Я слегка вскрикнула от удивления и прижалась к стене. Он тоже вытаращился и зажал рот ладонью.

– Почему у тебя глаза открыты?

– Это я должен спросить. В Центре ведь запрещено так делать, верно?

Он вскочил. Первое, что привлекало внимание, – мягко ниспадающие волосы и круглые глаза. Если бы он не был так напуган, облик дополнили бы ровные, в нитку, брови. Я так удивилась, что он заговорил со мной на равных, что возражение само сорвалось с губ:

– Я-то знаю правила! Но и у тебя глаза открыты!

– Извини. – Он поднял обе руки.

– И ты меня прости. Закрой глаза, – скомандовала я, сжимая кулаки, чтобы не было видно, как дрожат пальцы.

Он замялся и осторожно предложил:

– Может, просто оставить открытыми?

– Разве так можно?

– Наверное, нельзя. Что будем делать?

[Закройте глаза.]

Голос пузыря прозвучал глухо, почти неразличимо. А я была слишком занята: я рассматривала.

Он специально выбрал одежду так, чтобы цвет волос и глаз казался мягче. А еще он смотрел на меня и наверняка что‐то думал о моей одежде. Но я‐то была уверена, что никто меня не увидит, и не стала заморачиваться.

Мне вдруг стало страшно.

– О чем ты подумал? – заикаясь, спросила я.

Он посмотрел непонимающе:

– Подумал?

– Ты смотрел на меня. Что‐то же ты подумал? Я плохо одета? Странно выгляжу?

– Ничего я не думал.

– Это невозможно.

– В Центре всегда сначала нападают? – Он удивленно приподнял брови.

Он был прав. Как только кто‐то открывает глаза, люди начинают опасаться всего, что может в них проявиться. Все, что видно другим, считается слабым местом.

– А на Окраине не так?

– Не так.

– Тогда что вы делаете?

– Здороваемся. Узнаем, как лучше друг друга называть.

Он протянул руку. Было ясно, что он хочет сгладить ситуацию, и неожиданно мне стало легко. Это всего лишь приветствие. Наверное, не стоит бояться.

– Привет. Я сто двадцать шестой, – сказал он.

У меня вырвался дрожащий смешок. Я осторожно вложила свою ладонь в его и слегка сжала. Его пальцы, немного длиннее моих, мягко обхватили руку в ответ.

– Привет. А я ноль седьмая.

Сердце билось сильно и часто. Тыльную сторону ладони согревало прикосновение 126‐го. В детстве я иногда подходила к опекуну, стоявшему на кухне, и обнимала его – вернее, цеплялась за ногу, слишком маленькой я была. Но все равно щекой ощущала тепло. В памяти живо всплыло ощущение влажности рук опекуна, шершавая грубая ткань и спокойствие, которое приходило, когда я прижималась к нему. Сообщество учило избегать прикосновений, но тепло кожи обладало силой куда большей, чем слова.

– Привет. Больше ничего не хочешь сказать или спросить? – улыбнувшись глазами, спросил он.

Я растерялась. Теперь моя очередь говорить? Я училась разговорам для работы оценщиком, но не дружеским беседам. Тогда как он, приехавший с Окраины, явно был привычен к разговору. Я хотела поддержать диалог, чтобы не показаться странной. Правила сообщества, время оценки – все это мгновенно исчезло из мыслей.

– После приветствия… что нужно делать?

– Нужно выбрать, что спросить. Хочешь, я начну?

– Буду благодарна.

Я чуть отступила, а он издал задумчивый звук и вдруг прямо посмотрел на меня.

– Какое у тебя хобби?

– Э… кино смотреть? – Ответ вырвался быстрее, чем я успела прижать ладонь к губам. Просмотр фильмов был запрещен. Большинство даже не могло достать видеозаписи. У меня сохранились старые кассеты опекуна, но официального разрешения смотреть их не было. А 126‐й спокойно продолжил:

– Любишь кино?

