За несколько лет до этого юноша, называвший себя Дмитрием, появился в монашеской одежде в Киеве, а оттуда отправился на Волынь в город Гощу, где некоторое время проучился в христианской школе, основанной двумя братьями панами Гойскими. Получив среднее европейское образование, молодой человек появился среди слуг князя Адама Вишневицкого. Здесь он через непродолжительное время объявил себя царевичем Дмитрием. Князь Адам Вишневицкий сомневался в верности этих фактов, несмотря на то, что этот молодой человек представлял самые различные свидетельства, подтверждающие это, но все же представил его своему брату Константину Вишневицкому, а тот в свою очередь и своему тестю сандомирскому воеводе Мнишку. Юрий Мнишек был одним из знатных польских панов, но моральная репутация его была невысока. Узнав, что молодой человек, называющий себя сыном Иоанна Грозного, увлекся его дочерью Мариной, он стал покровительствовать ему и повсюду объявлять о чудесном спасении царского сына. Вести об этом дошли до короля, и он предложил привезти названного Дмитрия в Краков, и уже в конце марта 1604 года молодой человек оказался при королевском дворе. Здесь Дмитрий оказался в окружении иезуитов, которые убедили его принять латинскую веру. В свою очередь Дмитрий обещал в случае завоевания Московского престола ввести в своем государстве католическую веру. Допустив Дмитрия к себе, Сигизмунд III назначил ему 40 тыс. злотых в год, обещал и дальше оказывать свою помощь, под условием, что Дмитрий в случае своего воцарения возвратит Польше Смоленск и Северскую землю, разрешит строить в Русской земле костелы и дозволит иезуитам открывать свои учреждения. Дмитрий также должен был содействовать получению польским королем шведской короны и будущему воссоединению Московского государства с Польским королевством. Мнишеку Дмитрий обещал вскоре после своего воцарения жениться на его Марине, заплатить все его долги, дать ему во владение Смоленск и Северскую землю. В качестве приданого Марины Дмитрий обещал Новгород и Псков с правом раздачи там земель польским служивым людям.

Дмитрий Самозванец у Вишневецкого. Художник Н. В. Неврев

Король тайно подстрекал своих вельмож помогать Дмитрию. Он рассчитывал, что молодой человек полностью станет орудием в его руках, однако Дмитрий пытался вести собственную политику.

В посланном письме на имя папы он не давал определенных гарантий о введении католичества в Московском государстве и лишь говорил о веротерпимости своего будущего царствования.

В своих грамотах, посланных к московскому народу и казакам, Дмитрий призвал их выступить на защиту Руси от власти узурпировавшего трон Бориса Годунова. Эти воззвания были восторженно встречены на окраинах Московского государства, и скоро на деньги Мнишека было навербовано 5-тысячное войско, состоящее из запорожцев и всякого сброда польской шляхты.

Дмитрий-самозванец. Художник Н. В. Неврев

Дмитрий выступил в поход. При движении отряды его непрерывно увеличивались, поскольку к войску присоединялось множество простого люда из разоренных голодом русских земель. Скоро у него уже набралось 15-тысячное войско.

Тула стала последней временной столицей Дмитрия перед его вступлением в Москву. Здесь он написал грамоты, извещавшие о своем прибытии, и составил форму присяги на верность себе. Из Москвы к нему уже прибыла царская кухня, множество прислуги, что позволило Дмитрию вести поистине царский образ жизни. С огромной свитой, сопровождающей его богатую карету, Дмитрий прибыл в село Коломенское, где вновь остановился лагерем. Здесь к нему приходили на поклон уже крестьяне и посадские люди. Особенно рад был Дмитрий беднякам, приходившим к нему с хлебом-солью, и говорил, что будет для них не царем, а отцом и их защитником и будет править для их счастья.

