Возвращаясь же к дому Валуа и его последнему представителю, невозможно не отметить и его интереса к прекрасным дамам и мужественным кавалерам. Интереса, который косвенно приведет к окончательному падению Валуа и гибели последнего носителя ее крови.

Генрих III, несмотря на быстро настигшую его импотенцию, любил много и ярко. Любил и женщин, и мужчин, не последних по своим заслугам перед сюзереном, двором и своими родами. Иногда – и перед страной. Но подняться до глобальности осмысления подобного отношения к стране, на языке которой ты говоришь и король которой тебя кормит, в те времена дано еще было не всем. Поэтому начнем с мужчин. Так называемых миньонов.

Миньоны в XV–XVI веках – это фавориты высокопоставленных лиц, прежде всего – венценосных особ и властителей отдельных земель, достаточно богатых, чтобы собрать вокруг себя лучших из лучших. Одновременно свита, охрана, временами советники и полководцы короля. Та самая лейб-компания, которая не предаст, поскольку полностью была завязана на источник своего благоденствия лично и зачастую кроваво. Участвуя в самых тайных делах своего господина, когда решался вопрос жизни и смерти. Жизни и смерти неприятелей твоего лидера, твоей или твоего вождя и господина. Верность в этом случае просто предусматривалась абсолютная – слишком многим они были обязаны королю и друг другу и слишком многое их связывало такого, что не предполагало выхода из ситуации путем ухода или перехода к новому покровителю. Только служение до конца, до смерти.

А поскольку главным в их жизни служением были прежде всего дуэли против ненужных королю или им противников, или просто из молодечества – для нужной славы и поддержания формы – то смерть к ним не медлила. Вот они, миньоны (миньон в переводе с французского означает милашка) Генриха III: прозываемый архиминьоном Жан-Луи де Ногаре де Ла Валетт, герцог д’Эпернон (1554–1642), женатый на сестре королевы Анн де Багарне, барон д’Арк, герцог де Жуайез (1561–1587), его младший брат Анри де Жуайез, граф дю Бушаж (1567–1608), Луи де Беранже, сеньор дю Га (дю Гаст или Ле Гаст), годы жизни которого – 1538–1575, Поль д’Этюэр де Коссад, граф де Сен-Мегрен (уб. 1578), Луи де Можирон (1560–1578), Жак де Леви, граф де Келюс (1554–1578), Луи де Клермон де Бюсси д’Амбуаз (1549–1579), Франсуа д’О (1535–1594), Франсуа д’Эпине, сеньор де Сен-Люк (1554–1597), Рибейрак, Сагонн, Монтиньи, Сен-Фаль, Ливаро, Грамон, Сен-Сюльпис. Те, кому король вверял себя без оглядки и которым давал все, что они хотели, и сверх этого. И которые брали во всем с него пример – по зову сердца или по чувству долга, но брали. А пример в лице короля им достался неоднозначный даже и для нашего времени, а уж для той эпохи – и подавно.

Поскольку он всегда был любимцем матери, то больше других сыновей Екатерины проводил времени на ее половине двора. Ее фрейлины играли с ним как с куклой, наряжая в женское платье, опрыскивая духами, украшая драгоценностями. С тех пор у него останется привычка, не совсем характерная для мальчиков, – одеваться в плотно облегающие камзолы, носить кольца, ожерелья, серьги, пудриться и красить губы (так, слегка, без фанатизма, как полагается это делать почтенным матронам, следящим за своим внешним видом). Параллельно с этим он, как и положено принцу, волочился за юбками и даже имел славу «самого любезного из принцев, лучше всех сложенного и самого красивого в то время». Но первое впечатление о нем всегда было сшибающим с ног. Это испытали на себе поляки, когда выбрали его своим королем и увидели своего сюзерена в чем-то невероятно пышном и обтягивающем, с несколькими серьгами в каждом ухе (как потом будут ходить заслуженные пираты), завешенного всевозможной ювелиркой, разящего парфюмом, а не водкой, порохом и запахом костра или утомленного упражнениями рыцаря. А рядом была его обоеполая свита, выглядевшая также кричаще и непривычно. Слушающая с придыханием своего лидера и кумира, рассуждавшего чересчур вольно для польского, да, наверное, и для любого еворопейского двора того времени. В общем, ренессансный десант в замшелое средневековье.

