. Но сердце герцога не знало жалости: он хотел только одного – отомстить тем, кого ненавидел. Так и была повешена эта невинная девушка по приказу жестокого герцога, поправшего все законы чести, к великой скорби всех, кто ее знал.

Вот, благородные дамы, к чему приводит злонамеренность, соединенная с властью.

– Я слышала, – сказала Лонгарина, – что есть три порока, которым итальянцы больше всего подвержены, но я никогда бы не подумала, что мстительность и жестокость их могли зайти так далеко, что такой незначительный проступок повлек за собой столь жестокую казнь.

– Лонгарина, вы покамест назвали нам только один из трех пороков, – смеясь, воскликнул Сафредан, – но какие же есть еще?

– Если бы вы не знали, – сказала Лонгарина, – я бы непременно вам их назвала, но я уверена, что вам хорошо известны все три.

– Значит, я, по-вашему, так уж порочен? – спросил Сафредан.

– Вовсе нет, – ответила Лонгарина, – но вы так хорошо знаете, сколь отвратителен порок, что вам легче избежать его, нежели кому бы то ни было другому.

– Не удивляйтесь этой жестокости, – сказал Симонто, – тем, кто бывал в Италии, приходилось видеть страшные преступления; по сравнению с ними это сущий пустяк.

– Это верно, – сказал Жебюрон, – когда французы заняли Ривольту, там был один итальянский капитан, которого все считали добрым малым. И что же, увидев тело убитого врага, – а врагом он мог считать этого человека только потому, что тот был гвельф, а сам он гибеллин, – он вытащил из груди его сердце и, с великой поспешностью поджарив его на угольях, съел его, а когда его спросили, каково оно на вкус, сказал, что никогда не едал ничего вкуснее и лакомее этого блюда. Ему, однако, и этого было мало, – он убил беременную жену погибшего и, вытащив из чрева ее плод, разбил его об стену. После этого он насыпал в эти растерзанные тела овса и стал кормить им лошадей. Как вы думаете, мог такой человек пощадить девушку, если бы он заподозрил, что она против него что-то содеяла?

– Надо сказать, – заметила Эннасюита, – что герцог Урбинский не столько был разгневан тем, что сын его хотел жениться по влечению сердца, сколько тем, что девушка эта была бедна.

– Мне кажется, что вы не должны в этом сомневаться, – ответил Симонто, – вполне естественно, что итальянцы любят сверх меры то, что создано лишь для служения плоти.

– Еще того хуже, – сказал Иркан, – они обожествляют вещи, которые противны природе человека.

– Вот это и есть те грехи, которые я имела в виду, – сказала Лонгарина, – вы ведь хорошо знаете, что любить деньги ради них самих – это значит сотворить себе кумир.

Парламанта сказала, что апостол Павел не забыл пороков, свойственных итальянцам, говоря о людях, которые считают себя превыше всех остальных в том, что касается чести, благоразумия и ума, и которые так утверждаются в этом мнении, что не воздают Господу всего, что должны ему воздавать. И поэтому всемогущий, оскорбленный этой дерзостью людей, возомнивших себя умнее всех, делает их еще более неразумными, чем дикие звери, и своими поступками, противными человеческой природе, они только лишний раз доказывают свое безрассудство.

Лонгарина прервала ее речь, чтобы сказать, что это и есть третий грех, которому подвержены эти люди.

– Поверьте, мне было очень приятно слушать все, что вы говорили, – сказала Номерфида, – ибо если те, которые почитаются самыми умными и красноречивыми, бывают наказаны и становятся глупее, чем скоты, приходится сделать вывод, что в людях смиренных, скромных и заурядных, к каким себя отношу и я, пребывает поистине ангельская мудрость.

– Уверяю вас, что я держусь такого же мнения, – сказала Уазиль, – ибо самым невежественным оказывается тот, кто считает, что знает все.

– Я никогда не видел, – сказал Жебюрон, – ни одного насмешника, над которым бы потом не посмеялись, ни одного обманщика, которого бы не обманули, ни одного гордеца, который бы не был впоследствии унижен.

– Вы мне напомнили, – сказал Симонто, – об истории одного обмана, – и, если бы она была более пристойной, я бы охотно вам ее рассказал.

– Раз уж мы собрались здесь, чтобы говорить правду, – воскликнула Уазиль, – то, какова бы ни была эта история, я передаю слово вам, чтобы вы нам ее рассказали.

– Извольте, я готов это сделать, – сказал Симонто…

Новелла пятьдесят третья

Госпожа де Нефшатель притворством своим доводит князя де Бельоста до того, что тот подвергает ее испытанию, кончающемуся для нее позором (госпожа де Нефшатель – Жанна, дочь графа де Нефшателя и вдова герцога де Лонгвиля; Бельост – по-видимому, один из итальянских принцев, живший при дворе Франциска I. – Примеч. автора).

Однажды король Франциск Первый в сопровождении очень немногих придворных поехал в один из своих загородных замков отдохнуть от дел и поохотиться. В числе его свиты был некий князь де Бельост, который по статности, благородству, доблести и уму не знал себе равных. Женат он был на женщине не очень знатной, но так о ней заботился, как только муж может заботиться о жене, и верил ей во всем. Стоило ему влюбиться в кого-нибудь, как он тут же ей обо всем рассказывал, зная, что она хочет только того, чего хочет он, и что других желаний у нее нет. Однажды осенью сеньор этот завязал дружбу с одной вдовой по имени госпожа де Нефшатель, которая слыла красивейшею из женщин. А так как князь Бельост полюбил ее, то и жена его полюбила ее не меньше и часто посылала за ней, чтобы пригласить ее пообедать или поужинать с ними, – и, почитая ее женщиной благоразумной и порядочной, она, вместо того чтобы огорчаться, только радовалась тому, что муж ее сделал такой хороший выбор. Дружба эта длилась долго, и князь Бельост входил во все дела упомянутой госпожи де Нефшатель, как будто то были его собственные дела, и княгиня со своей стороны старалась не меньше его во всем ей помочь. Но так как вдова эта была очень хороша собой, немало вельмож и дворян добивались ее расположения, причем одним нужна была только ее любовь, иные же хотели на ней жениться, потому что она была не только красива, но также и очень богата. В числе ее кавалеров был некий молодой дворянин по имени сеньор де Шериотц, который так упорно за ней ухаживал, что и дневал и ночевал у нее в доме. Князю Бельосту это не могло нравиться, ему казалось, что человек небогатый и ничем не привлекательный не заслуживает такого приема и такого ласкового обхождения, и он часто упрекал вдову в том, что она этому не противится. Но она, будучи истой дочерью Евы, оправдывалась, говоря, что в обществе она никому не отдает предпочтения, разговаривая одинаково со всеми, и что именно благодаря этому ее дружба с ним не бросается в глаза. Но через некоторое время сеньор де Шериотц стал еще ревностнее за ней ухаживать, – не столько из-за своей любви к ней, сколько из желания непременно настоять на своем, и добился того, что она обещала ему стать его женой, прося только одного: не торопиться объявлять всем об этом браке до тех пор, пока она не выдаст замуж своих дочерей. После чего дворянин этот стал уже в любое время заходить к ней в спальню – и, кроме лакея и служанки, об этом никто ничего не знал. Князь Бельост, видя, что дворянин все чаще захаживает в дом той, которую он так любил, не вытерпел и стал упрекать свою даму.

– Мне всегда была дорога ваша честь, – сказал он, – как честь моей собственной сестры, вы знаете, сколь чисты были мои намерения и как я счастлив тем, что люблю такую скромную и добродетельную женщину, как вы. Но мысль о том, что другой человек, недостойный вас, наглостью своей может завладеть тем, о чем я не хочу вас даже просить, чтобы не перечить вашему желанию, для меня невыносима, от этого пострадала бы ваша честь. Говорю вам это, потому что вы молоды и хороши собой и до сих пор ваше доброе имя не было ничем запятнано. Сейчас же вокруг него поднимается дурная молва; ведь несмотря на то что человек этот недостаточно знатен и недостаточно богат для вас, что по положению, по уму и по манерам своим он недостоин вас, – все же вам лучше всего было бы выйти за него замуж, а не давать повода к разным толкам. Поэтому прошу вас, скажите мне, любите вы его или нет, ибо делить с ним вашу любовь я не хочу и в таком случае навсегда покину вас и не буду питать к вам тех добрых чувств, которые я доселе питал.

Бедная женщина залилась слезами, ибо дорожила дружбой князя и боялась ее лишиться. И поклялась ему, что скорее умрет, чем выйдет замуж за этого дворянина, сказав, что он до того назойлив, что она не может не пускать его к себе в дом в те часы, когда туда заходят другие.

– Ну, об этом нечего говорить, – сказал князь, – в такие часы я сам могу приходить к вам, и все видят, чем вы бываете заняты. Но мне сказали, что он является и после того, как вы уже легли спать, – вот что мне кажется странным. И знайте, что, если вы будете продолжать эту жизнь и не признаете его своим мужем, вы будете самой бесчестной из женщин.

Вдова поклялась ему, как только могла, что не считает его ни мужем, ни другом и что это просто наглец – и притом такой, каких мало.

– Ну, если он действительно так назойлив, я обещаю вам, что я вас от него избавлю.

– Как! Вы хотите его убить? – воскликнула госпожа де Нефшатель.

– Вовсе нет, – ответил князь, – но я хочу, чтобы он понял, что королевский дворец – не место, чтобы позорить дам. И, клянусь вам, если после разговора со мной он не исправится, я сам исправлю его так, что и другим будет неповадно.

Сказав это, он вышел из комнаты – и тут же, столкнувшись с шедшим ему навстречу сеньором де Шериотцем, повторил ему все, что вы только что слышали, и пригрозил, что, если он хоть раз застанет его у этой дамы в неположенные часы, он так его проучит, что тот будет помнить всю жизнь, и что дама эта слишком знатна для того, чтобы так забавляться с нею. Сеньор де Шериотц заверил его, что он бывает у вдовы только в часы приема, как и все прочие, и что если князь застанет его в другое время, то пусть он наказывает его, как найдет нужным. Несколько дней спустя сеньор этот, однако, решил, что князь уже позабыл о своем обещании, и, отправившись вечером к вдове, оставался у нее до позднего часа.