Кажется, он не счел мое хобби странным. Может, на Окраине говорить о фильмах – обычное дело, ничего странного? Я набралась смелости и ответила:

– Пожалуй, да.

– Почему?

Почему? Если выйти на улицу с закрытыми глазами, лица людей оказываются пустыми. Все и всегда. Это давило. Но когда я смотрела кино, пустота исчезала, экран был полон ясных, выразительных эмоций. Кино давало четкие ответы – единственная возможность перевести дух.

– Потому что становится легче на душе.

– И у меня так. Когда смотрю фильмы, на душе спокойно. Значит, у нас есть общее.

Неожиданный поворот разговора заставил меня покраснеть, и я упустила момент для ответа. Наступила неловкая пауза, и тогда он заговорил снова:

– Наверное, теперь твоя очередь спросить.

– Моя?

– Несправедливо, если только я задаю вопросы.

Я не знала, с чего начать, и губы никак не размыкались. Какую тему выбрать? Спросить о нем? Или сначала рассказать о себе и потом перейти к вопросам? А если он ответит односложно? Хотя… я же сама только что ответила слишком кратко… Мысли путались, голова кружилась, но тяжести почему‐то не было. Наоборот, с каждой минутой становилось все легче.

– Так вот что такое просто говорить с кем‐то? Пока сложновато. – Я, сама того не замечая, улыбнулась и попросила помощи.

Он тоже широко улыбнулся и ответил:

– Обычно нет. Сейчас получается скорее интервью, чем беседа.

– Прости. Я не умею поддерживать такие разговоры.

– Извиняться не за что. – Все еще улыбаясь, он махнул рукой.

– Тогда давай начнем с интервью. Если повезет, в конце концов интервью превратится в разговор, не так ли?

Губы растянулись в улыбке, несмотря на все напряжение, и, как только я улыбнулась, оно исчезло. Я очень давно не могла так естественно улыбаться.

– Ну, начинай допрос, – сказал он тихо и замер, выжидая.

Я долго думала, какой вопрос задать, и наконец определилась:

– Ты знаешь, что обмен личной информацией в Центре запрещен?

Он на мгновение замер, будто растерявшись, а потом расхохотался, обнажая ровные зубы. Глаза у него округлились, брови приподнялись, сделав улыбку такой, что при виде нее хотелось смеяться. Впервые я так близко разглядывала чужое лицо. И вдруг мне пришло в голову желание коснуться его щеки.

– Знаю. Но все же давай поговорим. Неужели ничего не любопытно?

– Любопытно… – прошептала я. Мне и правда хотелось знать. – Как там, на Окраине?

– Хорошо.

Я вспомнила школу: каждая парта была окружена пузырем. Там я впервые увидела фотографии Окраины: разбитые тротуары, семьи, живущие в тесных комнатах, странные на вид продукты.

В Центре нас учили: все живущие здесь должны помогать Окраине. Даже если там действуют другие правила, даже если город сильно отстал, они такие же люди. Работать достаточно усердно, чтобы помочь Окраине, – моральный долг жителей безопасного города.

– Почему тебе нравится жить на Окраине?

Мне было любопытно узнать причину.

– Э… трудно объяснить. Там спокойнее.

– То есть жить на Окраине спокойно?

Выходило как с кино: я смотрю фильмы, потому что так спокойнее. Вот и он живет на Окраине, потому что там ему спокойно. Но если на Окраине окажусь я, будет ли и со мной так же? Беспокойство из-за того, что я не знаю, все ли правильно делаю, оценивая жителей; раздражение оттого, что не могу выглянуть наружу ночью; горечь от запрета взять за руку соседа за стенкой – всего этого не будет? От одной лишь мысли сердце наполнялось восторгом.

– Я тоже хочу кое-что спросить. Можно?

– Что?

– Надумала? Хочешь переехать на Окраину?

Он как будто прочитал мои мысли. Я замялась, хотя уже все ясно понимала, но губы сами озвучили ответ:

– Хочу.