Когда после смерти брата Карла мать призовет его на французский престол, он по пути из Польши проедет через Венецию, где эти странные его черты характера, предпочтения и привычки приобретут необходимую огранку. Вплоть до кардинально-физиологического уровня. Так что во Францию приедет уже окончательно сформировавшаяся личность с оригинальным для той эпохи и того места психотипом. Он спорадически одевался в женское платье, вспоминая счастливое детство, и принял титул Величества, который современники считали женским. Небезызвестный потомок поэт Ронсар напишет одному своему другу: «Не удивляйся, Бине, если ты видишь, что наша Франция… служит теперь посмешищем для народов и королей… При дворе только и разговору, что о Его Величестве: Оно пришло, Оно ушло, Оно было, Оно будет. Не значит ли это, что королевство обабилось?» На одно из Крещений его выход удостоился упоминаний известного гугенота Агриппы Д’Обинье: «Его выщипанный подбородок, его лицо, вымазанное румянами и белилами, его напудренная голова заставляли думать, что видишь не короля, а накрашенную женщину… Радуясь новому наряду, он весь день не снимал этого чудовищного костюма, настолько соответствовавшего его любовным вкусам, что каждый в первую минуту не мог решить – видит ли он короля-женщину, или мужчину-королеву».

Миньоны были ему под стать. Несмотря на свои физические кондиции и боевой и дуэльный опыт, они также эпатировали двор и страну, ощущая себя над обыденностью. Они все больше перенимали женские аксессуары, крой платья и манерность поведения у прекрасных дам и спокойно носили все это, как свое отличие, свою избранность от прочих. И вели себя как дамы, приятные во всех отношениях – вешались друг на друга и целовались друг с другом, вешались и на короля, который этому отнюдь не противился. Как вспоминают современники, «эти очаровательные милашки носили довольно длинные волосы, которые они постоянно завивали с помощью разных приспособлений. Из-под бархатных шапочек завитые локоны ниспадали на плечи, как это обыкновенно бывает у шлюх в борделе. Им также нравились полотняные рубашки с сильно накрахмаленными гофрированными, шириной в полфута, воротниками, так что их головы казались головой Иоанна Крестителя на блюде. И вся остальная их одежда была в том же духе».

Генрих III и его миньоны. Книжная иллюстрация

Переодевание зачастую становилось самоцелью, возможностью почувствовать себя живым, когда со сменой одежды менялись и императивы поведения, и казалось, что с тобой общается совсем иной человек, чем за несколько минут до этого. «В первый день масличной недели, – как пишет один хронист, – король и брат короля отправились вместе со всеми своими миньонами и фаворитами по улицам Парижа верхом и в масках, переодетые в купцов, священников, адвокатов и во всяких других лиц; они скакали, отпустив повода, опрокидывая одних и избивая других палками и жердями, особливо тех, кто были замаскированы, как и они, потому что король в этот день один желал иметь привилегию ездить по улицам в маске». И тут же, как у Ивана Грозного, когда от пиршественных столов все, одев рясы, уходили в храм на молитвы, согласно мемуаристам, «в воскресенье 5 апреля король был в процессии первым и держал зажженную свечу в руке во время выноса даров; он пожертвовал двадцать экю, с большим благоговением присутствовал при мессе и все время перебирал свои четки из мертвых голов, которые он с некоторого времени всегда носит на поясе, выслушал всю проповедь до конца и внешне исполнял все, что подобает истово верующему католику».

Проповедники публично порицали сознательно нарушающего религиозные нормы и обряды короля: «Я был осведомлен из достоверных источников, что вчера вечером, в день их процессии, вертела усердно работали для этих добрых кающихся, и, съевши жирного каплуна, они имели еще на постный ужин телячий хрящик, бывший для них наготове. О, нечестивые лицемеры! Вы издеваетесь над Богом под вашими маскарадными платьями, а для приличия носите бич самоистязания у пояса? Не там бы вам следовало его носить, а на спине и на плечах, и тогда это было бы вам по заслугам. Нет ни одного между вами, который не заслужил бы его вполне».

