Правила для кандидатов в жители были просты: входить только в места, соответствующие твоему статусу, и после семи вечера не покидать общежитие. 126‐й добавил свое: не знаешь, что делать, – улыбайся. Вещи настолько элементарные, что объяснения закончились еще до того, как я успела осмотреть новое жилье.

126‐й предложил жить с ним в одной квартире. Израсходовав в столовой весь запас храбрости и сил, я согласилась. Надо было отказаться.

126‐й жил спокойно, размеренно, но время от времени давал странные задания. Сегодня утром, например, он велел подойти к первому встречному и поздороваться. Я сжала кулаки так сильно, что костяшки побелели, но выполнила задание. В целом получилось неплохо, если не считать того, что человек, которому я сказала «здравствуйте», наверняка решил, что я собираюсь ударить его.

Теперь же 126‐й, похоже, готовил для меня испытание куда страшнее.

– Сегодня у нас будет практическое занятие.

Я выронила свежее полотенце, не успев убрать его в шкаф. Челюсть тоже чуть не упала на пол. С того самого момента, как я увидела расписание, я мечтала, чтобы пятница никогда не наступила. И чем сильнее я ждала этого дня, тем тревожнее становилось.

– Придется снова выйти на улицу. – 126‐й кивнул на дверь.

Я посмотрела на него с отчаянным укором. Я знала: он не пытается специально меня мучить… или все же пытается?

В понедельник у нас было первое занятие по «основам общения». Я просидела его в углу, дрожа, как пугливое травоядное, и почти все пропустила мимо ушей. Уверена, что урок толком никто не запомнил.

Самым трудным для меня оказалось начать разговор. 126‐й использовал любой предлог, чтобы отправить меня к стойке ресепшена. А там сидел огромный сотрудник с серебряными кольцами, сплошь обвивавшими уши. Вид у него был суровый, даже грозный. Нас учили, что по лицу нельзя судить о человеке, но при виде кого‐то, кто мог бы поднять тебя одной рукой и швырнуть, колени сами подгибались от страха.

И все же нынешнее предложение 126‐го казалось страшнее даже этого сотрудника.

– Мы и правда выйдем? – спросила я неуверенно.

– Ты же говорила, что хочешь видеть мир своими глазами, но пока ничего толком не видела. Одни занятия да тренировки – скука. Вот я и предлагаю практику: место, где ты сможешь применить то, чему училась на этой неделе.

– Но вдруг я еще не готова?

– Не волнуйся. Начнем с того места, которого ты точно не испугаешься.

Единственное место, где мне было спокойно, – моя комната в учебном центре. Но рано или поздно все равно пришлось бы выйти. 126‐й небрежно бросил полотенце в корзину для стирки и, не обращая внимания на мою панику, потащил меня к выходу.

Народу снаружи оказалось невероятно много. Даже в здании Центра толпа казалась ужасно плотной, но улица была в разы хуже. 126‐й учил меня ориентироваться в потоке: всегда держаться правой стороны, переходить дорогу, только когда на ржавых фонарях загорается зеленый свет. В центральной зоне правило было одно: иди, куда ведут ноги, – а здесь все выглядело пугающе сложным.

В этой толпе глаза разбегались. Смотреть по сторонам и одновременно следить за дорогой – задача невыполнимая! К тому же люди не замолкали ни на секунду, их голоса и смех резали уши. Было страшно… но вместе с тем странно приятно. Будто я снова жива.

– Куда идем?

– Развлекаться. – 126‐й улыбнулся и показал вперед.

Перед нами высилось огромное здание непонятного назначения. Потоки людей непрерывно входили и выходили, этажи поднимались один над другим, будто бесконечные. Лишь внутри я поняла, куда он меня привел. Это был кинотеатр. Я невольно захлопала в ладоши от восторга.

– Практическое занятие в кинотеатре?

– Ты же говорила, что любишь фильмы.

– Так вот почему мы всю неделю только их и смотрели?

Последние несколько дней 126‐й постоянно включал кино и то анализировал сцены, то разбирал диалоги как примеры. Я и не догадывалась, что он делает это ради меня. На душе стало тепло, будто кто‐то налил горячей воды.