Князь сказал в этот вечер жене, что госпожа де Нефшатель простудилась и лежит больная. Тогда та попросила его пойти навестить ее и извиниться, что сама она не может прийти, так как у нее дома неотложные дела. Князь подождал, пока король лег спать, после чего пошел пожелать своей даме спокойной ночи. Но, начав подниматься по лестнице, он встретил лакея, который спускался вниз. Он спросил его, что делает его госпожа. Тот заверил его, что она уже легла и спит. Князь спустился вниз. Но он был убежден, что лакей его обманул. Посмотрев ему вслед, он увидел, что тот очень осторожно прокрался наверх. Тогда князь стал прогуливаться по двору возле дверей, чтобы посмотреть, не вернется ли лакей еще раз. И спустя четверть часа увидел, как тот снова сошел вниз и стал оглядываться по сторонам, высматривая, нет ли кого во дворе. Тогда у князя не осталось сомнений, что сеньор де Шериотц находится в спальне вдовы и, опасаясь встречи с ним, не решается оттуда выйти. И он продолжал гулять взад и вперед по двору. Он заметил, что окно спальни выходит в садик и что оно не очень высоко над землей, и ему вспомнилась пословица: «Коли через дверь не выйти, лезь через окно». Он тут же позвал своего лакея и наказал ему:

– Ступай в садик, и если только из окна будет вылезать мужчина, то, как только он опустится на землю, выхватывай шпагу, ударяй ею об стену и кричи: «Рази, рази!» – только, смотри, сам его не трогай.

Лакей пошел исполнять приказание своего господина, а князь продолжал гулять до трех часов ночи. Когда сеньору де Шериотцу сказали, что князь все еще на дворе, он действительно решил вылезти в окно и, выкинув сначала свой плащ, с помощью друзей выскочил в садик. Как только лакей князя заметил его, он сразу же стал лязгать шпагой и закричал: «Рази! Рази!»

Бедный сеньор де Шериотц до того перепугался, что, забыв про свой плащ, убежал со всех ног. Он наткнулся на стражников, охранявших замок, которые очень удивились, видя, с какой быстротой он бежит. Но он не решился им ничего сказать и только стал умолять их открыть ему ворота или пустить его к себе до утра, что им и пришлось сделать, так как ключей от ворот у них не было.

Вернувшись к себе, князь нашел жену спящей. Разбудив ее, он сказал:

– Угадайте, дорогая, который теперь час?

– С вечера, когда я легла спать, – отвечала она, – я не слыхала, чтобы часы били.

– Сейчас уже больше трех, – сказал он.

– Господи Иисусе, да где же это вы были столько времени? Боюсь, как бы теперь вы не захворали.

– Дорогая моя, – сказал князь, – я не давал спать тем, кто хочет меня обмануть, от этого я никогда не захвораю.

И он стал так хохотать, что жена попросила рассказать ей все по порядку, что он и сделал, показав ей плащ, который притащил его лакей. И, посмеявшись вдоволь над бедными влюбленными, они заснули мирным сном, в то время как двое других всю ночь провели в волнении и страхе, что их накрыли. Наутро, хорошо понимая, что ему не удастся ничего утаить от князя, сеньор де Шериотц пришел просить его, чтобы тот не разглашал его тайны и вернул ему плащ. Князь сделал вид, что ничего не знает, и принял его так вежливо, что сеньор де Шериотц был очень смущен. Но перед уходом ему пришлось услыхать нечто совсем иное: князь пригрозил ему, что, если только он придет к своей даме еще раз, он обо всем расскажет королю и ему уже больше не быть при дворе.

Судите сами, благородные дамы, не лучше ли было бы этой несчастной откровенно рассказать все тому, кто так ее любил и чтил, вместо того чтобы заставить его подвергать ее испытанию, столь для нее постыдному!

– Она знала, что, если признается ему во всем, – сказал Жебюрон, – она навсегда потеряет его расположение, а потерять его она ни за что не хотела.

– По-моему, раз уж она выбрала себе мужа по вкусу, – сказала Лонгарина, – нечего было бояться потерять дружбу других мужчин.

– Я убеждена, что если бы она решилась всем объявить о своем замужестве, – сказала Парламанта, – она была бы вполне удовлетворена любовью своего мужа. Но раз она задумала все скрывать до тех пор, пока не выдаст замуж дочерей, то, значит, ей действительно хотелось сохранить дружбу с князем, под прикрытием которой она могла продолжать свои встречи с Шериотцем.

– Дело не в этом, – сказал Сафредан, – а в том, что женщины настолько тщеславны, что удовлетвориться одним мужчиной они никогда не могут. Мне доводилось слышать, что даже самые скромные из них охотно соглашаются иметь троих: одного для почета, другого для богатства и третьего для наслаждения. Причем каждый из троих думает, что его любят больше всех. В действительности же двое первых всегда служат третьему.

– Вы говорите о женщинах, которые не умеют ни любить, ни заботиться о своей чести, – сказала Уазиль.

– Госпожа моя, – возразил Сафредан, – в их числе есть и такие, которых вы почитаете благороднейшими женщинами нашей страны.

– Поверьте, – сказал Иркан, – что женщина хитрая сумеет прожить и там, где все остальные будут умирать с голоду.

– Но когда хитрость ее разоблачена, – заметила Лонгарина, – для нее это равносильно смерти.

– Нет, это их жизнь, – сказал Симонто, – потому что таким женщинам очень льстит, когда их считают хитрее других. И, прослыв хитрыми за счет своих подруг, они привлекают этим к себе больше кавалеров, чем иные своей красотою. Ибо хитро сплетенная любовная интрига – величайшее наслаждение для мужчины.

– Вы говорите о любви порочной, – сказала Эннасюита, – когда любовь благородна, никакое притворство вообще не нужно.

– Прошу вас, – сказал Дагусен, – не забивайте себе голову такими мыслями. Чем дороже товар, тем меньше его надо выставлять напоказ. Надо ведь всегда помнить о злом умысле тех, кто обо всем судит только по внешности, которая бывает обманчивой, ибо она точно такая же у любви достойной и целомудренной, как и у всякой другой. Вот почему любовь нашу всегда приходится скрывать, – не только тогда, когда она порочна, но даже тогда, когда она добродетельна, – нельзя ведь давать повод для дурных толков тем, кто неспособен поверить, что мужчина может любить женщину чистой любовью. Им кажется, что коль скоро наслаждение имеет власть над ними, то каждый мужчина должен быть таким, как они сами. Но если бы у всех нас были чистые помыслы, не приходилось бы скрывать ни взглядов наших, ни слов, во всяком случае перед теми, кто готов скорее умереть, чем подумать что-либо дурное.

– Знаете что, Дагусен, – сказал Иркан, – это такие высокие материи, что, ручаюсь вам, ни один из нас не поймет подобных доводов и в них не уверует. Вы хотите, чтобы мы поверили тому, что люди не то ангелы, не то камни, не то сами дьяволы.

– Я хорошо знаю, что мужчины остаются мужчинами, – ответил Дагусен, – и что они подвержены всяким страстям. Но есть среди них и такие, которые предпочтут умереть, нежели заставить свою даму поступать против совести ради своей услады.

– Ну, умереть – это уже слишком, – сказал Жебюрон. – Этому я не поверю, даже если услышу такие слова из уст самого праведного монаха.

– А я вот думаю, – сказал Иркан, – что нет среди монахов ни одного, кто не хотел бы обратного. Во всяком случае, все они делают вид, что не любят винограда, когда этот виноград висит так высоко, что им до него не дотянуться.

– Но, должно быть, жена этого князя была очень довольна, – сказала Номерфида, – что муж ее узнал, каковы женщины.

– Уверяю вас, что нет, – возразила Эннасюита, – напротив, она ведь любила его, и это ее очень огорчило.

– А мне вот по душе одна женщина, которая смеялась, когда ее муж целовался со служанкой, – вставил Сафредан.

– Ну так расскажите нам о ней, – сказала Эннасюита – я уступаю вам место.

– История эта коротка, – сказал Сафредан, – но я все же расскажу вам ее, потому что мне приятнее рассмешить вас, чем утомлять длинными разговорами…

…И она прекратит дозволенные речи… Франциск умрет в 1547 г. Маргарита – через два года, в декабре 49-го, не дописав своего главного произведения, в котором она хотела изложить ровно сотню историй. Но декабрь – холодный месяц, особенно для пожилых. Незадолго до своего ухода она, гуляя в парке, замерзнет и простудится. Простуда переросла в воспаление легких. Такое и сейчас-то лечится не всегда. За четыре дня до Рождества великая рассказчица умрет, а ее истории начнут жить своей новой самостоятельной жизнью…

Они с братом проживут по тем временам достаточно долго, мало отказывая – в особенности король – себе в жизненных удовольствиях и игре остро отточенного ума. В отличие от первой жены Франциска, Клод, которой, собственно, он и был обязан короной и титулом. Если бы не жена, так и прожил бы всю жизнь скромным герцогом королевской крови.

Портрет Маргариты Ангулемской с маленькой собачкой.

Художник Ж. Клуэ

Клод Францу́зская (13 октября 1499 г. – 20 июля 1524 г.) – дочь французского короля Людовика XII и его второй жены Анны Бретонской. Она была старшим ребёнком и старшей дочерью из двоих детей пары. Девочка была названа в честь Святого Клода, к могиле которого Анна совершила паломничество в надежде родить живого ребёнка: в двух браках у королевы Анны было по меньшей мере четырнадцать беременностей, при этом только двое детей пережили младенчество – Клод и её младшая сестра Рене. Поскольку итогом домашней замятни в начале ХIV века, когда Филипп Красивый потеряет часть своих невесток, был принят Салический закон, согласно которому женщина не могла править во Франции, родители, убедившись, что своего наследника у них не будет, стали подыскивать жениха для Клод, который сможет стать королём Франции. В итоге выбор пал на Франциска, герцога Валуа, брак с которым был заключён в 1514 г. Несколькими месяцами ранее Клод унаследовала от умершей матери Бретонское герцогство, а в январе 1515 г. умер отец Клод, король Людовик, и она с Франциском взошла на французский трон.

Клод Французская.

Неизвестный художник

Все годы своего недолгого королевства она, почти вечно беременная и болезненная, не особенно красивая женщина, будет оставаться в тени своей свекрови Луизы Савойской и золовки Маргариты Ангулемской. Она родит мужу семерых детей, из которых двое умрут в юные годы, а пятеро проживут полноценную властительную жизнь. Она, познакомившись с мужем за десять лет до свадьбы, будет всегда его страстно любить и преклоняться перед настоящим рыцарем, красивым и мощным мужчиной, правда с типичным французским носом. Он же быстро устанет от нее, глядя на ее маленькую, невыразительную, прихрамывающую, чуть скрюченную фигурку (мать Клод умрет от болезни костей, и те же самые болячки будут у дочери (плюс безостановочные беременности мало кого могут украсить внешне) и напрочь забыв, кому он обязан своей яркой, полноценной жизнью, о которой вместе с матерью он грезил еще с самых юных лет.

