Настал шестой день с того момента, как 126‐й предложил мне перебраться на Окраину. Прошедшие пять суток прошли в суматохе. Я подала все необходимые документы для переселения, уволилась из Оценочного центра, прошла медобследование и домашнюю проверку, оформила заявление о смене места жительства у представителя сообщества и дала ответственному отделу полный доступ ко всем своим файлам.

Сообщество хотело знать обо мне все. Граница между Центром и Окраиной предельно строга, проверка должна была быть доскональной. И все время этого утомительного процесса я без конца задавалась вопросом: «Что же я творю?»

Каждый раз, когда я подписывала очередную бумагу, меня охватывал страх. В последнее мгновение я замирала, почти раздавленная мыслью, что собираюсь уйти на Окраину. Уйти… Какая нелепая затея. Ошибка. Я это понимала. Каждый раз, когда рассудок хватал меня за подол и тянул назад, я не могла не колебаться.

Тогда я начала по-своему раскладывать то, что удерживало меня в Центре.

Работа в Оценочном центре? Я смогу найти достойное дело и на Окраине, если постараюсь.

Стабильность и безопасность Центра? Там будет меньше удобств, но возможность жить с открытыми глазами стоит жертв.

Чем меньше оставалось аргументов за, тем крепче становилась моя решимость.

Сейчас я шла разобраться с последней, самой важной причиной. Моим опекуном. Он жил в пузыре недалеко от меня. Когда я переберусь на Окраину, мы больше не встретимся, и я хотела повидаться хотя бы раз, прежде чем уйти.

Я собралась с духом и коснулась ладонью входа в его пузырь. Я долго ждала, но он не открылся. Смутившись, я приложила руку еще раз, и тогда завибрировал мой дистансер. Впервые с тех пор, как я начала жить самостоятельно. С замиранием сердца я посмотрела на экран.

[Предварительное согласие на визит обязательно.]

Я долго разглядывала эту короткую фразу, потом развернулась и пошла прочь. Мне нужно было домой. Предстоял последний этап.

Собеседование о причине переселения.

Сегодня ко мне должен был прийти уполномоченный. Впервые в мой дом войдет посторонний. Надо было подготовиться. Голова приказывала двигаться, но ноги будто вросли в землю. Мне не хотелось идти. Ни домой, ни на Окраину. Мне не хотелось ничего. В груди зияло маленькое пустое место, дыра, словно кто‐то вырезал кусок изнутри. Я считала его главной причиной того, что не смогла ужиться в Центре. Вот ведь парадокс: как можно чувствовать боль в пустоте?

«Домой. Иди домой!» – приказала я ногам. И вдруг возникло странное ощущение – я словно услышала голос 126‐го: «Я буду ждать». В моем воображении он прозвучал так ясно, что ноги сами двинулись вперед. Это обещание стало моей опорой. 126‐й сказал, что поможет. Его слова подтолкнули меня, и я наконец пошла, упираясь носками в пол. Все то время, что я готовилась к уходу, мной двигала лишь одна мысль: «Сейчас или никогда».

И вот я добралась до дома. Из груди вырвался облегченный вздох. Я опустилась на пол, прислонившись к двери, и огляделась.

Мой пузырь. Пространство, которое было только моим.

В сообществе молодые жители получают собственное жилье, как только становятся способны справляться и с домашними обязанностями, и с полезным трудом. Двухэтажный дом, передний и задний двор, и все это окружено прозрачным защитным куполом – пузырем. Войти можно только с разрешения хозяина.

Выйдя из-под опеки, я смогла ставить и класть вещи туда, куда хочу. Я меняла их местами снова и снова, пока не почувствовала: это действительно мое место. Сейчас мой пузырь почти идеально соответствовал моему вкусу. Почти. Единственным исключением была рама с правилами сообщества, висящая в центре стены в гостиной.

На том, чтобы повесить ее здесь, настоял опекун. Он всегда говорил: раз уж у меня есть сомнения, лучше держать правила поближе. Под «сомнениями» он подразумевал мое неумение послушно закрывать глаза.