– Спасибо.

– Пустяки.

126‐й слегка кивнул, и прядь волос упала ему на лоб. Я слишком долго смотрела на изящную линию, по которой она легла, и он, заметив мой взгляд, быстро убрал волосы. Спохватившись, я отвернулась.

– Первым делом надо купить билеты.

– Хорошо.

Я торжественно кивнула. 126‐й, сдерживая улыбку, пошел со мной к кассе. Девушка-кассир встретила нас широкой улыбкой:

– Здравствуйте.

«Здравствуйте»? Если бы кинотеатр был в Центре, она бы сразу спросила: «На какой фильм вам билет?» – четко, по делу. Но здесь все было иначе.

Я с трудом сумела повернуть разговор к тому, чтобы попросить билет. Девушка уточнила название фильма. И тут до меня дошло: я вообще не знаю, как работает кинотеатр! Нужно просто назвать фильм? Наугад выкрикнула первое, что пришло в голову.

К счастью, кассир снова улыбнулась. Но этим все не закончилось, она засыпала меня новыми вопросами: о местах, о чем‐то еще… Я уже не помнила, что отвечала, как вдруг в руках у меня оказался билет. Все еще в прострации, я вернулась к 126‐му.

– Получилось. Вот билет.

Он отложил планшет с формой оценки и посмотрел на меня.

– Ну как?

– Это я должна спросить! Я справилась? Что ты там написал?

Он только усмехнулся и прижал планшет к груди, пряча записи.

– Секрет. Но ты молодец.

– Фух, хорошо хоть так.

Шея от напряжения затекла и ныла. И все же я решилась спросить, пусть и с опозданием:

– Здесь можно смотреть любое кино в любое время?

– Да. Говорят, когда‐то показывали только новинки. Но ведь мы ничего нового не снимаем, так что включают старые фильмы по запросу. Этот очень известный, почти всегда находится кто‐то, кто хочет его увидеть.

Зал номер одиннадцать, сдвоенные кресла. Мы добрались до него по движущимся дорожкам и эскалаторам и вошли. Огромный экран занимал всю стену, напротив ярусами тянулись десятки небольших кабин.

– Почему именно этот фильм? Тебе он нравится?

– Очень. Я его раз сто смотрела.

– Правда? – 126‐й удивленно распахнул глаза.

– Правда. Наверное, поэтому я и назвала его первым.

– «Наверное»? Ты же сама брала билет!

– Брала‐то я. Только не помню, почему выбрала именно этот фильм.

– Не помнишь?

– Ну что такого? Я же нервничала!

126‐й расхохотался. Его улыбка на миг приковала мой взгляд.

Мы вошли в одну из двухместных кабин зала, заперли за собой дверь и сели. Через прозрачный пузырь напротив открывался вид на экран, система сразу же вывела звук. Ни шепота, ни кашля – никаких посторонних звуков. Только мы и фильм.

– Слушай, а как вообще построили все это на Окраине?

– Это же зона оценщиков.

126‐й ответил коротко, но, заметив мой ожидающий взгляд, все же добавил:

– Говорят, этот уровень специально сделали таким, чтобы выходцам из Центра было проще привыкать.

– А я‐то думала, что на Окраине настоящая нищета… и все чуть ли не голодают, – пробормотала я, разглядывая свои ладони. Одной из причин, по которой я решилась уйти сюда, были именно слова 126‐го: раз ему здесь нравилось, значит, жить можно. И правда – не такая уж это бедность. Я была рада.

Прозвучал сигнал о начале фильма. Одновременно с ним на стенке пузыря всплыло окно с подсказкой. В отличие от центральной зоны, здесь система не озвучивала ее – читать нужно было самой.

[Хотите смотреть вместе?]

126‐й взглянул на надпись и подмигнул мне. Я растерянно пожала плечами. Немного подумав, он выбрал вариант «вместе».

– А если смотреть вместе, что будет? – запоздало спросила я.

126‐й приложил палец к губам. В тот же миг в наушниках раздались чужие голоса.

– Здравствуйте!

– Здравствуйте.

– А вы сколько раз уже видели этот фильм?