По воспоминаниям современников, новобрачный консумирует брак с молодой женой и утром уедет развлекаться к старым пассиям. Конкретно к одной из них. Эта любовь к прекрасному полу, так же как проснувшаяся позже страсть к битвам и искусству (даже не проснувшаяся, а расцветшая, поскольку появились возможности ее удовлетворения), будут с ним всегда. Молодого короля всегда будут окружать представительницы прекрасного пола – от весьма юных, только входящих в возраст «красоты дьявола», которых он называл своими «маленькими разбойницами», до почтенных по семейному статусу и титулам замужних дам, по жизни также бывших лихими оторвами. Сплетники на ушко шептались, что их сюзерен так силен, что способен удовлетворить двух женщин несколько раз за одну ночь. Король эти сплетни знал, слушал с удовлетворением и иногда негласно поощрял подобных говорунов. Ему такие сплетни нравились.

В галантную историю дома Валуа королева Клод войдет прежде всего двумя персонами, бывшими в ее свите. Это ее фрейлина Диана де Пуатье, будущая дама сердца ее сына Генриха. И – Анна Болейн, которая, вероятнее всего, была переводчицей королевы при ее встречах с англичанами – послами островных властителей, которая повторила судьбу жен Синей Бороды. Как мы помним, самая распространенная версия гибели жен герцога Синяя Борода – их губило любопытство. Не будем спорить – это действительно присуще прекрасному полу. Но если поглубже копнуть легенду, то видно другое: женщин губило прежде всего не это, а иное обстоятельство – они нарушали предписания мужа. И, кажется, к этому времени они надоедали герцогу. Точно такова же и судьба некоторых жен английского короля Генриха VIII, по сути дела реальной Синей Бороды, весьма лихо расправлявшегося со своими женами, начиная с королевы Анны, урожденной Болейн…

По слухам – правда, никогда при этом не ссылаясь на собственный опыт, – что за секунду до казни перед глазами осужденного проходит вся его предыдущая жизнь. Спорить с этим трудно – может и проходит. Но в случае с нашей героиней было по-другому: перед казнью все свои душевные силы она направила на борьбу со страхом смерти, дабы уйти из этой грешной жизни человеком, а не визжащим от ужаса и страха смерти существом. Вспоминала же свою жизнь Анна накануне: в ночь перед казнью перед ее мысленным взором проходили чередой годы безоблачной жизни, годы ее побед, когда казалось – весь мир у твоих ног. Из темных углов на утлый огонек выходили красивые дамы и кавалеры, трубили охотничьи рога, раздавались восторженные крики толпы, доносилась музыка, кружились нарядные пары. Ей нашептывали нежные признания и покрывали безудержными поцелуями, она вновь испытывала сладкое блаженство любви. Она жила, жила… Последний раз в своей жизни, жизни, которой оставалось так немного. Нити судьбы переплетаются, порой весьма причудливо, и, бывает, одна встреча определяет всю судьбу человека. Особенно – если он сознательно идет на эту встречу и заблаговременно к ней готовится. Как это произошло при встрече Генриха VIII и Анны.

Анна де Болейн. Неизвестный художник

Дама о нем знала многое и многое ждала от первого общения – и поэтому множество вариантов прорабатывалось заблаговременно. Он же о ней, по сути, не знал ничего. Он лишь знал ее семейство. И знал весьма близко, особенно его женскую половину. Отец Анны – посол короля, а его жена и старшая дочь (соответственно – мать и старшая сестра Анны) побывали к этому времени в статусе королевских фавориток. Анна не хотела себе подобной участи – она метила более высоко: она сразу мысленно начала метить в королевы. К этому решила и готовиться. Подобному умонастроению способствовала, казалось, и сама судьба: природный шарм девушки отшлифовался при французском дворе, где Анна жила с детства и где ее отец был долгие годы послом. Ради этого она отказалась от нескольких выгодных партий – брачные предложения, даже от знатнейших (но не королевской) фамилий королевства, ее не привлекали. Она решилась на очень крупную игру и всю ставку сделала на одну карту. Этот выбор даже понудил ее бежать из страны, когда ее начали допекать с предложениями о браке, но она ни о чем не жалела. Она ждала, ибо знала ненасытность короля к хорошеньким женщинам и его, скажем так, не совсем удачную семейную жизнь. Как охотник заманивает свою жертву в заранее намеченное им место, а не мечется с сетью от одного куста к другому, так и Анна первую встречу с королем провела на своей территории.

К 1526 г., к моменту начала королевской охоты, – молодая дама, почти ровесница века, т. е. существо, умудренное жизнью, хотя и производившая впечатление неопытной невинности, могла бы спокойно появиться при дворе – ее отец к тому времени был уже королевским казначеем. Но она не захотела затеряться в блестящей толпе придворных дам, лишь ждущих знака короля, дабы осчастливить его своей страстью. Нет, она выждала момент, когда король посетит ее отца в его замке, как Генрих это делал и в отношении остальных своих придворных чинов. Замок, расположенный в графстве Кент, казалось, был предназначен для подобного рода интимно-уютной встречи, и Анна не захотела менять диспозицию первой атаки. Замок стоял в саду, окруженный рвом, – никого посторонних здесь быть не могло.

Вообще, не могло быть никого, кого бы в данный момент не захотела здесь увидеть дочь хозяина замка. А она хотела видеть лишь одного короля – поэтому они и встретились под сенью кущ наедине – король и его охотник. «О, поистине! – вскричал любвеобильный монарх, выйдя в сад и видя, как испуганная его появлением легкая фигурка метнулась к одной из башен, замыкавших сад. – Куда же вы, прелестное дитя! Я не кусаюсь!» И дитя остановилось.

Король, предвкушая романтическое свидание с юной дамой – без сомнения одной из родственниц хозяина, семейство которого, как Генрих хорошо знал, не отличалось сдержанностью чувств по отношению к его персоне, поспешил подойти поближе. И остолбенел. Юное, поначалу показавшееся наивным, лицо. И умный, насмешливый, все понимающий взгляд: «Не спешите так, Ваше Величество, я не собираюсь убегать – я слишком лояльная подданная своего короля». – «Простите, сударыня, – смешался запыхавшийся Генрих, – издалека мне показалось, что я вижу прелестного подростка. А вблизи – прелестного… но отнюдь не подростка… Дева, в расцвете лет и красоты… Кто вы и почему я вас доселе не видел?» – «Анна, дочь сэра Вильяма, хозяина здешнего замка. А не видели Вы меня, Ваше Величество, потому, что после многих тяжких обстоятельств в моей жизни я предпочитаю уединение утехам двора, предпочитаю чтение и раздумье беззаботной радости. Правда, свет не без добрых людей. К тому же я не особенно верю в бескорыстную помощь мужчины – мы ведь говорим о помощи существ именно этого пола – молодой девушке. Подспудно все время стоит вопрос о благодарности и вознаграждении. Здесь главное – не торопить женскую душу, дать созреть ростку, и тогда он расцветет так пышно, как и не думалось ожидающему. Но сие может понять лишь умный человек. К сожалению, таковой пока мне не встречался».

Дама и кавалер гуляли и болтали еще около часа – Анна решила, что для первого раза этого вполне достаточно: король и так уже был на крючке. Главное при этом – не перетягивать леску, дабы столь крупная рыбина не ушла от рыбака. За этот час Генрих многое пересмотрел в своем отношении к прекрасному полу, осознав, что в женщине его может привлекать не только тело, но и душа.

Он четко уяснил, что это самая лучшая и самая желанная для него женщина в мире. Короче, он влюбился. И долго потом делился своим восхищением со своим первейшим помощником – кардиналом Уолси. Кардинал, у которого голова шла кругом от ежеминутных изменений во внешней политике и озабоченного идеей связать браком Генриха с французским королевским домом Валуа (к этому времени и Генрих, и кардинал считали развод короля делом решенным – стране нужен был наследник, того же требовала политическая конъюнктура), в конце концов не выдержал, и когда король вновь с жаром повторил фразу: «Я видел молодую девушку с душой ангела и с умом, достойным королевской короны!», то кардинал ответил ему тонкой ядовитой улыбкой. Уолси небрежно отнесся к новой страсти короля и никогда не делал особых усилий подружиться с Анной, которой вскоре сам король пересказал этот диалог. Анна возненавидела кардинала, что послужило одной из причин его обвинения ее в государственной измене, но это в будущем. Пока же король отправился на покорение девичьего сердца. Годы и опыт брали свое – ему было лень тратить силы на долгую осаду, поэтому он сразу решил взять быка за рога: «Сударыня, в прошлый раз, как мне помнится, вы заявили, что являетесь моей полной подданной, а значит, желание короля для вас должно быть законом, или не так?» Анна побледнела. Король так никогда и не узнал, что сценарий разговора Анна промоделировала заранее, как заранее знала и свои реакции на различные повороты разговора. И тут Анна нанесла укол по всем правилам фехтовального искусства – она смело посмотрела в глаза королю: «Если они противоречат законам божеским, если они противоречат Господним заповедям, то долг любого подданного – не исполнять их, а постараться объяснить монарху всю пагубность его намерений и поступков, предостеречь его, а если потребуется, то и самой жизнью доказать его неправоту». – «Бросим схоластику – здесь вы сильны. Хотя, мне думается, что в высших сентенциях много и от софистики. Поговорим проще: вы мне нравитесь – надеюсь, вы понимаете, что это значит. Я хочу, чтобы вы были моей – такая девушка, как вы, достойна, быть подругой короля. Первым залогом – в случае вашего согласия – послужит вот это», – король протянул Анне кольцо с большим изумрудом. Анна отвела настойчиво тянущуюся руку короля: «Я полагаю, благородный король, что Ваше Величество шутите для того, чтобы меня испытать, но не имеете целью унизить себя. Чтобы освободить вас от труда делать мне впредь такие предложения, я всепокорнейше прошу Ваше Величество оставить меня в покое. Примите милостиво мой ответ из глубины души. Благороднейший государь, я повторюсь – я лучше потеряю жизнь, чем честь, которая составляет величайшее приданое для моего будущего мужа».