«Царь Дмитрий Иванович», радостно приветствуемый московским людом, въехал в столицу 20 июня 1605 года. Москвичи обратили внимание на стройную фигуру Дмитрия, восседавшего на белом коне, но некоторые замечали, что хотя его лицо и не так красиво, нос широк, волосы рыжеватые, но выражение лица показывает человека, обладающего несомненным умом. На Красной площади его уже ожидало кремлевское духовенство. И тут произошло событие, которое в дальнейшем желающие трактовали, как зловещее предзнаменование – в тот момент, когда Дмитрий въехал на площадь, поднялся страшный вихрь, сшибавший людей с ног (когда почти через год, 2 мая 1606 года, на Красную площадь въедет Марина Мнишек, вновь поднимется страшный вихрь, схожий с нынешним). Нового царя сопровождали польские и литовские роты, которые «сидяху и трубяху в трубы и бияху бубны». Москвичей поразило, что во время торжественного молебна на Красной площади звучала польская триумфальная музыка. Монахи также замечали, что новый царь не умеет прикладываться к православным образам, но решили, что он просто не мог выучиться этому в польских землях.

В Кремле Дмитрий сразу пошел в Успенский собор, потом – в церковь Иоанна Лествичника, а потом – в Архангельский собор. Рассказывали, что Дмитрий, посещая Архангельский собор, так громко заплакал на могиле своего отца – царя Иоанна, что трудно было не поверить, что это был его сын. Однако духовенству не понравилось, что следом за Дмитрием в соборы входили иноземцы.

После посещения соборов Дмитрий вошел во дворец, где сел на царский трон, а все вельможи поклонились ему, по словам Исаака Массы, до земли как «своему истинному прирожденному Государю».

Окольничий Богдан Бельский, поднявшись на лобное место, снял с себя образ с изображением Николая Чудотворца и подтвердил истину «царского» происхождения Лжедмитрия: «Яз за цареву Иванову милость ублюл царевича Дмитрия, за то я терпел от царя Бориса».

Народ восторженно встретил это известие.

Царское венчание Дмитрий отложил до приезда своей матери Марии Нагой (пребывающей в сане инокини Марфы). За ней был послан царский Великий Мечник князь Михаил Васильевич Скопин-Шуйский (Великий Мечник – новая придворная должность, введенная Дмитрием, – самая высшая из всех, включая старую должность царского конюшия).

Встреча матери с сыном состоялась 18 июля у села Тайнинское. Царь, встретив карету, в которой сидела его мать, соскочил с лошади и бросился к ней в объятия. Народ, собравшийся посмотреть на встречу, был потрясен этой сценой. До самой Москвы Дмитрий шел возле кареты, в которой сидела его мать. Под звон колоколов они вошли в Кремль. Царица Марфа поселилась в Вознесенском монастыре. Дмитрий ежедневно посещал ее, и в начале каждого важного дела просил ее благословения.

Новый патриарх Игнатий венчал Дмитрия царским венцом 30 июля. По случаю своей коронации новый монарх вернул из ссылки всех опальных, в том числе и Годуновых. Вскоре после своего венчания государь всея Руси приказал сломать каменный дворец Бориса Годунова и на его месте построить новый дворец для себя и для будущей царицы. Всем служилым дворянам было удвоено содержание и увеличены земельные наделы, судопроизводство было объявлено бесплатным, чиновникам увеличено жалованье и одновременно запрещено было брать подношения и взятки.

Дмитрий отменил вечное холопство, и теперь отдаться в холопы можно было лишь по взаимному соглашению обоих лиц. Если во время голода помещики не кормили своих крестьян, они теряли право владеть ими. Срок розыска беглых крестьян не мог быть более пяти лет. Дмитрий представил право всему населению заниматься любыми видами труда, какими они сами сочтут нужными для себя. Всем было предоставлено право свободного выезда и въезда из Руси и свободный переезд внутри Московского государства.

Боярская дума была названа сенатом. На ее заседаниях ежедневно присутствовал царь, всегда сам, разбирая большие и малые дела, и удивлял старейших членов Боярской думы быстротой своего соображения. Два раза в неделю (среда и суббота) Дмитрий принимал челобитчиков и всем предоставлял право высказывать свои мнения.

Новый царь внес немало нового в саму московскую жизнь. Он не отдыхал после обеда, а отправлялся гулять по улицам, где беседовал со встречными, заходил в цеха к мастеровым. Лучшим отдыхом он считал охоту и самолично ходил на медведя. Однажды на охоте царь бросился на медведя и с одного удара убил его рогатиной, а затем саблей отсек ему голову.