Боковой пузырь вспыхнул и показал сетку – на ней загорелась ячейка, где сидел заговоривший. Сразу ответил кто‐то другой, и его место тоже засветилось.

– А я сегодня впервые!

– Правда? Везет вам. Первый раз всегда интереснее.

– А там есть какой‐то неожиданный поворот?

– Эй, так нельзя! Это же спойлер!

Раздался веселый смех, и я тоже невольно рассмеялась вместе со всеми.

126‐й отключил голосовой ввод нашего пузыря и спросил:

– Ну как? Лиц не видно, и получается совсем не то же самое, что говорить прямо перед человеком. Так немного легче?

– Чуть-чуть. А разговаривать можно прямо во время фильма?

– Конечно. Если не хочешь, чтобы мешали, выключаешь. А если хочется обсудить или реагировать вместе с другими – включаешь.

– Я попробую, – сказала я и сжала кулак.

– Попробуешь? – переспросил 126‐й.

Я медленно кивнула. Остальные зрители все еще обсуждали, кто сколько раз смотрел фильм. Как раз этому я училась почти всю неделю – выбирать тему для разговора. Лучше всего подходят общие предметы, например само кино. Но стоило собраться с мыслями – и в голове стало пусто. С чего начать?

К счастью, 126‐й пришел на помощь:

– Моя спутница говорит, что видела его уже сотню раз.

Сетка на пузыре вспыхнула вся разом, и раздалось восторженное:

– У-у-ува-а-а!

Сразу столько голосов хором! У меня загорелись уши, хотя передо мной даже не было настоящих людей. И тут же одна из ячеек засветилась, и без предупреждения последовал вопрос:

– А что там такого, что можно сто раз смотреть?

– Подождите! – раздался торопливый возглас, и ячейка зрителя, говорившего, что смотрит впервые, погасла. Видимо, он выключил звук, чтобы не услышать спойлеров.

Я осторожно подбирала слова:

– Мне нравится, что главный герой не умеет лгать.

126‐й поглядел на меня с каким‐то загадочным выражением лица, и я шепнула ему:

– Что?

Но он лишь покачал головой с той самой неопределенной, труднообъяснимой гримасой. Не слишком ли в духе Центра это прозвучало? Слишком формально? Или словно я все знаю? За два произнесенных предложения в голове пронеслись сразу три тревожные мысли.

К счастью, вскоре раздался смех.

– Верно. Когда люди начинают тянуть одеяло на себя и врать, смотреть становится утомительно.

– Я тоже видела это кино больше двадцати раз.

Еще несколько голосов поддакнули. Тем временем 126‐й уже что‐то записывал на планшете. Когда фильм наконец начался и экран загорелся, люди обменялись парой фраз типа «приятного просмотра» и замолчали.

Следующие два часа боковые ячейки пузыря мерцали непрерывно. На забавных сценах со всех сторон раздавался смех, и я смеялась вместе со всеми. В финале кто‐то тихо всхлипнул. Я видела этот эпизод десятки раз и должна была привыкнуть, но и у меня глаза наполнились слезами.

Выходя из зала, я чувствовала непривычную легкость. 126‐й тоже, казалось, был в приподнятом настроении, хотя фильм, похоже, его тронул – он вытер слезу тайком. Я подтолкнула его локтем:

– Ты что, плакал? Правда?

– Нет, – отрезал он.

126‐й никогда не позволял себе слез при мне. Я наклонилась ближе, но он упрямо отвел взгляд.

– Да что тут такого? Я тоже чуть не расплакалась.

– Говорю же, не плакал!

Теперь я понимала, зачем жители Окраины вообще приходят в кинотеатр. Пока идешь туда – предвкушаешь. Пока смотришь – делишься эмоциями с другими. А потом, выйдя, можно обсудить фильм, и он становится общей темой. Много усилий, но приятно.

126‐й предложил заглянуть в чайную рядом с кинотеатром. Когда мы сели, оказалось, что столики слишком близко друг к другу и разговор соседей слышен слово в слово. Я было потянула стул подальше, но 126‐й прижал ладонь к столу и активировал пузырь.

– Закрыть, – скомандовал он.