Король, несмотря на отказ Анны, даже был как бы вроде рад этому – значит, первое впечатление его действительно не обмануло, и это действительно необычайная девушка. И за нее стоит бороться. Что ж не вышло обычным путем – попробуем иные, вода камень точит, а ведь сердце не камень. Кардинал же, подлец, советчик, не понял душевного порыва своего короля – это ему еще зачтется. Тем временем раздалась реплика Анны, которая ради нее и разыгрывала эту драму – пока еще только в двух сценах: «Я вас не понимаю – на что вы можете надеяться. Я не могу быть вашей женой, потому что недостойна и потому что королева жива, а вашей любовницей я никогда не буду».

Сакральное слово «жена» было произнесено – теперь Генриху было о чем думать. Что он и начал делать, периодически осыпая избранницу своего сердца эпистолярными посланиями, в которых изливал свою душу, душу поэта, донжуана и короля. Страсть короля породила при дворе некое клокотание: кто-то надеялся, что король рискнет, разведясь, жениться по любви. Кто-то громогласно сомневался в этом.

Жена Генриха – королева Екатерина – удивленная и обрадованная, что нашлась придворная дама, не поспешившая прыгнуть в кровать к ее мужу, приблизила Анну к себе, не понимая, что та отказалась лишь потому, что метит выше. Королева часто приглашала Анну в свои покои, и там они занимались любимым развлечением Екатерины – сдавали карты до тех пор, пока король не выпадал на королеву. Екатерине не особенно везло, Анне же, наоборот, фартило все время. Королева добродушно говорила, не ведая, что пророчествует: «Леди Анна, король все лезет к вам в руки; но вы не похожи на других, вы хотите все или ничего». Королева была права – Анна следовала именно этому девизу.

Она хотела, подобно Цезарю, быть первой и в соответствии с этим построила свою стратегию, стратегию победы. Поначалу обескураживающая холодность, постепенно мечтающая под бременем королевского постоянства и переходящая в дружескую приязнь, пока без малейшего намека на сексуальное вознаграждение монарха за его долготерпение. Но Анна понимала, что всему есть предел, что от постоянного натяжения рвутся даже железные цепи и что если бесконечно кормить мужчину одними лишь обещаниями и требовать от него в данную минуту недостижимого, то очень легко на собственном опыте убедиться, что от любви до ненависти один шаг.

Так что на второй год знакомства, общение в котором сводилось в основном лишь к обмену письмами, подарками и редким встречам, как правило, без желаемой королем уединенности, Анна решилась. И на очередной встрече – то ли случайной, то ли подстроенной влюбленным королем – когда Генриху уже казалось, что все пойдет по накатанной дорожке и его страсть вновь наткнется на целомудренно-рассудочную сдержанность леди Анны Болейн, король с удивлением услышал в ответ на очередное свое признание в любви и о любви дамы тоже. Сделав это признание, Анна замолчала, молчал и король, впервые услышав не о невозможности воссоединения со своей любимой, а о том, что он любим: «Я люблю вас, но наша любовь может принести нам только несчастье, ибо воссоединение по закону для нас невозможно, а быть вашей наложницей никогда не позволит мне моя честь. Я не хочу идти в этом случае по стопам матери и сестры, не хочу пути многих женщин, осчастливленных вами и превращавших позднее своими взаимными сварами двор короля в подобие курятника. Я не желаю быть одной из петрушек. Я из другой породы. Нам лучше расстаться». Анна не стала сразу принуждать Генриха к клятве, она решила поначалу показать ему все преимущества последствий этой клятвы. Все было предусмотрено заранее – чистое белье в соседней комнате манило свежестью, и король, опытный ловелас, внезапно понял, что не знает, что делать со своими ставшими неловкими руками.

Он пытался сказать что-то необычное и значительное, но в горле внезапно все спеклось, и изо рта донесся вместо голоса какой-то отчаянный клекот. Генрих мог лишь смотреть. И во все глаза он смотрел и смотрел, как одна за другой падали одежды бесконечно любимой им женщины, как она естественными жестами, как будто они уже давно муж и жена, поправила волосы, откинула покрывало и легла. Король шагнул к ней, и время перестало существовать для обоих. Для него, ослепленного испепеляющей страстью, и для нее, опытной воспитанницы любострастного французского двора, бешеный темперамент которой прорвался в эти мгновения сквозь маску наивности и холодности.

Но эти опытность и чувственность влюбленный король принял за проявление истинной любви. Когда через несколько часов они разомкнули объятия, король, едва приведя себя в порядок, без напоминания, поклялся на Священном Писании взять в жены – паче он станет свободен – лишь одну женщину: леди Анну Болейн и любить ее, пока смерть не разлучит их.

Затем он ушел, поцеловав на прощанье своего ангела и умилившись, заметив на ее ресницах слезы. Это были слезы радости и торжества – Анна наконец добилась своего. Теперь дело оставалось за малым – развести мужа с женой, развести вопреки традициям, обрядам и церковным правилам. Развести вопреки Европе и папе. С этого момента Анна начала относиться к своему коронованному поклоннику более мягко – тогда, когда он умудрялся обуздывать на людях свою страсть. Во всяком случае, блюда с королевского стола, посылаемые в ее комнату, не отсылались обратно.

Так что король мог надеяться, что его преданность оценивается, в чем изредка отныне он мог убеждаться на деле: ибо отныне изредка Анна поощряла короля ночью любви помнить и держать свою клятву. Тем временем на арену истории выходит новое лицо – Томас Кранмер, поначалу доктор богословия Кембриджа, позднее – архиепископ Кентерберрийский. Именно он в дни эпидемии в Кембридже случайно встретился с приближенными короля и дал им новый поворот мыслей в деле о королевском разводе.

К этому времени бракоразводный процесс Генриха застыл в мертвой точке – он сам и его сторонники аргументировали недействительность брака тем, что Екатерина, как вдова его старшего брата, не могла быть женой Генриха, их противники утверждали, что могла. Кранмер предложил этот вопрос – может ли человек жениться на вдове брата – передать английским и европейским университетам, причем не сомневался, что те дадут нужный Генриху ответ. Таким образом, апелляция к Ватикану становилась ненужной.

Генрих почувствовал, что сие может весьма понравиться Анне, поэтому ее тотчас же известили о новом повороте событий. Кранмера же король уговорил покинуть Кембридж и заняться только разводом. Доктор богословия согласился. Его карьера началась.

Как началось и освобождение Генриха от уз брака. Как началась приближаться и мечта Анны. Как началось падение католицизма в Англии, ибо университеты сделают вывод, обратный решению папы, и король примет его, что в конце концов приведет к независимости от Рима английской церкви. Тем временем дело о разводе разрасталось и приобретало общенациональный оттенок. Папские легаты, прибывшие в качестве судей в Англию, отказались развести Генриха с Екатериной.

Встреча Генриха VIII с Анной Болейн. Художник Д. Маклайз

Король объявил о созыве парламента, намереваясь прибегнуть в этом деле к его авторитету. Уолси, противник парламента, враг Анны и недоброжелатель Екатерины, почти совсем пал. Из шкатулки Анны были украдены письма короля, которые Уолси переправил в Рим. Взбешенный король окончательно покинул Екатерину и перебрался в охотничий домик в Графтоне, куда к нему приехала Анна с отцом и мачехой. Теперь они обедали как одна семья – за одним столом. И король позволял Анне высказывать свои соображения даже по вопросам политическим. То есть все шло к благополучному воссоединению влюбленных. Дело было за малым – за официальным разрешением. Неофициально же многие признавали в Анне почти что королеву: Уолси, желая отсрочить опалу, недавно подарил ее отцу роскошный замок, и теперь здесь собирался весь богословский и поэтический цвет Лондона; двор Анны был роскошнее двора официальной – пока – королевы. Вскоре Анна уже считается всеми нареченной королевой – 14 июля 1531 г. Генрих выехал из королевского дворца в Виндзоре, запретив Екатерине следовать за собой, и именно с этого дня наиболее проницательные подданные начали отсчет царствования новой королевы.

Генрих возвел Анну в сан маркизы Пемброк 1 сентября 1532 года с правом преемничества над всеми другими маркизами. Все было ясно даже слепым. Король Испании Карл, узнав об этом, сказал папе Клименту: «Король одевает Анну Болейн как королеву и обращается с ней, как с царственной особой». Папа ответил, уже внутренне себе не веря: «Если Генрих женится на Анне Болейн, Рим уничтожит его». Шепот и шипение со всех сторон окружали новоиспеченную маркизу.

Ей во дворец монахи специально доставили книгу, в которой на одной картинке были три фигуры обозначенные буквами. «Г» стоял между двумя женщинами; «К» плакала; «А» стояла без головы. Подпись под картинкой гласила, что «А» грозит верная гибель, если она выйдет замуж за «Г». Болейн показала картинку подруге. Та с молодым накалом воскликнула: «Если бы я верила этому предсказанию, то ни за что бы не вышла за него (т. е. за «Г». – Авт.) замуж, хоть бы он был император». Маркиза Пемброк ответила подружке с уже почти усвоенными королевскими снисходительностью и высокомерием: «Я также не верю этой книге, но если бы она говорила и правду, то в надежде, что мои дети принесут счастье отечеству, я решилась иметь его мужем, какой бы то ни было ценой». Слово было произнесено, цена назначена.

25 января 1533 г. Анна Болейн втайне сочеталась браком с Генрихом VIII, королем Англии. Все последние годы в нечастые ночи любви (здесь главное, считала Анна, дозировка – с одной стороны, Генрих не должен забывать, что такое райское блаженство минут близости с ней, а, с другой, – это не должно стать обыденностью, привычкой, но оставаться всегда праздником, желанным и труднодостижимым.

По этому поводу заметим, что, привыкнув именно к такой дозировке их любовного общения, Генрих после женитьбы быстро пресытится возможностью получать доказательства любви Анны – и у него наступит похмелье. Но Анна, рассчитав, казалось, все, не учла этой возможности, за что и поплатится), когда пресыщенные страстью любовники лежали на жертвенном ложе, Анна постоянно спрашивала, ласково теребя волосы и бороду короля и нежно целуя: «Повелитель, когда же наступит время тебе сдержать свою клятву?» И неизменно слышала однозначно-категоричный ответ, с каждым годом наполняемый все большим внутренним ожесточением против тех, кто стоит на пути его счастья: «Скоро. Скоро».