При дворе нового царя шла веселая жизнь. Все здесь переделывалось по-новому, все буквально кричало о западном влиянии. За обедом играла музыка, плясали и пели скоморохи. Сам Дмитрий говорил, что желает, чтобы все вокруг него веселились. Молодостью царя объяснялась и его любовь к женщинам, которых при его дворе было немало. Дмитрий приблизил к себе и дочь царя Бориса Ксению, но после отослал ее во Владимир, где она была пострижена в монахини под именем Ольги.

Следуя сложившимся традициям, для развлечения зимой 1605/06 года на Москве-реке была построена деревянная крепость, «весьма искусно сделана и вся раскрашена; на дверях были изображены слоны, а окна подобны тому, как изображают врата ада, и они должны были извергать пламя, и внизу должны были окошки, подобные головам чертей, где были поставлены маленькие пушки». Подобные аллегории были весьма неодобрительно встречены москвичами.

Далеко не всем боярам нравился новый государь. Князь Василий Шуйский был всегда уверен, что занявший московский престол, не является истинным Дмитрием, тело которого Шуйский сам видел в Угличе.

Царь имел реальные основания опасаться за свою жизнь. Его охрана состояла из сотни стрелков и двух сотен алебардщиков. «И в хождении и исхождении дома царского и по граду всегда со многим воинством ездяше. Спереди же и созади его во бронях текуще с протазаны и алебарды и с иными многими оружии, един же он токмо по среде сих; вельможи же и бояре далече от него бяху. И бе страшно видети множество оружии блещащихся».

Став царем, Дмитрий не сразу обратился к Мнишеку со сватовством к Марине. Среди пришедших с ним женщин было много готовых скрасить его жизнь в Москве. Лишь в ноябре 1605 года он отправил в Краков дьяка Афанасия Васильева своим послом к Сигизмунду III, который заявил о желании своего государя сочетаться брачным союзом с Мариной в знак благодарности за оказание Мнишеком услуги в период его изгнания.

Афанасий Власьев совершил перед польским королем обручение с Мариной за своего государя. По завершении обручения кардинал Бернард Мациевский, совершавший обряд, спросил русского посла, не давал ли его государь еще раньше кому-нибудь своего обещания. Однако Власьев ответил, что не знает, поскольку царь ему об этом не говорил. На смех окружающих русский посол ответил, что если бы Дмитрий кому-нибудь обещал, он не прислал бы его в Польшу за Мариной. Начался бал, после окончания которого Мнишек подвел свою дочь к Сигизмунду III, приказал ей поклониться королю в ноги и отблагодарить его за оказанное благодеяние. Сигизмунд III напомнил Марине, чтобы она никогда не забывала, что она – полька, и сохраняла верность польским обычаям.

Марина Мнишек. Прижизненный портрет

В ожидании будущей супруги Дмитрий отдает распоряжение ускорить строительство нового дворца – поскольку все сделанное до этого ему не понравилось. Место для его постройки выбрали в Кремле самое высокое – крышу Запасного дворца Годунова. На крыше годуновского дворца за лето построили деревянный дворец, а за зиму – его отделали. В новом дворце самозванец «повелел поставить весьма дорогие балдахины, выложенные золотом, а стены увесить дорогою парчею и рытым бархатом, все гвозди, крюки, цепи и дверные петли покрыть толстым слоем позолоты; и повелел также внутри искусно выложить печи различными великолепными украшениями, все окна обить отличным карамзиновым сукном». Дворец состоял из двух зданий (каждое из которых складывалось из многих строений различных формы и размеров) на южном и западном фасадах Запасного дворца, сходившихся под углом также в виде буквы «Г», одно из которых предназначалось царю, другое – царице. Тут же, на крыше, был разбит сад, огороженный стеной с пролетами.

Внешне новый дворец придерживался традиционных древнерусских форм: низкие двускатные и выскокие многоскатные крыши закомарами; палаты – из соединения нескольких срубов, покой, как в хоромах Строгановых в Сольвычегодске. Внутренность же его напоминала королевские польские покои. Печи в покоях были сделаны декоративные – зеленые, украшенные «разнообразными произведениями искусства». Во дворце было сделано «множество потаенных дверей и ходов». Были построены роскошные бани, красивые башни, и – рядом с покоями – особая конюшня.

Марина Мнишек с огромной свитой переехала польскую границу 8 апреля 1606 года. Множество русских людей были созваны устраивать на пути свадебного поезда мосты и гати. У каждого города и селения Марину встречало множество людей с хлебом-солью и дарами. Священники выходили с иконами и хоругвями.