Пузырь вокруг столика стал непрозрачноматовым. Я ощутила облегчение. Среди всех этих людей я ни за что не смогла бы вымолвить хоть слово.

– Ну что, давай поговорим? – сказал 126‐й, доставая планшет.

Он так старательно записывал все мои разговоры с незнакомцами – конечно, теперь хотел, чтобы я побеседовала и с ним. Настал мой черед задавать тему и поддерживать разговор.

Я вспомнила, что выбирать нужно что‐то интересное обоим. Фильм, который мы только что посмотрели, казался самым очевидным вариантом.

– Ты вообще часто смотришь кино?

126‐й кивнул, будто похвалил меня за вопрос.

– В кинотеатр хожу редко. Чаще дома смотрю.

– Почему? Тебе что‐то не нравится?

– Слишком много людей. Я такое не люблю. Странно, да?

– Ну, я‐то людей просто боюсь. На таком фоне совсем не странно.

– Тоже верно.

126‐й усмехнулся. В этот момент сотрудник постучал по пузырю и, когда я его открыла, протянул поднос с чашками, широко улыбаясь.

– Приятного аппетита.

Я окаменела от неожиданности, но 126‐й просто ответил:

– Спасибо.

Мне стало неловко за заминку, щеки покраснели. Я поспешно захлопнула пузырь.

– А ты часто смотришь кино? – спросил 126‐й, протягивая мне чашку.

Теперь была моя очередь отвечать.

– Ну, да… довольно часто. Тайком.

– Правда? – переспросил он с удивлением, будто рассчитывал на объяснение.

– В Центре нельзя.

Все фильмы, которые мы видели, были из прошлого. Разумеется, это не считалось рекомендуемым времяпрепровождением. 126‐й кивнул и уточнил:

– А ты‐то как смотрела?

– У опекуна были видеокассеты. Четыре штуки.

– Четыре? – повторил он, словно не был уверен, правильно ли услышал.

– Много, правда? Даже странно, как он их спрятал.

Наверное, привез с собой, когда переезжал с Окраины в Центр: вещи, которые прятал мой опекун, в Центре было невозможно достать. Я начала подозревать, что он и правда родом с Окраины, и вскоре он сам подтвердил догадку.

– Ты всегда называешь его опекуном? – осторожно спросил 126‐й.

Я кивнула. Конечно, у него было имя, но я не помню, чтобы хоть раз его назвала. В Центре не верили в имена. Важна была не личность, а функция, которую человек выполнял для общества. До тех пор пока мне не назначили профессию, меня называли просто «ноль седьмая безработная». Больше того, я слышала, что дети, рожденные в Центре, вообще не получают имен. У меня было имя, данное еще на Окраине, но я им никогда не пользовалась.

Подумав об опекуне, я вдруг остро захотела его увидеть. Интересно, какое у него будет лицо, если я скажу, что сходила в кино? Впрочем, может, он и внимания не обратит… От этой мысли почему‐то стало обидно.

126‐й наклонил голову, ловя мой взгляд. Я натянуто улыбнулась и сменила тему:

– Ладно, в общем, я посмотрела четыре фильма.

– Необязательно улыбаться нарочно, – ответил 126‐й.

Я озадаченно нахмурилась:

– Но ты же сам сказал, что надо улыбаться.

– Я?

– Ну да. Ты говорил, что на Окраине самый главный закон: в обычном разговоре всегда нужно улыбаться – это правило вежливости.

– Но у нас ведь не «обычные отношения», правда? – 126‐й как будто ждал моего ответа.

– Разве? – растерянно переспросила я.

126‐й долго жил на Окраине и успел построить множество связей, а у меня, кроме него, никого пока не было. Я не могла понять, что «обычно», а что нет. И похоже, 126‐й сам только что заметил эту слабину.

– Я хоть и знаю тебя недолго, но среди всех моих связей эта – довольно близкая. То есть… можно сказать, мы с тобой друзья.

– Наверное, я тоже чувствую… Значит, мы друзья? – неуверенно протянула я, словно проверяя фразу на прочность.

126‐й тихо рассмеялся:

– Давай решим прямо сейчас. Я считаю, что мы друзья. А ты?