Так что 25 января стал одним из самых счастливых дней в ее жизни. Вторым самым удачным днем Анна будет считать 29 мая этого же 1533 г. – в этот день Генрих официально венчал ее на царство, объявив ее новой королевой Англии. Но уже и до этого все желающие видеть и слышать знали, кто есть кто. Как знали это и до январских событий 1533 г., ибо все последние годы леди Анна чувствовала себя как королева, и это чувство передавалось весьма многим.

Она вела себя как королева, и так же относились и к ней. Но если раньше она вела себя как королева милостивая, привлекая к себе сердца щедростью и лаской, приязнью и участием, то теперь, добившись желаемого, она частично утратила контроль за своими эмоциями, и вся та желчь, которая копилась все эти годы на окружающий мир, начала на этот окружающий мир и выплескиваться.

Причем король в данном случае не стал исключением. К тому же в данный момент Анна была беременна. Беременность, как известно, еще ни одну женщину не настраивала на миролюбивый лад. Особенно первая. Таинство зарождения новой жизни, страх за ее появление, совершенно новое отношение к самой себе как носителю чего-то нового, неизъяснимого порождает почти всегда самоуглубленность молодой женщины в свой внутренний мир, неадекватность реакций на внешние явления. И, разумеется, мужья, терпящие все это от своих избранниц, терпят это без особого восторга.

Особенно когда этот муж – король. Естественно, сдержав клятву, данную много лет назад, он ждал проявлений бурной благодарности и нерассуждающего восторга. А столкнулся как бы с обратным – свое воцарение Анна восприняла как должное (ее тоже можно понять – она слишком долго этого ждала, но демонстрировать эти свои чувства было не самым умным делом – Анна забыла, а, может быть, и не поняла так до самого конца, что добиться власти – это не самое главное, главное – ее удержать, ибо для этого требуется запредельное напряжение, вытекающее из мелочной обыденности деяний), к Генриху же начала предъявлять претензии – уже не как к королю, но лишь как к мужу, забыв о том, что он королем и остался. Ей, как и любой другой на ее месте добившейся успеха, показалось, что течение времен на этом остановилось, что уже никто не сможет поколебать прочности ее положения, что-то, что удалось ей, никому не по силам.

А тем временем Генрих, быстро пресыщавшийся во всем, чего легко достигал (впрочем, этим он не отличался от подавляющего большинства людей – чем запретней плод, тем он слаще; награда без усилий почти не вызывает интерес, но скорее насмешку), затравленный усиливающейся раздражительностью Анны, лишенный из-за ее беременности даже при некотором душевном напряжении (которое он мог еще возродить в себе в память о прошлом) редких минут забвения на ее ложе, пошел естественным для обладающего властью, возможностями и здорового мужчины путем – он нашел Анне замену. Причем, как и положено загруженному государственными проблемами мужу, он искал ее не особенно долго и не особенно далеко – он просто поманил пальцем одну из фрейлин Анны.

Одну из тех, кто постоянно вертелся у него перед глазами, кто выполнял беспрекословно все капризы его супруги. Судьба улыбнулась молоденькой Дженни Сеймур, и она – в отличие от своей госпожи – упала в объятия монарха ни секунды не раздумывая, чем даже удивила уж на что привычного к скоротечным романам Генриха. Естественно, Анна почти тотчас же узнала о подобной выходке мужа – ее «доброхоты» (в основном из старой знати, которых возвышение рода Болейнов оттирало от трона), которых было при дворе предостаточно, поспешили с удовольствием проинформировать ее. И обычно умная Анна, в этот раз не поняв, что это естественная реакция на ее состояние, что сейчас самое главное для нее – это спокойное рождение наследника, который мигом отвратит Генриха от очередной наложницы, если та сама к тому времени не надоест королю, решила, чувствуя за собой правоту королевы и будущей матери и забыв, что все это преходяще, и что всем этим она владеет милостью мужа-короля, решила затеять выяснение отношений, на которое король, взвинченный до предела Анной последними месяцами и частично чувствующий свою неправоту, что заставляло его быть даже более агрессивным, пошел даже вроде как с удовольствием. Разговор начался после полудня, когда король зашел проведать жену после сытного обеда с Дженни (Анна болезненно переносила беременность и ела очень мало – так что это было еще одной причиной для Генриха устраивать себе холостяцкие трапезы).

Дженни Сеймур. Художник Г. Гольбейн Младший

Выпитое вино и горячие послеобеденные ласки новой фаворитки, которая обслужила своего повелителя, поленившегося даже вылезти из-за стола, ударили королю в голову, и он мигом отреагировал весьма резко на первые же реплики своей супруги. А затем быстро и спокойно признался: Дженни «не скрою – является моей подругой. В ее обществе я нахожу то душевное отдохновение, которого лишен в вашем. В силу чего попрошу вас накрепко запомнить – я, король Англии, делаю то, что желаю, и никто, включая и вас, не вправе указывать, что надлежит мне делать, а что – нет. Сеймур будет делить мое ложе – такова моя воля. Это сейчас. Если в дальнейшем я переменю свое решение – то переменю его сам, без ваших указок. Ваше же дело, дело королевы, родить Англии наследника и вести себя так, дабы мне, вашему королю, было хорошо. Сие значит не вмешиваться, куда вас не зовут и о чем не просят. И горе вам, если вы забудете сие или ослушаетесь оного моего повеления. Вам все понятно? Завтра к вам придет леди Сеймур, ваша фрейлина. Примите ее ласково – она должна стать вашей любимой фрейлиной – ведь она и любовница короля. Вы это сделаете?» Испуганная гневом короля, на этот раз направленным на нее, королева согласилась на все. И на следующий день Дженни Сеймур вновь приступила к своим обязанностям в покоях королевы.

Каждая из них старалась не замечать своей соперницы. Это весьма сложно, когда одна прислуживает другой, но у этих женщин это получалось почти идеально. Одна одевала и раздевала неодушевленный казалось предмет, а вторая вовсе не замечала, что за существо подает ей одежду и обувает ее. Друг для друга они не существовали. Но ни одна из них не осмеливалась нарушить королевского приказа. А внешне тем временем все шло своим чередом, и временами казалось, что череда этих событий скорее радостна, нежели печальна.

Двор Анны был великолепен – сюда по наследству от того времени ее неофициального фавора перешли поэты и музыканты, ученые, философы и богословы. Теперь к ним прибавилась высшая знать, ныне раболепием пытавшаяся загладить свое недавнее равнодушие. Она основывала школы для бедных детей, давала приданое молодым девушкам, не имеющим средств.

7 сентября 1533 г. у Анны рождается дочь, нареченная Елизаветой. Король, Анна и страна были разочарованы. Все хотели наследника престола. Анна, кроме разочарования, почувствовала и страх за то, что не угодила королю, и обиду на то, что он так небрежно отнесся к ее ребенку. А ведь дочь от Екатерины – принцессу Марию очень любил и многое ей прощал. Но, несмотря на общее разочарование, крещение новой принцессы прошло необычайно пышно – в нем были задействованы все знатнейшие роды королевства, принадлежащие к разным партиям (кто – за Екатерину, кто – за Анну, кто – против них обеих), принцы и принцессы крови, высшее духовенство. Рождение дочери было по сути одной из последних радостей Анны – роды прошли тяжело, они состарили ее, так что Генрих получил дополнительный стимул искать забвения в объятиях Дженни и других мимолетных утешительниц.

Знать усиливала свои козни, видя явную слабину в отношениях ее с Генрихом. Как бы не чувствуя этого, Анна пытается латать семейную лодку с другого края. Зная любовь Генриха к Марии и то, что он скучает по ней (Мария отказалась покинуть отстраненную от двора Екатерину), Анна едет к принцессе. В разговоре она пытается образумить строптивую девушку, действуя и в своих собственных интересах: «Обращайтесь со мной как с королевой, подчинитесь воле короля (после рождения Елизаветы Марии было предложено отказаться от своего титула и отречься от притязаний на престол. Мария отказалась. – Авт.), и я употреблю все старания, чтобы примирить вас с Его Величеством. Тогда улучшится и ваше положение». – «Сударыня, – ответила Мария оскорбительно резко, – я не знаю в этой стране другой королевы, кроме моей матери. Вы меня очень обяжете, если передадите мои слова королю». Анна, побледнев, вышла из комнаты и почти тотчас же уехала. Мария, страстно претендующая на роль мученицы, ждала мести. Но королева не мстила, и даже уговорила разозленного на дочь мужа не особенно сильно наказывать принцессу.

И даже будет в скором времени протежировать Марии в замужестве. Правда, не состоявшемся, но не по вине Анны. Ее вины уже почти ни в чем не было – одна беда. Влияние ее падало. Король неоднократно говорил при всех, в ответ на жалобы королевы о своей несчастной доле: «Вы должны довольствоваться тем, что я сделал для вас. И если бы сейчас мне предстояло жениться на вас, то я бы никогда этого не сделал». А все более усиливающаяся Сеймур открыто носила на груди портрет короля и открыто вешалась ему на шею. Кроме всего прочего, ей в строку было поставлено еще одно лыко – королева вместе со своим братом Джеймсом раскритиковали поэтические опыты короля, который пожелал, может быть подобно Нерону, успеха и на ниве искусства.

Принцесса Мария, дочь Генриха VIII и Екатерины Арагонской.

Художник Мастер Джон

Но хорошо разбиравшиеся в поэзии Болейны не пошли на поводу у коронованного честолюбия, и Генриху досталось весьма сильно. Однако одно событие разом переменило все – Анна вновь забеременела, и король, чувствуя, что здоровье покидает его и поэтому страстно мечтавший о сыне, мигом вернул ей свои любовь и приязнь. Опять ее капризы определяли все течение жизни двора и королевства. Казалось, что вновь восходит звезда Анны. Но сама королева знала – это произойдет лишь в том случае, если она родит сына. Если же снова дочь – то неизвестно, чем все это может кончиться. Тем временем в январе 1536 г. умирает королева Екатерина – и одной заботой у Анны становится меньше.

По крайней мере, теперь никто не сможет даже помыслить, что она занимает чужое место. Отныне королевское место – только ее. Подобные мысли прибавили ей сил. К ней вернулись самоуверенность, а вместе с ней и капризность. И раздражительность. Одной из жертв которых вновь стал Генрих. Но король, желая наследника, пока стискивал зубы и терпел. Терпеть, как выяснилось, королю предстояло недолго – судьба, казалось, уже отметила зловещим крылом чело королевы.