Словом, ситуация накалялась, но король и его окружение жили, как на счастливом острове, вокруг которого было бушующее море. Можно этот островок благоденствия назвать и оком тайфуна, котоый еще свое возьмет в ближайшее время. Казна истощалась не только на траты самого короля, но и на его окружение – миньоны и вроде бы фаворитки, которые также присутствовали для придания статике личных отношений короля к дамам вида движения, гребли как не в себя, лишь поощряемые в этом монархом. Генрих жаловался парламенту, запретившему вводить новые налоги, должные кануть в бездну пожеланий и капризов короля: «Я это знаю, господа, что я оскорбил Бога, я наложу на себя епитимью и поставлю двор на менее широкую ногу. Там, где у меня было два каплуна, будет один. Но как вы хотите, чтобы я вернулся к покрою платьев старого времени, как же мне тогда жить?» Содомия при двре начала тесно переплетаться с лесбиянством и перехлестывать стены дворцовых комплексов, уходя в народ, который с удовольствием подражал сюзерену в слабостях. Один из хронистов напишет, что «так же, как мужчины нашли способ обходиться без женщин, женщины научились обходиться без мужчин». Чрезмерная распущенность в сфере человеческих отношений незаметно трансформировалась и в такое же отношение к Богу. Потихоньку Генрих начал привыкать к чернокнижию и сатанизму, для чего обзавелся (или был снабжен) всеми необходимыми атрибутами, включая дубленую детскую кожу с нанесенными на нее дьявольскими знаками, каббалистические написания, золотое распятие, поддерживаемое замершими во фривольных позах сатирами. Все подобные особенности этого островка бытия короля привели к тому, что в одной из сатир его двор нарекли Островом гермафродитов.

Все это кончилось, как и должно было кончиться. 23 декабря 1588 года по приказу Генриха III глава Католической лиги, конкурент короля со стороны католического фланга, герцог Гиз был убит. Католический Париж, усилиями его брата в Варфоломеевсую ночь почищенный от протестантов, восстал. Университет Сорбонны, общепризнанный центр католицизма в стране, декретом освободил французов от клятвы Генриху III – «клятвопреступнику, убийце, богохульнику, бесноватому, колдуну, расточителю государственной казны, врагу отечества (какая интересная формулировка, которую затем возьмут на вооружение деятели Великой французской революции – действительно, противоположности смыкаются, поскольку есть они змей, кусающий себя за хвост)». Город покрылся листовками, где нелицеприятно отзывались в адрес «Его Величества Гермафродита», изображения с его славным обликом мазались дерьмом, а те, кто протестовал, оказывались в Бастилии. Король бежал из Парижа. Но драма еще не завершилась, хотя все к ней было готово. И вскоре она, как и положено, состоялась. Короля зарезал монах-католик. Официальные Валуа кончились.

Убийство Генриха III. Гравюра XVI в.

Миньоны и дамы короля были безутешны. Корова, которая нужна самому, больше не приносила благо. Впереди были смутные времена.

А в такие времена лучше всего вспомнить о красивых женщинах. О тех, кто числился фаворитками ушедшего короля и к кому он испытывал симпатии.

Первой из них стала Мария Клевская. И здесь история как-то с запинкой начинает расслаиваться – то ли все же она была его метрессой (или как говорили просвещенные итальянцы тех времен – конкубиной), то ли просто платонической симпатией. Помимо высокой миссии быть первой любовью будущего короля, который хотел на ней жениться, но мать запретила, Мария Клевская, графиня де Бофор (1553–30 октября 1574) также – и первая жена второго принца Конде. Мария была младшей дочерью Франциска Клевского, герцога Неверского, и Маргариты де Бурбон, сестры Антуана де Бурбона, герцога де Вандома. То есть и Генрих Наваррский, будущий король, и ее муж принц Конде приходились ей двоюродными братьями.