– Я тоже думаю, что мы друзья, – сказала я и кивнула.

126‐й кивнул в ответ. Его эмоции были такими же понятными, как чувства актеров на экране. На душе стало невероятно радостно.

Мы вернули поднос и вышли. Стоило оказаться на людной улице, как спина тут же онемела от напряжения. Казалось, дорога обратно тоже будет непростой. 126‐й заговорил со мной, стараясь немного отвлечь:

– Ну как, какие впечатления от первой учебной практики?

Я оглянулась на кинотеатр и снова пережила те необычайно сильные и яркие ощущения. Казалось, я получила именно то, ради чего стремилась попасть на Окраину. Мне было уютно и спокойно. Я хотела было сказать, что мне понравилось, как вдруг в разговор вмешался незнакомый голос с противоположной стороны улицы:

– Сто двадцать шестой!

Я чуть повернула голову и посмотрела через толпу.

– Оценщик номер сто двадцать шесть!

У 126‐го тоже была компания ровесников. По его словам, составляли ее в основном оценщикиновички, а он устроился на работу рано, как и я. Возможно, поэтому он иногда чувствовал себя чужим, но коллеги, похоже, не обращали на это внимания. Когда он шел на занятия или выполнял отдельные задания, они обычно подходили и заговаривали с ним. Вот и сейчас один из них радостно махал нам рукой.

– Похоже, это твои друзья.

– Друзья?

Выражение лица 126‐го заметно потускнело. Он даже не посмотрел туда, куда я указала, и коротко выдохнул сквозь сжатые зубы. Я-то ожидала, что он обрадуется встрече с коллегами, которых забросил, проводя все время со мной. Но, присмотревшись внимательнее, я поняла, что он был совсем не рад этой встрече.

– Разве они не друзья?

– Мы примерно одного возраста, но это не друзья, а коллеги.

– Вот как… не знала…

Обычно 126‐й весь день проводил со мной или разбирал материалы для оценки. Вечерним временем оценщики могли распоряжаться как угодно, но он редко куда‐то выходил. Если я не звала его спуститься в столовую, еду ему приносили прямо в комнату. Похоже, он просто не очень любил людей.

– Даже к лучшему. Настоящая практика. Смотри внимательно.

126‐й сказал это тихо, так, чтобы слышала только я, и резко развернулся. В ту же секунду на его лице появилась приветливая улыбка. Коллеги как раз подошли, и один из них радостно похлопал 126‐го по плечу.

– Давненько не виделись!

– Что вас сюда привело?

– Учебная практика, – натянуто ответил 126‐й.

Взгляды сразу же устремились ко мне. Я машинально сделала шаг назад. Со мной они заговорили официальным тоном, явно осторожничая:

– А, вы та самая подопечная.

– Здравствуйте.

– Здравствуйте. Я оценщик номер сто восемнадцать.

118‐й представил мне остальных троих, те по очереди помахали рукой. Номера были слишком сложными, поэтому я их не запомнила, но все лица были мне знакомы. Один из них обратился ко мне:

– Обычно эксперт номер сто двадцать шесть уходит домой строго по расписанию, а в последнее время, говорят, поселился в центре. Нам было интересно, кого же он взял под опеку.

– Правда?

Я с сомнением посмотрела на 126‐го. Он отвел взгляд.

– Да он даже редко выходит. Вот непонятно, чем ему так нравится столовская еда.

– А другие оценщики обычно едят не в центре?

– Если не нужно проводить диагностическую оценку – конечно.

Я задумалась. Значит, 126‐й задерживается в центре чаще других. Еще один из коллег продолжил, с интересом глядя на меня:

– Вы быстро адаптировались. Всего неделя, а уже так свободно общаетесь!

– Это все потому, что эксперт мне помогает, – ответила я.

– Вы же та, кого спасли в последний момент, верно?

– Да.

126‐й поспешил ответить вместо меня, и только тогда я поняла, что «та, кого спасли в последний момент» – это обо мне. Но ведь я сама выбрала тяжелую жизнь на Окраине… Разве это можно назвать спасением? Но я не решилась перебить их и озвучить свое сомнение.