События следовали одно за другим. Первым камешком, опрокинувшим лавину, стал разговор королевы с одним из своих дальних родственников – Френком Вестоном. Молодой придворный, будучи женатым, решил, однако, пойти по стопам своего короля и начал успешно ухаживать за одной из фрейлин Анны – ее двоюродной сестрой Маджи Шельтон. Королеву это беспокоило и с той точки зрения, что Шельтон была помолвлена с одним молодым приближенным короля – Генрихом Норисом. Обо всем об этом и заговорила Анна с Вестоном, а тот неожиданно признался в любви к ней самой. Оставшись одна, все же подошла к зеркалу – неужели она, уже немолодая женщина, сейчас уже прямо скажем и не особенно красивая, да вдобавок к тому же еще и беременная, может внушать кому-то столь однозначные чувства? Жаль, король этого не понимал – взволнованный смертью Екатерины, испуганный отлучением от церкви (именно в это время была написана знаменитая папская булла, отлучавшая Англию и ее короля от католической церкви), он искал по-прежнему забвения не в объятиях Анны, а Дженни Сеймур.

Как-то раз королева неожиданно вошла в одну из комнат дворца. Там она застала короля и Дженни. Девушка сидела на коленях у Генриха, принимая и отдавая ему ласки. Увидев жену, Генрих замер в неловкой позе, а бесстыдная Сеймур поплотнее устроила руку короля на своей обнаженной груди.

Вскоре король начал усиленно муссировать разговоры, что он женился на Анне из-за того, что на него были наведены чары. Что есть-де, мол, демоны, которые имели власть влюблять людей в злых духов. И было понятно, кого король имеет в виду под злым духом.

Действительно, сильно подурневшая Анна могла сойти за жертву сговора со злыми силами, которым в обмен на трон она отдала свои молодость и красоту – так она постарела и подурнела. Она пыталась поймать короля наедине, дабы пристыдить его и потребовать прекращения распространения этих сказок. Но лучше бы она этого не делала. Король был при этой интимной встрече пьян и напуган собственными выдумками, поэтому, не желая разговаривать со своей женой, он ударил ее и вышел за дверь. Удар пришелся в грудь и, падая, Анна ударилась об пол животом. Может быть, это стало причиной, что в день похорон Екатерины – 29 января 1536 г. – она родила мертвого ребенка. Мальчика. Судьба отвернулась от нее безвозвратно, отвернулась за миг до ее торжества.

Королева выздоравливала медленно – и она сама, и ее окружение были почти уверены в трагической ее судьбе. Муж посетил ее один только раз. И Анна начала утешать его, обещая в следующий раз родить королю сына. Но ее примирительно-покорный порыв натолкнулся на холодное жестокосердие короля, уже сделавшего в душе окончательный выбор: «Я не хочу более иметь наследников от вас», – слова прозвучали грубо и по тону, и по смыслу. Это было началом конца.

И конец этот Анна приблизила сама, дав своим подругам прекрасное обвинение против себя – обвинение в государственной измене. Ибо в веселой Англии неверность жены королю было государственным преступлением. Анну – не без причин – обвинили в измене мужу с четырьмя придворными. Это были, прежде всего, Вестон и Норис – королева не забыла двойного, по сути дела, признания молодого Вестона и, оправившись от болезни, она решила отомстить королю его же оружием. Но хотя она и была образованной женщиной, она забыла мудрую латинскую пословицу: «Что позволено Юпитеру, то не позволено быку». И, свершив сей опрометчивый шаг, сама стала этим жертвенным быком, у которого был один путь – на бойню. Ибо ее глупая измена – более от ненависти к королю и его любовницам, более из чувства самоутверждения и своеобразной гордости, нежели по зову чувств или плоти, – дала в руки королю и его клевретам прекрасное оружие, которым они не замедлили воспользоваться. Дело по обвинению Анны шло чрезвычайно быстро и чрезвычайно тайно.

Слухи донеслись до публики уже тогда, когда и Анна, и ее возлюбленные уже сидели в Тауэре. Туда же Генрих приказал бросить и брата Анны – Джорджа. Король не простил ему критики своих баллад. Ныне молодого лорда Рочфорда обвиняли в кровосмесительной связи с сестрой. Королева с гневом отвергла все обвинения в своей неверности – гордость не позволила ей признать явное перед лицом своих заклятых врагов – родовитых аристократов, из которых Генрих выбрал судей своей жены. Она хотела насладиться своей последней местью – несмотря на всеобщее знание всех обстоятельств своих похождений, сейчас возложить всю ответственность перед будущим судом потомков за сегодняшнее злодеяние лишь на короля. Она стояла на этом твердо. Король предложил ей в обмен на жизнь согласиться на развод, но Анна отказалась, предпочтя смерть бесчестью: ведь в случае этого ее дочь теряла все права на престол.

Приближенные короля нашли аргументы, согласно которым брак Генриха с Анной был объявлен недействительным, но Анна этого не признала. Как не призналась и в прелюбодеянии. Ее брат и трое возлюбленных, как люди чести, видя, что королева не сознается ни в чем, также сочли молчание единственно возможным для себя. Им обещали жизнь в обмен на признание, но они предпочли умереть, но не наговаривать на женщину, которую любили и уважали. Королева из окон своей тюрьмы видела их казнь.

Казнь Анны де Болейн. Старинная гравюра

Скоро наступила и ее очередь – она была казнена 19 мая 1536 г. Все, видевшие ее в последние годы и минуты, свидетельствовали о чрезвычайной силе духа, о мужестве и гордом спокойствии, не покидавшем ее до последней минуты. Она попросила, чтобы ей разрешили самой дать сигнал к казни. И когда этот миг наступил, она сама положила голову на плаху, махнула рукой палачу и успела – до того как упал тяжелый меч – прошептать: «Господи, прими мою душу!»

Муж не присутствовал на казни – он уехал на охоту. И как только раздался выстрел, возвещавший смерть той, которую он обещал любить до самой смерти, Генрих махнул рукой: «Дело сделано! Спускайте собак, будем веселиться». В тот же день, когда тело Анны еще не остыло, Генрих женился на Дженни Сеймур.

По ту сторону пролива, у Валуа, было все не столь мрачно, но так же равнодушно. Равнодушно и французский король относился к своим женам. В частности, пока речь идет о первой – о Клод. Хотя внешне пиитет соблюдался – без перекосов, как в «веселой Англии». Внешне при ее дворе все было пристойно, да и большой двор старался, по аналогии с поведением короля, ее особо не задевать. Даже многочисленные пассии Франциска вели себя с королевой достаточно уважительно, без вседозволенности, присущей фавориткам следующих эпох. Единственной, кто систематически обижал ее, была мать короля. Воспитывавшая сына одна, посвятившая всю себя ему, она ныне теряла свое влияние над ним, почувствовавшим полную вседозволенность. Не могущая сорваться на фаворитках, которых прикрывал ее сын, она срывалась на беззащитной Клод, забывая, кому они с сыном всем обязаны.

Франциск I с супругой, Элеонорой Австрийской.

Неизвестный художник

Королева же все это несла на своих хрупких плечах. Несла и надорвалась – она умрет летом 1524 г. То ли при очередных родах, то ли из-за выкидыша, то ли от болезни костей, от которой умерла и ее мать (костный туберкулез). Некоторые считали – и Брантом писал об этом, – что муж заразил ее сифилисом, и это послужило причиной смерти. А может быть, и все вместе – невыносимой тяжестью бытия, надломив ее окончательно. Она несла-несла все в себе, и организм отказал, не выдержав нагрузки. И нравственных мук, когда не только ясно осознается, что тебя не любит муж и вся его родня, но и ты понимаешь, что все религиозные и нравственные императивы, которые ты исповедовала всю жизнь, разлетаются от понимания, что твой единственный мужчина наградил тебя по королевски – веселой и стыдной болезнью, ничуть при этом не испытывая ни стыда, ни раскаяния. Причем сифилис, т. н. неаполитанскую болезнь, он подхватил еще до свадьбы с Клод. Так что она принесла ему в приданое корону, а он – что наработал до этого. Луиза Савойская, как внимательная мать, сделала в своем дневнике запись, датированную еще 7 сентября 1512 г.: «Мой сын побывал в Амбуазе по пути в Гюйень… а за три дня до этого у него обнаружилась болезнь в интимной части тела…»

Клод была белой вороной при веселом дворе веселого монарха, и Брантом, который мало кому нашел в своих мемуарах добрых слов, написал о ней только хорошее: «Должен сказать, мадам Клод Французская была очень хорошей и очень милосердной, была мила со всеми и никогда не выказывала неудовольствия ни при дворе, ни в её доминионах. Она была глубоко любима королем Людовиком и королевой Анной, отцом и матерью, и она всегда была хорошей дочерью для них».

Король в суматохе любовных битв быстро забыл о жене. Ему даже вскоре понравился статус вдовца, когда никто не капает на мозги ни словом, ни укоряющим видом за его развлечения и похождения на благородной ниве улучшения дворянского экстерьера прекрасной Франции. Он женится лишь в 1530 г. династическим браком на Элеоноре Австрийской, вдове португальского короля Мануэла I, которая, став официальной женой, будет не слишком отвлекать короля от привычных галантных забав. Очень красивой особе, как и ее мать, как и тети, бывшие до нее женами португальского короля. Она была третьей женой Мануэла I Счастливого и старшей дочерью Филиппа I Красивого, герцога Бургундского, и Кастильской королевы Хуаны I Безумной. Среди её братьев и сестёр были императоры Священной Римской империи Карл V и Фердинанд I, королева-консорт Дании, Норвегии и Швеции Изабелла, королева-консорт Венгрии Мария и королева-консорт Португалии Екатерина. После заточения Хуаны ее отцом Фердинандом в замке Тордесильяс воспитывалась вместе со своим братом Карлом (будущим императором Священной Римской империи Карлом V) в Нидерландах, при дворе своей тетки (вдовы брата Хуаны Безумной) Маргариты Австрийской.

Король Мануэль умер в конце 1521 г. от чумы. А его вдова вступила в отношения с его сыном и преемником, своим пасынком и двоюродным братом одновременно Жуаном III, который был сыном Марии Арагонской, тети Элеоноры. Он даже хотел на ней жениться и официально просил у Карла V разрешения на этот брак. Император Священной Римской империи был категорически против этой женитьбы и отказал. Видимо, даже для того времени брак мачехи с пасынком не особенно вписывался в каноны родственных отношений – в отличие от брака кузенов. Дела, в общем-то, обычного. Так что королеве-вдове приходилось все больше искать утешения в понятливости своих фрейлин. Чем она будет развлекаться и в браке с Франциском, быстро покинувшим их общее брачное ложе.