Есть романтическая история о начале чувства Генриха. На одном балу Мария в соседней от залы комнате переодела рубашку после быстрого танца. Вскоре там же оказался и Генрих, который перепутал эту рубашку с полотенцем и вытер ею лицо. И сразу же, как говорит один из слишком информированных современников, он «проникся безграничной любовью к обладательнице этого благоуханного и еще хранившего тепло белья». Оставим за скобками, что принц делал в комнате, где переодевались женщины, возбужденные танцами. И как можно перепутать скомканную тряпку с чистым полотенцем – просто удовлетворимся фактом, что все именно так и было. Далее были письма, стихи, томления. А закончилось все скорой смертью Марии от родильной горячки при рождении дочери. Когда король узнает о ее смерти, он упадет в долгий обморок и потом продолжительное время будет приходить в себя, тоскуя об утрате. Он даже жену выберет похожую на Марию. Но подобие не оригинал – и брак останется бездетным. Впрочем, после него не осталось и внебрачных детей, так что род прервался окончательно.

Его женой станет Луиза Лотарингская-Водемон (30 апреля 1553 -29 января 1601), представительница Лотарингского дома, известная как «Белая королева». Она была первым ребёнком Николя Лотарингского, графа де Водемон и герцога де Меркёр, и Маргариты д’Эгмонт, представительницы знатного голландского рода Эгмонтов. Когда будет планироваться брак, доверенное лицо короля Филипп Шеверни опишет эту подготовку в своих мемуарах так: «Со слов короля я понял, что он хочет выбрать женщину своей национальности, красивую и приятную. Она нужна ему, чтобы любить её и иметь детей. Он не собирается ходить к другим, как делали его предшественники. Его сердце почти уже склонилось к Луизе де Водемон. Открыв свои чувства, король оказал мне честь и попросил поговорить с королевой и добиться её положительного ответа». Ответ был получен, брак состоялся, но принес ли он удовлетворение сторонам…

Брак по необходимости, жизнь по обязанности. Глядя на жену, Генрих периодически вспоминал, почему он не смог решить свои вопросы с Марией. А все по причине того, что, возвращаясь из Речи Посполитой, он окажется в Венеции, где – помимо всевозможных увеселений – на его жизненном пути возникла его самая роковая в жизни любовница – рыжеволосая красотка Вероника Франко. Которая приохотит его к занятиям, как с удовольствием отметит очевидец, «не очень приличным и крайне порочным, именуемым итальянской любовью, чего король никогда до этого не пробовал». Можно сказать, что добрая Вероника научила его не только давать, но и брать. А если и давать, то в переносно-прекрасном смысле этого слова-понятия. Генрих, внутренне всегда тяготевший к подобным отношениям с окружающим его сильным полом, оказался хорошим учеником. И это новое знание окончательно перевернуло его жизнь. И определило ее. И жизнь, и смерть.

Мария Клевская.

Художник Ф. Клуэ

Верооника Франко (1546–1591), куртизанка и поэтесса, была дочерью куртизанки Паолы Фракассы и Франческо Франко и сама cortigiana onesta, то есть «достойная куртизанка» или – «благочестивая» (а не «честная»), интимная подруга многих высокопоставленных людей, включая Тициана, и происходила из семьи венецианских граждан. Семья Франко входила в профессиональную касту, cittadini originari, составлявшую венецианскую правительственную бюрократию и религиозные братства. Франческо Франко был купцом и имел собственный герб.

Привыкший к эпатажу и ужасу в глазах морализаторов, Генрих, вываливая своей новой возлюбленной свои грехи и пороки, думал и ее удивить и шокировать, но наталкивался лишь на спокойную усмешку превосходства. Его грехи в глазах общества того времени могли и не быть такими в глазах потомственной венецианки (недаром, кроме слов и теории, он под ее чутким руководством скоро перейдет к практике). Венеция ведь тогда была отнюдь не тем, чем стала позднее. Один из европейских гегемонов, державший в своих руках всю средиземноморскую торговлю, на равных боровшийся с османскими султанами, она была, наверное, тогда богатейшим городом Западной Европы. Ей конкуренцию мог составить лишь Константинополь в Восточной Европе, но именно его, с помощью крестоносцев, Венеция разгромит еще четверть тысячелетия назад, и ныне, уже в руках турок, он не будет нести признаков того величия, которым обладал до своего разгрома и создания на его руинах Латинской империи, одного из самых удачных венецианских проектов. Но оттуда с Востока в город-остров придут не только богатства (эпоха Великих географических открытий только начиналась, до взлета Португалии и Испании еще были десятилетия, и поэтому венецианские богатства были безусловны), но и многие обычаи и нравы. Да и сами венецианцы и их вечные враги – генуэзцы – уже веками поставляли в гаремы богатых осман мальчиков для утех, делая на этом не меньшие деньги, чем на девушках первой свежести для тех же гаремов.