Недалеко от Москвы Марина остановилась в роскошном шатре, где стала принимать делегации московских гостей и купцов, приходивших к ней с поклонами для подношения подарков.

Торжественный въезд дочери Мнишека в русскую столицу состоялся 3 мая 1606 года. Свадебный поезд растянулся на несколько улиц. В роскошных каретах ехало множество знатных польских семейств. В центре этого поезда была сама роскошная красная карета с серебряными накладками и позолоченными колесами, в которой на подушке, унизанной жемчугами, сидела Марина, одетая в белое атласное платье, осыпанное драгоценными каменьями. Народ, восторженно приветствовавший Марину, внимательно вглядывался в черты царской невесты. У нее были красивые черты лица, черные волосы, а глаза блистали хитростью и отвагой. Тонкие губы выражали в ней сильную волю и умение сдерживать свою натуру. Марина остановилась в Вознесенском монастыре, где была ласково принята инокиней Марфой – матерью Дмитрия. Народ считал, что Марину поместили в Вознесенском монастыре, чтобы лучше познакомить с православными обрядами.

Чтобы невеста не скучала, Дмитрий прислал в монастырь польских музыкантов и песенников, не опасаясь непонимания со стороны русских монахинь. Царь сделал своей невесте и другой подарок – шкатулку с драгоценностями ценой в 500 тысяч рублей.

Но высшее духовенство волновал совершенно иной вопрос: следует ли допустить Марину к коронации как католичку или настоять на ее принятии православия. Дмитрий говорил, что необходимо требовать от Марины лишь соблюдение внешних форм православия, а в остальном оставить ей свободу совести. Его поддерживал патриарх Игнатий, который встретил резкие возражения казанского митрополита Гермогена и коломенского епископа Иосифа. Дмитрий приказал Гермогену удалиться в свою епархию и, вопреки народным обычаям, назначил свое венчание перед постным днем.

Накануне свадьбы Дмитрий настоял, чтобы Марина оделась в русские одежды – бархатное платье с длинными рукавами, усыпанное драгоценными камнями, и сафьяновые сапоги. Лишь голова у нее была повязана на польский манер. Ее головной убор, состоявший из золота и драгоценных камней, оценивался современниками в 70 тысяч рублей. Проводилась свадьба по русскому национальному обычаю – со свахами, тысяцкими и дружками.

Прежде венчания Дмитрий решил короновать Марину. Коронация совершилась в Успенском соборе, где Марина была коронована на царство, помазана на царство и причастилась Святых Тайн. Впервые на Руси еще, не будучи супругой царя, женщина была венчана на царство.

В Успенском соборе, готовясь к коронации, впервые поставили два трона – царю и царице. Для царицы он был сделан из золота и украшен 600 алмазами, 600 рубинами, 600 сапфирами, 600 смарагдами и 600 бирюзовыми камнями. Москвичей, присутствовавших в соборе, неприятно поразило поведение полек, целовавших изображение святых в уста, что было противно православным канонам. Еще неприятней было слышать речь в православном соборе польского ксендза, говорящего ее на латинском языке.

На церемонии принятия поздравлений от русских Марина одевала русское платье, но как только поздравления кончались, сразу же переодевалась в польское. Даже Дмитрий переодевался во время балов в польский наряд.

В дни коронации Дмитрия был возвращен из ссылки Василий Шуйский. Именно он перед коронацией обратился к невесте от лица лучших людей со словами: «Наияснейшая Великая Государыня, Цесаревна Мария Юрьевна! Волею Божиею и непобедимого Самодержца Цесаря и Великого Князя всея России, ты избрана быть его супругою: вступи же на свой Цесарский маестат и властвуй вместе с Государем над нами». Но, несмотря на прощение Дмитрия и свое возвышение (недаром ему было поручено обращение к Мнишеку), еще находясь в Вятке, он строил планы мести новому царю и вернувшись, сразу приступил к их осуществлению. Теперь он уже не мог говорить, что царь – Григорий Отрепьев, поскольку всем было теперь хорошо известно, что его своим сыном признала родная мать инокиня Марфа.