Овдовев в 23 года, она выйдет за французского короля в 32. Некая анограмма, а иначе – девятилетняя пауза в жизни, когда так хочется любви. Поэтому она так быстро и попадет под обаяние Франциска, доставленного в Мадрид в качестве пленника после разгрома 1525 г. при Павии. В этом своем чувстве к поверженному монарху она была не одинока. Испанские дамы, наслышанные о его любовных похождениях, не остались к ним равнодушны. Им тоже захотелось прикоснуться к амурному бытию. В Валенсии его встречали восторженные женские крики и томные взгляды. В его честь устраивались спектакли с танцовщицами, весьма скупо и фривольно одетыми. Дочь-красавица герцога Инфантадо Химена воспылала к нему любовью и, когда в 1526 г. он женился во второй раз, она покинула свет и ушла в монастырь.

Элеонора Австрийская. Гравюра с картины XVI в.

Попавшая под обаяние и персоны, и шлейфа историй вокруг нее, Элеонора решила написать Луизе Савойской: «Ах, мадам, если бы только в моей власти было освободить короля…» Фраза послужила триггером большой политической шахматной партии, итогом которой стало заключение мира и договоренность о браке.

Франциска отпустили из плена, и по приезде во Францию его будет встречать мать, официальная любовница, новая креатура, подставленная его матерью для низвержения главной фаворитки, и ряд дам, просто прошедших через постель короля или готовых через нее пройти. Романтический образ Элеоноры сразу стал тускнеть. Но любовь отдельно – политика отдельно, и брак все же будет заключен спустя довольно продолжительное время – в 1530 г. Почти сразу они начнут жизнь врозь, и для королевы потянутся двадцать постылых лет. Когда при дворе будут властвовать фаворитки. Когда король будет гулять и налево, и направо. Детей у них не будет – с этим у короля благодаря первой жене уже все было хорошо. А, может быть, он уже и не смог бы повторить подобные подвиги – неаполитанская болезнь никуда не делась. Это было видно и по королеве – ее всегдашняя красота как-то быстро начала исчезать, а следы сифилиса проступили на лице. Она, как и Клод, не имела никакого влияния при французском дворе, от которого она уедет в Португалию после смерти мужа и умрет на обратной дороге оттуда от приступа астмы. Единственная ее роль была обусловлена происхождением – она служила связующим звеном между Францией и Священной Римской империей, которые то воевали, то мирились друг с другом, пытаясь стать единственным гегемоном Европы.

Но пока до этого было далеко, и король жил своей привычной жизнью. Брантом в своих мемуарах воспроизвел один из исторических анекдотов о короле: «Как-то король Франциск захотел возлечь с одной из придворных дам, в которую был влюблен. Явившись к ней, он наткнулся на ее мужа, который со шпагой в руке ожидал соперника, чтобы убить. Не растерявшись, король приставил к груди противника острие собственной шпаги и повелел ему поклясться жизнью, что никогда не причинит жене никакого зла и что если тот все же позволит себе хоть какую-то малость, то он, король, убьет его и прикажет отрубить голову; а на эту ночь послал его прочь и занял его место. И дама эта была счастлива, что нашла такого храброго защитника своего самого главного богатства, тем более что с этих пор никто, начиная с мужа, не смел ей слова сказать, и она делала все, что захочет!» Практически под каждую ночь король заказывал себе двух-трех… подруг, которым предстояло хорошенько поработать в его покоях. Бездельниц он не любил – и в переносном смысле, и в буквальном. Никто не мог ему отказать – не от страха, а от любовного магнетизма, истекавшего, казалось, из него. Он никогда не склонял женщин к отношениям силой. Ему хотелось, чтобы они добровольно падали в его объятия, и всегда считал, что высшим удовольствием в любви является момент, когда удается заставить женщину «забыть стыд». Ведь он – «король-рыцарь». Просто такая эпоха, такие нравы, такие, можно сказать, обычаи. Патриархальные, то есть такие, когда патриарху (главе рода, прайда) никто не может отказать. Но он был, хоть и рыцарь, но король, и как-то на одном из обедов в своей тесной компании он приказал, чтобы несколько дам из высшей знати присутствовали совершенно обнаженными. Правда, здесь история умалчивает – чья это была инициатива: его ли, самих ли дам или его фаворитки? И как определялись основные блюда обеда – добровольцы или по жребию? Ну, и результаты мероприятия – бытовая оргия или подведение итогов конкурса? Ведь правильно говорят – дьявол таится в деталях. О, времена! О. нравы!

И, кстати, о временах. «В те времена, – рассказывал в своем труде историк эпохи Нового времени Анри Соваль, – не иметь любовницы значило уклоняться от своих обязанностей. Король желал знать имя любовницы каждого из придворных, ходатайствовал за мужчин, еще чаще давал рекомендации дамам и делал все, чтобы парочки встречались. Но и это еще не все. Если он наталкивался где-нибудь на такую парочку, он желал знать, о чем они между собой говорят, и когда эти разговоры казались ему недостаточно учтивыми, начинал учить их обходительной беседе».

Похождения короля занимали не только двор. Страна тоже живо интересовалась своим сюзереном. А поскольку шила в мешке не утаишь и каждому рот не заткнешь, то тайной его неаполитанская болезнь не была. И даже породила одну его мифическую любовницу. А может и не мифическую? Ведь любовь короля к красивым женщинам была общеизвестна, так что могло и повезти какой-нибудь обаятельной простушке. Во всяком случае, некий врач из Юзерша Луи Гюйон опишет такой случай из бурной личной жизни венценосца: «Великий король Франциск I домогался жены одного парижского адвоката, женщины очень красивой и любезной, имя которой не хочу называть, потому что у нее остались дети. Придворные и разные сводники уверяли короля, что он может заполучить ее, используя свою королевскую власть. Долго противившийся муж, наконец, позволил жене подчиниться воле короля, а чтобы не мешать своим присутствием, сделал вид, что дней на восемь -десять уезжает по своим делам, хотя тайно остался в Париже и стал усердно посещать бордели. Там он намеревался подцепить дурную болезнь, передать ее жене, которая затем наградит ею короля. Очень быстро он нашел, что искал, и передал это жене, а та – королю. Король же одарил болезнью всех женщин, с которыми развлекался, и никогда от нее не избавился. Всю оставшуюся жизнь король был недужным, несчастным, угрюмым и нелюдимым».

Король Франциск и Ферроньера. Художник А. Менжо

Героем, пожертвовавшим собой ради мести, был адвокат Жан Ферон. А его злосчастной женой – та, которую все звали Прекрасной Фероньеркой. Она была чудо как хороша, с синими большими глазами и длинными черными волосами. И это было лишь желание врача-простолюдина посчитаться с теми, кто мог с тобой сделать все, ты же – ничего. А так, мы помним запись от 1512 г. матери Франциска – поэтому здесь, если, что и было, то ровно наоборот: от короля – к жене, а от нее – к мужу.

Впрочем, не будем об обыденном. Вернемся к высоким чувствам – и начнем разговор о Прекрасной Даме, которая стала причиной и поводом, чтобы адюльтер был признан официальным образом с приданием ему поистине королевского блеска. Речь идет о понятии «официальная любовница», которое как раз и начало свое существование с нашей воистину прелестной дамы – графини Шатобриан.

Когда начинаешь пристальней вглядываться в образ Франсуазы де Фуа, графини Шатобриан, фаворитки короля Франциска I, первой его официальной фаворитки и вообще первой, которой был присвоен этот нешуточный для королевского двора того времени титул-звание (можно сказать, она – родоначальница той системы фаворитизма, которая будет отличать Францию последующих времен – почти до самой революции), то этот образ как-то двоится и расплывается. И не поймешь, кто перед тобой: влюбленная девочка, уставшая от провинциального затворничества, жертва клана, которую предложили королю в обмен на определенные материальные блага для его членов, или авантюристка, решившая резко, одним ударом, сменить свою жизнь и судьбу. Или здесь – все вместе?

Не вызывает сомнения лишь одно – она была общепризнанной красавицей, и, по мнению многих, расхожее французское выражение la rose bretonne, «бретонская роза», обозначающее молодую женщину во всей красе, пошло гулять по земле именно с ее времени. Или конкретнее – о ней и шла речью в этом признании очарования и красоты, которыми женщины могут быть наделены на погибель или во славу противоположного пола.

Франсуаза родилась примерно в 1495 г. в семье Жана де Фуа, виконта де Лотрек, и Жанны д’Эди, графини де Комменж. По происхождению она была троюродная сестра королевы Анны Бретонской и поэтому воспитывалась при ее дворе. В 1505 г. произошла ее помолвка с Жаном де Лаваль-Монморанси, графом де Шатобриан (обвенчаны в 1509 г.), после которой она была увезена им в свой замок, где и родила еще до венчания дочь Анну (11 марта 1508 г. – 12 апреля 1521 г.). Муж был старше ее почти на десять лет, и в ее возрасте у них вряд ли могли быть общие интересы. Так что ей оставалась роль любимого цветка, который сильно оберегали и периодически любили (как показывает рождение дочери) не только платонически.

При женитьбе Франциска Клод принесла ему в приданое Бретань, завещанную ей матерью. Франциск, желая как можно больше привязать к стране и своему новому королевскому двору бретонскую знать, пригласил их знатнейших представителей к себе. Так при дворе оказался граф Шатобриан. Далее версии расходятся – по одной, он сам начал рассказывать всем о красоте своей жены, по другой – король услышал о красоте графини от других и возжелал с нею познакомиться. Если брать за основу первую версию – жене отводилась совсем уже нелицеприятная роль, но весьма характерная для тех эпох. Если вторую – здесь может речь идти об извивах Судьбы.