– Вот почему их двадцать один. Когда при экстренном спасении число превышает двадцать, мне приходится брать еще одного. Вы привели ее по собственному решению?

– Да, об этом доложено и главному оценщику.

– Если бы кто‐то другой поступил так самовольно, вышла бы большая неприятность.

Улыбка 126‐го стала натянутой. Один из собеседников едва заметно кивнул в его сторону:

– У оценщика номер сто двадцать шесть с главным экспертом, как-никак, особое взаимопонимание.

– О привилегиях не идет и речи.

– Но все же благодаря этому спасению вы прилично закрыли рабочие часы, верно?

126‐й приоткрыл рот, но застыл: вроде нужно было ответить, но слов найти он не мог.

– Вы, случайно, не начали всерьез готовиться к повышению?

– Нет, даже не думал о таком.

126‐й покачал головой, и на его лице снова появилась вымученная улыбка.

– Да что вы, достаточно посмотреть, как главный оценщик благоволит сто двадцать шестому.

Они как будто хвалили 126‐го, но выражение его лица все сильнее увядало.

Подтекст.

Мы проходили его на этой неделе: у слов есть внешний смысл и скрытый, и они могут не совпадать. Похоже, сейчас как раз не совпадали. Скрытый смысл ранил 126‐го. Я прищурилась и подавила досаду. Умей я читать подтекст лучше, смогла бы помочь. Но я пока не научилась.

Зато основы разговора с прошлого урока я помнила хорошо. Беседа завершается, когда одна из сторон дает знак, что хочет ее прекратить. 126‐й явно хотел остановиться. Я легонько подтолкнула его локтем. Он вопросительно посмотрел на меня, а я беззвучно шевельнула губами: «Скажи, что не хочешь».

126‐й покачал головой.

«Если не хочешь говорить – так и скажи».

Я не выдержала и произнесла это вслух, но он снова мотнул головой. Странно: меня‐то он учил, как завершать разговор, а сам… Сдержанный и напряженный, он продолжал натужно улыбаться коллегам.

«Сказал бы честно – и все…»

Разве не в этом суть Внешнего? Мы ведь уже живем с открытыми глазами. Как бы то ни было, если 126‐й не хочет говорить прямо, я попробую взять ситуацию в свои руки. Один из экспертов как раз повернулся ко мне:

– Тогда вы, ноль седьмая…

Я отвела взгляд, глубоко вдохнула и отступила назад. Эксперты, привыкшие к поведению людей из Центра, тотчас понимающе кивнули.

– Похоже, мы слишком долго разговариваем. Тяжело вам, да?

Поймав момент, я спряталась за плечом 126‐го.

– Ты в порядке? – спросил он.

Я не ответила. Эксперты сразу попрощались и отошли.

– Все в порядке? Что случилось?

– Если что и случилось, то у тебя.

Я подняла голову с невозмутимым видом. 126‐й растерянно переспросил:

– Что?

– Как что? Ты сам говорил, что закончить беседу может любая сторона. Почему тогда сам так не делаешь?

Прежде чем спросить, я убедилась, что наши собеседники превратились в крошечные точки вдали.

– Они тебе не очень нравятся, да?

126‐й распахнул глаза от удивления. Я подумала, что сказала что‐то не то, и неловко потерла локоть.

– Просто показалось, будто у тебя настроение испортилось. Я-то думала, все оценщики хорошие люди.

126‐й все так же смотрел на меня, широко раскрыв глаза, а потом неожиданно рассмеялся.

– Ты чего смеешься? – смутилась я.

Однако теперь это был настоящий смех, а не натянутая улыбка, когда уголки губ подрагивают. 126‐й смеялся так звонко и открыто, что прохожие оборачивались. Казалось, с его души свалился тяжелый груз.

– Прости, слишком рассмешило, – сказал он, все еще посмеиваясь.

– Ничего страшного.

– Ты права. Не все хорошие. Одного желания мало, нельзя просто так верить любому. Внешний сектор весь такой, а эти люди особенно…

126‐й зашевелил пальцами, будто подбирая слова.

– Ты поняла, о чем они только что говорили?