Итак, правила Сообщества Второго Человечества:

1. Ограничивай количество информации, которой делишься с другими.

2. Живи в пузыре минимально возможной единицей.

3. Вне пузыря закрывай глаза.

Рама с правилами безжалостно колола совесть. Сколько бы усилий ни прилагал мой опекун, я все равно выросла взрослой, которая то и дело открывает глаза. И все же я не убирала ее – хотя бы в память о нем.

Второй этаж занимала моя спальня, ванная, кабинет и гостевая комната. Я тайком держала ее в порядке, будто опекун мог когда‐нибудь захотеть пожить у меня, хотя прекрасно знала, что он образцовый член сообщества и никогда не позволит себе подобного.

[К вам посетитель.]

Вибрация пузыря заставила меня вздрогнуть. Я рывком поднялась с пола, переплела дрожащие пальцы, сделала глубокий вдох. С закрытыми глазами, стараясь выглядеть спокойной, я открыла дверь.

– Можно войти? – раздался знакомый голос.

Это был тот самый голос, который звучал во всех пузырях и который любой член сообщества узнавал мгновенно. Если бы он звучал вокруг, а не так близко, я бы решила, что со мной говорит пузырь.

– Вам ведь уже объясняли порядок? Я прибыл для собеседования, – сказал уполномоченный представитель сообщества, стоявший на пороге с папкой в руках.

Я, замерев, пропустила его в гостиную. Представитель сел и негромко произнес:

– Не могли бы вы ненадолго открыть глаза?

Я заколебалась, но отказать в просьбе представителю было бы странно. Я подняла веки. Он тоже неторопливо открыл глаза. Передо мной оказался мужчина средних лет с иссиня-черными волосами, уложенными в аккуратный тугой узел. На его лице почти не было следов времени, но его сдержанная, уравновешенная манера напоминала о возрасте моего опекуна. Я смутилась и отвела взгляд.

– Желающих переселиться на Окраину немного. Поэтому по правилам я обязан спросить о причинах. Почему вы хотите покинуть Центр?

Я снова замялась. Слова «потому что я хочу жить с открытыми глазами», особенно теперь, когда представитель пришел в мой дом, казались слишком детским оправданием. Но никакой другой причины я придумать не могла.

– Я хочу открыть глаза.

Представитель не дрогнул ни одним мускулом.

– Всем переселяющимся мы обязаны показать видео. Оно напоминает, что даже на Окраине необходимо уважать законы сообщества и правила Центра. Хотите взглянуть?

Я кивнула. Он достал из папки дистансер. Устройство в ладони засветилось, распознав отпечаток пальца, и выпустило в воздух квадратное мерцание, сложившееся в голограмму. Перед нами предстал человек с гладко зачесанными назад волосами, снятый по пояс. Лицо его показалось мне знакомым. Первый Президент, тот, кто привел Второе Человечество к расцвету.

Он заговорил:

[Граждане Объединенных Наций, здравствуйте.]

Двести лет назад, когда люди на этой планете называли себя «гражданами Объединенных Наций», численность населения была настолько мала, что эти слова звучали почти насмешкой. Столетия войн лишили человечество даже права называть себя разными странами, и так возникло единое государство.

[Мы тот один процент человечества, что сумел выжить. И теперь я сообщаю вам, что многолетние исследования, которые мы вели ради будущего, завершены.]

Раздался восторженный шум. Жители с надеждой вглядывались в суровые черты президента, в его густые брови, затаив дыхание в ожидании продолжения. Президент, будто колеблясь, прикусил нижнюю губу и продолжил:

[Мы должны стать независимыми друг от друга.]

В зале, где слушали его речь, воцарилась мертвая тишина.

[Известные археологи, исследуя руины древних городов, обнаружили артефакты прежнего человечества.]