Луиза де Водемон.

Неизвестный художник

Поэтому слова-славословия в адрес короля со стороны Вероники в ее стихах – обычный метод-подход поэта, желающего получить за свое творчество высшую цену. Да, и не может смотреть на него реально она снизу вверх – на северного варвара так не будет смотреть дочь великого города, аккумулировавшего в своих руках всю торговлю внутреннего моря трех континентов и самых значимых торговых путей. На короля снизу вверх смотрит лирическая героиня Вероники, желающая получить то, что, она считает, ей обязан дать Генрих. Или же она сама, желающая получить очередную порцию изысканного удовольствия на дороге наслаждений, где она будет вести партию. Ей, даме из знатной венецианской семьи, пожившей пресной жизнью обеспеченной высокопоставленной венецианской матроны, куда ее пристроила мать, сама в свое время известная куртизанска, думающая, что она лучше знает, что хочет ее красавица-дочь. Но у Вероники в крови бурлили гены матери, и она легко променяла добропорядочное, сытое, скучное, обеспеченное существование на веселую авантюристическую жизнь привилегированной куртизанки с ее светскими приключениями, бесконечными празднествами, дорогими подарками от многочисленных обожателей и зачастую любовников (будем веселы, пока мы молоды!) и пикантные разговоры в светских и литературных кампаниях. А теперь – после всех преамбул – сонеты рыжеволосой дьяволицы-искусительницы короля в переводе Софии Пономаревой:

I.

(Come talor dal ciel sotto umil tetto…)

Генриху III Французскому, который, покидая Веронику, пожелал получить её портрет на память

II

(Prendi, re per virt; sommo e perfetto…)

Генриху III по тому же поводу

И, напоследок, о еще двух женщинах Генриха, его несомненных и полноценных фаворитках эпохи, когда он еще даже не мечтал о троне, будучи очередным сыном большого королевского семейства. «Ла Бель Шатонеф», в миру – Рене де Рье, дочь Жана де Рье, сеньора де Шатонеф, происходившего из одной из знатнейших семей Бретани, в роду которой были бретонские короли. Она родилась в 1550 г. в семье Жана де Рье, сеньора де Шатонёф, де Сурдак (1508–1563) и Беатрис де Жоншер, мадам де ла Перрьер-ан-Анжу (1516–1575). При дворе будет носить прозвище Амазонка. Фрейлина королевы-матери Екатерины Медичи, член ее известной «Летучей эскадрильи» (L’escadron volant), любимого детища королевы. То, что в будущем получит название «медовой ловушки». Королева расставит свои ловчие сети и внутри страны, и далеко за ее пределами. Сначала фрейлин будет восемь десятков, потом – две сотни «разодетых, как богини, но доступных, как простые смертные». Екатерина Медичи организовала эскадрилью из своих красивых фрейлин, которые по приказу королевы из политических целей соблазняли нужных мужчин. Шпионки, агенты влияния, а, если страна и королева потребует, то – и убийцы. Медичи научит их типично итальянским штучкам, которые так любила и семья Борджиа, главу клана которых – папу Александра – звали за эти милые пристрастия «аптекарем Сатаны». Французский писатель и историк Анри Эстьен в своей книге «Диалоги куртизанок былых времен. Прекрасные речи о жизни, деяниях и поведении Екатерины Медичи», изданной в середине XVII века, напишет: «Чаще всего с помощью девиц из своей свиты она атаковала и побеждала самых грозных противников. И за это ее прозвали «великой сводницей королевства…». Брантом, знавший некоторых из них лично и довольно близко, добавит: «Фрейлины были столь соблазнительны, что могли зажечь огонь в ком угодно, опалив своей страстью большую часть людей при дворе, а также всех, кто приближался к их огню. Никогда ни до, ни после, постель не играла на политической сцене такой важной роли…» Поэтому неудивительно, что одна из «летучего эскадрона» вызовет чувства, простимулированные по всем канонам нежной науки у Генриха, и, соответственно, удержала того от согласия на брак по договоренности с Елизаветой I Английской, о которой он даже несколько раз отозвался после этого непечатно, что оскорбило английскую королеву, которой все эти слова добрые люди с удовольствием пересказали. Но Амазонку Генрих все же бросит, влюбившись в Марию Клевскую. В конце концов все более впадающую в желчь Рене, мечты которой о браке с королем не осуществились, удалили от двора. Она первым браком выйдет замуж за флорентийца по имени Антинотти, которого зарезала кинжалом в порыве ревности (1577). Повторно вышла замуж за Филиппа Альтовити, которого Генрих сделает графом и который в 1586 г. будет убит на дуэли великим приором бастардом Генриха II Генрихом д’Ангулемом, который и сам будет смертельно ранен. Словом, умерли все. Вдова жила на юге страны в довольстве и затворничестве. А в Париже тем временем пришла иная эпоха, в которую амбициозная Амазонка будет напрочь забыта.