Вторая версия бьется еще с одной легендой тех времен – якобы граф приказал графине: если придет письмо с вызовом ее ко двору, но без его личного кольца, – не ехать. Если с кольцом – выезжать. Далее версии расходятся – одна гласит, что графиня, подкупив слуг, позаимствовала кольцо у мужа заранее, до отъезда к королю, и на голубом глазу (а глаза у нее, по отзывам современников, были действительно ярко-голубые) приехала к мужу и королю с кольцом. Из другой следует, что король, как-то прознав о договоренности, сумел вместе с письмом графа отправить реплику его именного кольца (но это прямо-таки совсем фантастика – и узнал о договоренностях, и понял, о каком кольце идет речь, и успел заказать копию, и его люди умудрились засунуть его в переписку – Станиславский при этом бы произнес свою любимую фразу). Думается, все было проще: графу сделали предложение, от которого он не смог отказаться – а подать сюда Тяпкина-Ляпкина! И все сразу завертелось по монаршьей воле. Словом, графиня скоро прибыла ко двору. Это было где-то на стыке 1516–1517 гг. Король только распробовал на вкус королевскую власть во всей ее сладости, а тут приехала – считай к нему – и бретонская роза.

Франсуаза де Фуа.

Неизвестный художник

А далее последовала настоящая испанская павана, танец придворный, ритуальный, статичный и неторопливый, по сравнению с которым менуэт – прямо-таки мазурка. Король хотел любви (для сиюминутности у него хватало дам прекрасных во всех отношениях). Поэтому начался букетно-конфетный период в королевской версии: стихи, подарки, празднества. Здесь опять намечается некое двоение образа – кто-то говорит, что графиня сначала начала просить должностей и преференций для мужа и семьи, кто-то – что это было следствием состоявшегося амура. Король сделал мужа графини командиром особой роты, её старший брат, виконт де Лотрек, стал губернатором Миланского герцогства. Два других брата – Тома, сеньор де Лекен, и Андре, сеньор де Л’Эспарр, также получили высокие должности.

Да и вообще, женское сердце – загадочный предмет, мужчинам его никогда не понять. Получая от короля все то, чего она была лишена ранее, графиня мягчала сначала душой, а – как следствие – и телом. Тут еще произошла личная трагедия короля – его не избрали императором Священной Римской империи, куда он так стремился, предпочтя ему испанского короля. И графиня пришла выразить сочувствие своему верному рыцарю. Сочувствия потребовалось много, оно постепенно нарастало крещендо, и через несколько часов король, проиграв империю, выиграл любимую женщину. Почти сразу это стало известным окружению, которые, благоразумно забывая выборы на пост императора, поздравляли своего монарха с великой победой на ниве любви. Часть из придворных мужского пола втихаря завидовали, часть двора женского пола – особенно круг королевских одалисок – получил объект для постоянной ненависти. Поскольку внимание их хозяина отныне не рассеивалось между ними, а локализировалось на одной даме, остальных отправляя на периферию восприятия. Впрочем, они напрасно волновались – спустя некоторое время для них все придет в прежнюю колею. И лишь в недоступной вершине для них будет сиять звезда официальной фаворитки, которая особо не вмешивалась в дела власти, проявляя интерес лишь к событиям, когда могли пострадать или быть обиженными ее родные. В остальном она довольствовалась эстетической стороной власти при дворе, получая удовольствие от самой атмосферы праздника, который всегда старался здесь поддерживать король. И помпезных торжеств – так графиня и ее муж присутствовали на церемонии крестин дофина Франциска 25 апреля 1519 г. в Амбуазе. Франсуаза стояла рядом с принцессами, это было знаком того, что она признана официальной королевской фавориткой (фр. La mye du roi).

Такой фавор продолжался до самого плена короля, последовавшего после неудачного противостояния с испанским королем. Короля увезли в Испанию, а его дама вернулась в замок к мужу, не желая оставаться при дворе, где ее чистой ненавистью ненавидела мать Франциска Луиза Савойская. Муж тоже принял ее без восторга, но поскольку она продолжала оставаться официальной пассией короля, то свое недовольство пока попридержал.

Франсуаза оставалась в Бретани до освобождения короля, а потом поспешила к царственному возлюбленному. Но… Луиза решила в этот раз не пускать на волю случая увлечения сына. Она не только не предупредила Шатобриан о сроках возвращения короля, она позаботилась и о том, чтобы в ее свите при встрече сына был типаж, им предпочитаемый. Это была молодая и очаровательная девица Анна де Писсле, на которую король постоянно косился с первых мгновений встречи с матерью. Та это заметила и сыто улыбнулась – эпоха Франсуазы с этого мгновения начала заканчиваться.

Когда графиня доехала до двора, она могла убедиться, как и все остальные придворные, что в сердце короля произошла смена караула. Анна, в отличие от предшественницы, долго не строила из себя избыточную добродетель и, замотивированная королевой, намеревалась получать блага не через авансовые платежи, а по факту совершения сделки. Сделок. Благо этапов таких она планировала много. Поэтому она сразу и максимально пылко ответила на чувства короля и тут же закрепила союз любви и надежд неоднократной конкретикой. Франсуаза оставалась у разбитого корыта, но решила не сдаваться, и последовала пара лет изнурительных боев, которые доводили короля до тихого остервенения. Поскольку ссор по таким поводам он не любил категорически. Но тут были обе его любимые женщины, и он старался развести их по разным углам. Король, пока они ругались, писал им обеим стихи, утешая их. Но победит в конце концов решительная язва Анна, заклевавшая более робкую и тихую Шатобриан. Да и король все же в результате выберет Анну, сделает ее официальной фавориткой, а старой пассии предложит место при дворе менее значимое, но достаточно почетное (должность фаворитки номер два). Та откажется и уедет к себе в Бретань.

Однажды король, будучи в тех местах, навестит чету Шатобриан. Старое чувство вспыхнет, и он проведет там безумные три недели на глазах шокированного мужа. Потом король и свита уедут, а в замке, по мнению многих, дело станет приближаться к трагедии. Вроде бы граф посадил супругу под домашний арест в комнате, обитой черной тканью, где она пребывала в одиночестве и раздумьях о своих грехах. По одной из версий, она через полгода вскроет себе вены, по другой – это сделают слуги по приказу графа. По третьей версии, ее смерть последует не так быстро, а через несколько лет. Но главное здесь то, что муж, убедившись, что она отныне королю неинтересна, решил наконец озаботиться своей поруганной честью. К тому же все преференции за это поругание им и семейством в целом были уже давно получены и благополучно освоены. Так что можно было подумать и о чести.

Хотя, вероятнее всего, дело и не приобрело такой жесткий контекст, поскольку официальной датой смерти графини считают 1537 г. Но поскольку она умерла в сравнительно молодом возрасте, вряд ли можно назвать ее жизнь рядом с мужем-рогоносцем легкой. А иногда до нее доносились и опосредованные чувства матери короля и его новой фаворитки. Так, графиня состояла в достаточно дружеской переписке с королем, но вдруг он начал требовать вернуть ему те драгоценности, которые он ей некогда дарил. Понятно, что за этим желанием стояли две недоброжелательницы Франсуазы, но все же требование короля пришло. Переживая еще одно предательство и очередное крушение надежд, графиня приказала расплавить все подарки короля и написала ему об этом. Король промолчал, то ли пристыженный, то ли удивленный, что так поступили вопреки его воле и с его подарками. Дружбы это не добавило. А ненависть и пренебрежение в доме не стало меньше. Единственный их с мужем ребенок, дочь, умерла давно. Больше детей не было. Как и семьи.

Графиня не понимала, зачем жить, воспоминаний больше не хватало, и она тихо угасла 42 лет от роду.

Тем временем король выдал свою новую фаворитку замуж за бедного и оттого покладистого аристократа Жана де Бросса, которому вернули владения, отобранные у его отца, а также отдали герцогства Шеврези, пожаловали герцогство Этамп. Поэтому отныне его официальной фавориткой была Анна, герцогиня д’Этамп. Она останется официальной фавориткой короля до самой его смерти в 1547 г. Но, в отличие от предшественницы, будет страстно и с удовольствием вникать в государственные дела, стараясь в них видеть и свой интерес, и интерес родни. Знавшие ее, часто называли герцогиню «белянкой белизны ослепительной», «самой красивой из ученых дам и самой ученой из красавиц». Что здесь правда, а что – комплимент, приправленный инстинктом самосохранения, сейчас судить сложно. Но то, что блондинка с утонченными чертами лица была красива – это факт. И критики не выносила – только восхищение и поклонение. Униженность тоже приветствовалась. Маргарита Ангулемская, сестра короля, писала по поводу отношений с фавориткой: «Главное – постарайтесь убедить ее в той любви, которую король Наваррский и я питаем к ней, и что, если бы можно было объяснить, как велика эта любовь, она бы согласилась, что никогда еще ни одно человеческое существо не было так любимо другим». Всем пренебрегающим подобным отношением грозило многое, но – ничего положительного. Ведь недаром, когда приехала объявленная жена короля Элеонора и должна была состояться ее коронация, то на балконе особняка, расположенного напротив собора, стояли Франциск и Анна. Стояли обнявшись, демострируя свои чувства и отношение к происходящему.

Но даже при такой плотности общения, когда даже застав свою Анну в постели с другим, король сделает вид, что это – не она сама, а ее горничная, поскольку расстаться с ней будет выше его сил, он будет находить время на иные пристрастия. Во всяком случае в истории останется имя Клод де Тури, фрейлины королевы и по совместительству фаворитки ее мужа-короля.

Замок Шамбор. Фрагмент картины П.Д. Мартена Младшего

Клод была урожденной Роган, одного из трех наиболее значительных баронских родов Бретани. Средневековым баронам де Роган приписывался девиз: «Королем быть не могу, до герцога не снисхожу, я – Роган». Ее отец Шарль де Роган был женат на дочери неаполитанского принца Сансеверино, которая принесла ему двух дочерей, Клод де Тури и Жаклин де Ротлен. Клод выйдет замуж за графа Жюльена де Клермон-Тоннер.

Недалеко от их владений король прикажет построить охотничью резиденцию – замок Шамбор, стены которого приказом Франциска I украшает герб его возлюбленной – графини Клод де Тури. Замок имел двойные винтовые лестницы – чтобы дамы, выходящие из опочивальни короля, не только не сталкивались с дамами, поднимающимися туда, но даже и не видели лиц друг друга.

Шамбор был роскошен, но мрачен. Здесь король окончательно убедится, что годы излишеств имеют свою цену и быстрее исчерпывают время твоей жизни. Он начал слабеть во всех отношениях. В пятьдесят выглядел настоящим стариком. И от тоски писал грустные стихи, не привычные для него («Подруги юных лет, куда исчезли вы…»). 31 марта 1547 г. король умрет, имея от роду 52 года. От него останется надпись на стене то ли головешкой, то ли куском упавшей с потолка штукатурки: «Любая женщина непостоянна».