Мы удивились одновременно. Я торопливо добавила:

– Нет… не хочу. Не могу.

– Если ты отказываешься, потому что Окраина непривычна, учти, что возможность переехать туда ежегодно предоставляют двадцати людям из Центра и всем помогают адаптироваться. Ты не будешь одинока. Разве тебе не хочется жить с другими?

Мое сердце затрепетало. Именно этого я и хотела. Я отвела взгляд, а 126‐й тихо посмотрел на меня, опустил глаза и кивнул. То ли он успокоился, то ли огорчился. Кулаки сжались так, что ногти впились в кожу.

«Может, на Окраине лучше, чем в Центре?»

Я резко мотнула головой, отгоняя внезапную мысль. Здесь хорошее место, и у меня есть все, что нужно для жизни. Нет причин покидать безопасный, обеспеченный Центр.

Прозвучал сигнал об окончании оценки, и 126‐й поднялся с места. Я спокойно открыла пузырь, и он просто ушел! Я еще мгновение смотрела туда, где он растворился, а затем вернулась к своему креслу.

[Пожалуйста, закройте глаза.]

Я упрямо распахнула глаза шире.

[Пожалуйста, закройте глаза.]

Безупречно одинаковый голос пузыря повторил безупречно одинаковую фразу. Я вспомнила теплую уверенность, которую ощущала рядом со 126‐м. Пустая комната для оценок безразлично рассматривала меня.

Беседа не ради оценки – такое со мной случилось впервые почти за год. Мы, оценщики, не из тех, кому приходится с кем‐то делить рабочее помещение, и даже обязательные для всех плановые проверки нам назначают куда реже прочих.

Сегодняшний день – сбой в распорядке. И то, что посреди этого сбоя мне было приятно и легко общаться, – еще один сбой. Наверное, мне так никогда и не удастся поговорить хоть с кем‐то по-настоящему. Неожиданно мне стало одиноко.

«Я не хочу быть одна. Но если я не одна – значит, буду ссориться».

Я изо всех сил зажмурилась. Веки дрожали. Казалось, лопнули швы, всю жизнь стягивавшие их. И все из-за крошечной возможности. Мы со 126‐м разговаривали с открытыми глазами и не ругались, напротив, спокойно улыбались.

«Неужели нельзя быть рядом и не ссориться?»

Наивный вопрос всплыл сам собой. Я уже скучала по 126‐му, которого встретила только сегодня, и от этой тоски слегка покалывало около сердца. Рядом с ним мне не было ни тревожно, ни одиноко.

[Пожалуйста, закройте глаза.]

Голос пузыря прозвучал снова. Я вдохнула, как утопающий, вынырнувший на поверхность. Я так больше не могла. Это он рассказал мне, как выбраться из Центра. Упущу 126‐го сейчас – и, возможно, уже никогда не стану свободной. Я распахнула глаза и в следующую секунду уже бежала по коридору, обшитому мягким амортизирующим материалом.

Я остановилась прямо перед 126‐м, который как раз собирался выйти.

[Пожалуйста, закройте глаза.]

– Нет.

Я и сама толком не понимала, зачем его остановила и что хочу сказать. Ошеломленный, 126‐й открыл глаза, и в миг, когда наши взгляды встретились, все прояснилось.

– Я тоже пойду.

Слова прозвучали неожиданно твердо. Делать вид, будто мне и так хорошо, было бы ложью. Я никогда не хотела быть одна. Теперь я пыталась ухватиться за шанс.

Пока решимость не ослабла, я сказала:

– Я уйду на Окраину. Я хочу открыть глаза.

126‐й пристально, словно собираясь с духом, посмотрел на меня и ровно произнес:

– Если через неделю ты не передумаешь, встретимся у выхода из Центра. Я буду ждать.

Я отчаянно быстро кивнула. Не думала ни о том, придет ли он действительно за мной, ни о том, хватит ли моей решимости не передумать. В голове стучало одно: «Хватайся за шанс».