Вероника Франко.

Художник Я. Тинторетто

Но перед Амазонкой в свои цепкие объятия и по воле королевы, и по склонности души его пыталась заключить еще одна представительница любовной кавалерии Екатерины, Луиза де ла Беродьер, известная как Красавица Руэ (1530–1611), дочь Рене де Беродьера и Мадлен дю Фу, к моменту получения задания (или – обретения новой симпатии) уже хорошо, весело и сладко пожившая не один год. Помимо эскадрона, она была и чиновницей двора – служила почетной дамой королевы Екатерины Медичи и дамой д’Атур королевы Франции, Луизы Лотарингской, с 1575 по 1590 год. И прославилась – помимо тесной дружбы с молодым Генрихом – столь же интимными отношениями с королем Антуаном Наваррским, папой будущего Генриха IV, и имела от Антуана сына – Карла III де Бурбона (1554–1610) и с королем Карлом IX, с Мишелем де Монтень и Робером де Комбо. Она была, без сомнения, хороша, но Генрих легко расстанется с ней, как и с Амазонкой, ради Клевской. А потом дамы пойдут косяком, практически уже не имея лиц, одни лишь схожие фигуры и амбиции. Потом их начнут заменять миньоны, а затем все они лишь станут декорациями скучающего режиссера, ставящего скучную драму жизни. И так до самого конца…

Луиза де ла Беродьер.

Неизвестный художник

Дом Валуа с его кроваво-чувственным рыцарством и зарождающимся ростком Возрождения, все более пристальное внимание уделяющий себе, а не Богу, дом Валуа с его запутанно-инцестными взаимоотношениями рода и двора (что было характерно для всякой замкнутой корпоративной группы во все времена, и поэтому высказано не в укор, а просто контатируя имеющийся факт), уходил, лишаясь своих представителей с пугающим постоянством на чересчур выразительном фоне крови, золота и грязи религиозных войн, за которым уже во всю начинали выступать настоящие деньги и настоящие грязь и кровь эпохи победы Великих географических открытий, глобальных европейских войн, выбрасывающих метастазы войск на иные континенты, эпохи революции цен и зарождения того, что затем без удовольствия назовут капитализмом.

Генрих III. Художник Ж. де Кур

И видится неслучайным, что династия прервется на такой эпатажной фигуре, как Генрих, поступки которого еще будут долго с оторопью вспоминаться современниками и ближайшими потомками. С этим всем придется разбираться уже правопреемникам Валуа – Бурбонам. В компенсацию за хлопоты также желающих жить ярко, со вкусом и вкушая все цветы наслаждения и пороков, что придумало на этот счет почему-то неплохо мыслящее в этом направлении человечество.