О том, что 126‐й хорошо работает. О том, что его прочат в главные оценщики. Скрытого смысла я не уловила, но то, что лежало на поверхности, казалось довольно ясным.

– Хвалили? – спросила я осторожно.

126‐й резко покачал головой:

– Нет. Звучало похоже на похвалу, но это не так.

Он разобрал разговор на части, объясняя каждую реплику. Поддевка – мол, тот, кто обычно сразу после работы сбегает, вдруг зачем‐то остался в офисе; обвинение – раз главный оценщик благоволит 126‐му, то ему дозволено больше, чем остальным; и наконец – недовольный намек, будто он старается пробиться в кресло главного оценщика.

Я остановилась как вкопанная, с раскрытым ртом.

– Они вот это имели в виду?!

– Окраина полна лицемерия. Все обязаны вести себя вежливо и приветливо, но за добрыми словами всегда скрывается что‐то другое.

– И тебе это не нравится?

126‐й задумался на мгновение и кивнул.

– Думаю, да. Может быть, и ты потом начнешь это ненавидеть. Внешний сектор в каком‐то смысле не умеет быть искренним. Ты скоро сама поймешь: иногда лучше не подпускать людей по-настоящему близко, даже если делаешь вид, что сблизилась с ними.

– Кажется, понимаю. Ты про то самое «всегда улыбаться»?

126‐й тяжело вздохнул и пожал плечами.

– Утомительно, но так проще для всех.

Для меня это звучало странно. Если 126‐й устал, можно ли говорить, что это «проще для всех»? Наверное, я пока не понимаю, но скоро пойму.

Хотя кое-что хотелось прояснить прямо сейчас, и я подошла ближе.

– Можно задать тебе вопрос?

– Конечно, – сказал 126‐й, скользнув взглядом по моему лицу.

– Что значит «спасение»?

– Ах это… – начал он, но вдруг показал рукой вперед: надо было переходить дорогу. Уже на середине проезжей части он заговорил снова: – Я говорил, что обычно центр выбирает двадцать человек. Так вот, помимо этого, у каждого оценщика есть личное право. Обычно тщательно проверяют, сможет ли человек приспособиться здесь, и только после этого предлагают переселение. Но тебя я забрал по собственному решению, без соблюдения процедуры. Для других оценщиков это может выглядеть немного странно.

– Я слышала, что моим одногруппникам присылали официальное уведомление с предложением переселения и только за теми, кто соглашался, приезжал оценщик.

– Верно. Чаще всего так бывает с людьми, которые по роду службы все равно часто контактируют с другими или живут недалеко от Внешнего. А ты была в управлении. Так что оценщики думают, что тебе будет куда тяжелее привыкнуть к жизни здесь, чем остальным.

– Ну да, они были заняты в основном физическим трудом. Девяносто пятый – в распределительном отделе, шестидесятая – в теплице… А остальные… где же? Кажется, на бумажной фабрике? В общем, тяжелой работы хватало.

126‐й вдруг остановился.

– Откуда ты все это знаешь?

– Мы же вместе на занятиях. Разговорились, и они рассказали, как сюда попали.

– Вы между собой разговариваете?

– Иногда… – Я почти оправдывалась, не понимая, почему он реагирует так резко.

126‐й отвернулся, будто пытаясь скрыть замешательство. Я украдкой посмотрела на него и продолжила:

– Получается, забрать меня решил именно ты? Изначально я не должна была попасть сюда, меня добавили в последний момент и из-за этого студентов сейчас не двадцать, а двадцать один?

Я вцепилась в суть, не давая мысли ускользнуть. 126‐й поднял руку, останавливая машину, и кивнул.

– Почему ты решил, что должен забрать именно меня?

– Честно говоря… сам пока толком не знаю.

– Не знаешь?

– Когда я впервые встретил тебя… просто почувствовал, что должен тебя забрать. Вот и все. Когда пойму наверняка, расскажу и тебе.

Наверное, это было похоже на то, что испытывала я: никакого ясного объяснения, только отчетливое чувство, что надо уйти во внешний сектор.

Вопросов было много, но вместо того, чтобы засыпать 126‐го ими, я шагнула, показывая, что пора идти дальше.