Шуйский стал возбуждать недовольных, говоря, что царь – неправославный человек, предпочитает русских иноземцам, не соблюдает постов, хочет отобрать казну у монастырей, в угоду Сигизмунду затевает войну с турками и хочет жениться на польке. К заговору Шуйского присоединились князья Василий Голицын, Куракин, Михаил Татищев и казанский митрополит Гермоген. Заговорщикам удалось возбудить часть стрельцов, и 8 января 1606 года они проникли в царский дворец. Во главе заговорщиков был Шерефидинов – убийца Федора Борисовича Годунова с матерью. Однако пробраться незаметно в комнаты царя им не удалось. Поднялся шум. Шерефидинов бежал, но семеро заговорщиков были схвачены и предстали перед царем.

Дмитрий созвал всех стрельцов и обратился к ним с упреками за то, что они заводят смуты в то время, как на Русской земле происходят беда и разорение. Дмитрий предложил стрельцам смело сказать, за что они его не любят. В свою очередь толпа стала кричать, чтоб им выдали тех, кто покушается на царя, бросая тень на всех стрельцов.

Дмитрий приказал вывести на крыльцо схваченных заговорщиков и ушел в свои покои. Преступники были растерзаны толпой. Дмитрий сделался любимцем народа, который сам был готов уничтожать его врагов. Никто уже не мог даже сказать плохого против царя, поскольку ему угрожал народный суд.

Между тем «поганые» – поляки, литовцы и казаки, расставленные в домах обывателей, стали сильно озлоблять москвичей. Казаки чувствовали себя победителями и веселились в московских кабаках, пропивая государево жалованье. Они презирали москвичей, скакали по улицам на лошадях, стреляли в воздух, приставали к женщинам.

Это помогло Шуйскому ускорить осуществление переворота. В ночь с 12 на 13 мая он собрал у себя дома заговорщиков, в составе которых были торговые и служилые люди, недовольные поведением поляков, предложил начать действовать. Было решено пометить все дома, в которых стояли поляки, а в субботу утром ударить в набат и объявить народу, что поляки хотят убить царя и перебить Боярскую думу. Это позволит отвлечь народ от Кремля, куда проникнут заговорщики.

Но на следующий день немецкие наемники также сообщили Дмитрию о существовании заговора и о необходимости принятия неотложных мер. Но царь не захотел читать доноса. Вечером Дмитрий удалился с Мариной в опочивальню. На рассвете 17 мая по приказу Шуйского были открыты тюрьмы, преступникам розданы топоры и мечи и отдано приказание идти бить поляков. При восходе солнца на Ильинке раздались удары колокола, за ним стали бить в набат по всем другим московским церквам. Шуйский, Голицын и Татищев вместе с двумястами заговорщиками выехали на Красную площадь, где к ним отовсюду сбегался народ. Шуйский объявил, что «Литва собирается убить царя и перебить бояр» и призвал их «бить Литву». Народ бросился в помеченные дома, занимаемые поляками, которых все ненавидели за их вызывающее поведение в Москве. Другие просто спешили грабить. Погибли многие поляки и прочие иностранные гости, званные на царскую свадьбу: «…и толико множество побито, что на всех улицах и по переулкам и по площадям и по всем дворам в трупе мертвых поганых человек пройтить никак не возможно».

Убрав таким образом народ, Шуйский въехал в Кремль. В одной руке он держал крест, в другой – меч. За ним шла вооруженная толпа заговорщиков.

Последние минуты Лжедмитрия. Художник К. В. Лебедев

Набат разбудил Дмитрия, который прибежал во дворец. Здесь он встретил Шуйского, сообщившего ему, что в городе пожар. Дмитрий уже направился к Марине для того, чтобы успокоить ее, а самому отправиться на пожар, как внезапно услышал крики уже у самого дворца. Царь вошел во дворец и встретил там Басманова. Тот, открыв окно, спросил толпу, в чем причина ее волнения. Заговорщики потребовали выдачи им «вора». Басманов призвал Дмитрия немедленно уходить, сказав, что сам он умрет за царя.

Пытавшихся защищаться немецких рейтеров оттеснили, и заговорщики ворвались во дворец. Сам Дмитрий искал, но не мог найти своего меча. Басманов вышел вниз и пытался заговорить с толпой, но Татищев ударил его ножом в сердце. Дмитрий запер дверь и бежал переходом в каменный дворец. Дверь затрещала под напором толпы, заговорщики ворвались в последнее убежище царя.