Президент осторожно поднял из-под стекла бережно хранимую реликвию – клочок бумаги. Он уже истлел почти наполовину, и разобрать текст на нем было трудно.

[После долгих исследований мы пришли к выводу, что несколько столетий назад люди выживали, разделяя общение на уровни и строго ограничивая контакты. Мы решили вновь положиться на этот метод.]

Президент бережно опустил бумагу, и камера сместилась к самому документу. Достаточно надолго, чтобы все увидели – это таблица.

[Мы должны свести контакты к минимуму. Нужно устранить все, что порождало ненависть между людьми. Цвет кожи и волос, голос, выдающий происхождение, религиозные обряды, демонстрация богатства – все должно быть скрыто. Но…]

Гул возмущения прокатился по толпе. Президент на мгновение умолк и, лишь дождавшись тишины, продолжил:

[Ограничения будут действовать лишь за пределами жилища. Правительство Объединенных Наций предоставит каждой семье отдельное жилье и пузырь, скрывающий внутреннее пространство. То, что мы делаем внутри, не увидит никто снаружи.]

Он устало сжал пальцами переносицу.

[Слишком долго человечество воевало. Мы знали, что рано или поздно война приведет к нашему вымиранию, и все равно не могли остановиться. Может быть, сама жизнь рядом друг с другом и была причиной этих войн.]

В зале снова стало тихо. Низкий голос разнесся в тишине:

[Со следующего месяца эти правила вступают в силу. Они наша надежда.]

Он произнес «надежда», но прозвучало оно почти как «обет». Решение, принятое с отчаянной твердостью. Наверное, если бы умерший президент знал, что его метод действительно позволил Второму Человечеству выжить и существовать до сих пор, он бы радовался. А если бы он узнал, что я принадлежу к тем немногим, кто хочет нарушить его правила? Осудил бы?

Представитель выключил дистансер и посмотрел прямо на меня.

– На Окраине до сих пор случаются конфликты. Из-за внешности, из-за еды, из-за одежды… из-за того, о чем в Центре мы и помыслить не можем. Там жизнь во многих отношениях суровее. Чтобы привыкнуть, придется приложить усилия, пройти проверку и получить подтверждение, что вы способны жить в таких условиях. Для вас, ноль седьмой, выросшей среди элиты Центра, это будет неблагоприятная среда. И еще… – Он сделал выразительную паузу и предостерегающе добавил: – Вернуться невозможно.

Я дрогнула. Все, чего я достигла: служба, достойный пузырь, приятные увлечения, мой опекун… Если я уйду на Окраину, этого будет не вернуть.

– Вы все еще хотите переселиться?

Я сглотнула. 126‐й тоже предупреждал меня. Но я знала наверняка, что больше не выдержу в белых комнатах центра. Я не хотела снова мучиться, не видя выражений лиц собеседников. К тому же у меня есть тот, кто поддержит. Я вспомнила глаза 126‐го, когда он предлагал мне уйти.

– Да. Я хочу.

Услышав ответ, представитель протянул мне папку. В ней лежало разрешение на переселение и предписание явиться в Институт оценки Окраины.

– Завтра день вашего переселения? – уточнил он.

Я кивнула. На его лице появилось недовольство.

– У вас все еще есть шанс передумать. Если завтра вы не выйдете к воротам, мы сочтем, что вы отказались, и вернем вам прежнюю жизнь.

Эти слова больно задели меня. «Прежняя жизнь»… Я сжала губы, как он, и ответила:

– Я не передумаю. Я дала обещание.

– Обещание? – переспросил он, не понимая.

Я не стала объяснять, лишь неловко улыбнулась.

Когда представитель ушел, оставив бумаги, я вдруг обнаружила странный уголок своей души.

«Встретимся у выхода из Центра. Я буду ждать».

Одна лишь мысль о том, что 126‐й ждет меня, укрепила мою решимость. Решение уйти из Центра принадлежало мне. Но то, что я не сорвалась, – заслуга нашей договоренности.

На следующее утро я сдержала слово. И он тоже.