Увидев из окна вдали стрельцов, Дмитрий решил спуститься к ним с лесов, приготовленных для иллюминации, а затем отдаться под защиту народа. Однако он споткнулся и с огромной высоты упал на землю, вывихнул ногу, расшиб себе голову, ушиб грудь. Караульные стрельцы, подбежав к Димитрию, облили его водой и положили на фундамент сломанного дворца Бориса Годунова. Царь пришел в себя и просил отнести его на Красную площадь к народу. Самим стрельцам он обещал отдать все имущество мятежников и их семьи в холопство. Стрельцы приготовились защищать Дмитрия. Подбежавшие заговорщики объявили, что они пойдут в стрелецкие слободы и перебьют их жен и детей. Это вынудило стрельцов оставить Дмитрия.

Царь был внесен во дворец. Немецкий лекарь, пытавшийся привести Дмитрия в сознание с помощью спирта, был немедленно убит.

Заговорщики издевались над Дмитрием, били и, сорвав с него кафтан, требовали назвать, кто он такой. Слабым голосом царь твердо ответил, что они сами венчали его на царство и потому это знают. Он предложил спросить об этом его мать, которая может подтвердить, что он ее сын. Он требовал отнести себя на лобное место, где он скажет народу правду. Дворянин Григорий Валуев выстрелил в Димитрия из ружья и убил наповал. Его тело обвязали веревками и потащили к Спасским воротам. Из Вознесенского монастыря вышла царица Марфа, у которой заговорщики спросили, ее ли это сын. Однако Марфа ответила, что не признает его. Тело Дмитрия бросили на Лобное место. Сюда же приволокли и тело верного Басманова. На грудь убитому царю положили скоморошью маску, а в рот воткнули дудку. В продолжение двух дней толпа надругалась над телом Дмитрия, коля и пачкая его дегтем и нечистотами. В понедельник оно было увезено в «убогий дом» и захоронено в яме, куда складывали тела замерзших и умерших от пьянства. Но вскоре после того, как по Москве распространился слух о хождении мертвого Дмитрия, тело вырыли и сожгли за Серпуховскими воротами. Пепел его был засыпан в пушку, установленную в деревне Котлы, и выстрелен в польскую сторону – в ту, откуда Дмитрий пришел в Москву.

Разбуженная набатным звоном, Марина уже не нашла около себя Дмитрия, ушедшего на звуки тревоги. Марина впопыхах надела юбку и бросилась в нижние покои дворца, где хотела укрыться в его отдаленных покоях. Здесь она едва не попалась заговорщикам, искавшим Дмитрия. Однако они ее не узнали и лишь столкнули с лестницы. Царице удалось пробраться в собственные покои к своим придворным дамам. Сюда уже рвались заговорщики, чтобы найти ненавистную польку. Польские женщины готовились к самому худшему, ворвавшиеся в их покои люди, схватив их, стали настойчиво требовать ответа: где Марина? Но прибежавшие наконец бояре разогнали толпу и приставили к царице стражу. Через несколько дней к ней пришли люди от московских бояр и потребовали возвращения в казну всего того, что Дмитрий послал ей в Польшу. Марина соглашалась отдать им все свои драгоценности, подаренные Дмитрием, и даже заплатить за проживание в Москве, но московские люди требовали возвращения 55 тыс. рублей, посланных в Польшу. Марина отвечала, что таких денег у нее здесь нет, и предлагала прислать их из Польши. Наконец ее обобрали почти дочиста и отправили к отцу, у которого также забрали десять тысяч рублей, карету, лошадей и даже вино, привезенное из Польши. Отец и дочь находились под стражей, приставленной к дому, в котором остановились Мнишеки.

С гибелью Дмитрия Московское государство лишилось возможности в первый раз изменить направление развития. Молодой царь, отвергая прежние условия развития Московского государства, стремился вести его по новому, европейскому, пути. Он открыл границы государства как для выезда, так и въезда в него иностранцев. Показал своим подданным путь веротерпимости ко всем религиям, отвергая принятую до него строгую обрядность жизни. Даже личная жизнь нового царя отличалась от жизни прежних московских государей. Дмитрий носил иноземное платье, принимал участие в танцах, публично говорил о необходимости образовать русское общество, дав ему европейское воспитание.