На улице мы шли в двух метрах друг от друга. Таков закон сообщества. Даже звук шагов тонул в покрытии, гасившем удары подошв. Улицы были безмолвны.

Совершенная тишина. Здесь не заговоришь с прохожим. Здесь никто ни с кем не сближается. Совершенный город делал меня одинокой.

Я вернулась в этот город.

После выпускного экзамена в Институте оценки Окраины наступают две недели, за которые нужно принять правду и определиться. Большинство кандидатов выбирают удобную жизнь на Окраине, а тех, кто не справляется, отправляют обратно в Центр до того, как они полностью осознают жизнь во внешнем секторе. Если кто‐то во время испытания впадал в панику и уж тем более едва не сходил с ума, его тоже отправляли назад. Слова о том, что вернуться невозможно, тоже оказались ложью.

Я снова получила работу в Центре оценки. Как и раньше, в мои обязанности входило проверять, сторонятся ли жители друг друга. Но теперь причина работать здесь была иной. Если Центр – глаза сообщества, то именно здесь скрывался способ ускользнуть от пристального взгляда.

Я достала почту из ящика и вошла в дом. Перед возвращением в Центр Хангёль показал мне, как отключать работу пузыря, обходя слежку. Теперь мой дом был вне поля зрения.

На пороге стоял ящик с продуктами. Я подняла голову, ища того, кто его принес.

– Пришла? – прозвучал знакомый голос с дивана. Это был Сонхо.

Сидящая у стола Чхэвон радостно вскочила и обняла меня. Она зашла после работы, а Сонхо оформил последнюю доставку на мой пузырь и вошел вместе с грузом.

У моей должности оценщика был еще один плюс: чем глубже в Центре ты жил, тем меньше за тобой наблюдали. В районе Сонхо и Чхэвон патрули стояли на каждом углу, но возле моего дома охрана была куда слабее. Стоило лишь решиться, и можно было проскользнуть внутрь моего пузыря. Возможно, потому что я так долго жила по правилам Второго человечества, я и не подозревала, что внутренние рубежи так слабо защищены.

– Как ты? – широко улыбаясь, спросила Чхэвон, не отпуская меня.

– А ты? Остальные?

Сонхо, которого вернули в Центр, и мы, вернувшиеся из института вместе, не отпускали друг друга. Центр знал, что мы особый случай – те, кто побывал за его пределами. Даже если нас вернули раньше выпускного экзамена, считалось, что мы все равно предпочли Центр. Мы тайком открывали глаза, общались, старательно избегая взгляда Центра. Незаметно собирались в моем пузыре. Эти редкие встречи приносили радость, и этого было достаточно.

Иногда в машине, доставлявшей продукты, оказывалось и что‐то еще. Или кто‐то. В мешке с рисом могла лежать записка от Чхэвон. Как оценщик, я подсказывала друзьям, как пройти регулярную проверку и не раскрыть наши отношения. Слухи стали способом рассказывать о местах, где можно было встретиться, не попавшись на глаза сообществу.

Центр не изменился, но изменилась я. Изменились и те, кто вернулся со мной. Для меня Центр стал совсем другим местом – как и я стала другим человеком. Теперь я могла понять Центр.

И это оказалось важнее, чем я думала. Когда я узнала причины появления правил, которые раньше казались абсурдными, передо мной открылось его истинное лицо. Даже чувства опекуна, который растил меня, заставляя соблюдать нелепые законы, стали понятны. А раз я это поняла, значит, пришло время поговорить.

Вчера, прежде чем навестить опекуна, я попросила разрешения через дистанционный канал. Он позволил. Мы встретились в доме моего детства, где я давно не бывала, и, открыв глаза, начали разговор.

Он рассказал, что за ним следили, чтобы убедиться, воспитывает ли он меня достойной жительницей Центра. Он всегда знал, что однажды я смогу вернуться на Окраину, и хотел, чтобы я не цеплялась за Центр, а шагнула дальше, не оглядываясь. Все это чувствовалось где‐то в глубине его слов.

Как и в ту неделю, когда я готовилась покинуть Окраину, я начала собирать рациональные доводы, заполняя пустоту в груди, откуда то и дело просачивалась тревога. Когда его рассказ подошел к концу, я ощутила, что пространство внутри меня наполнилось жесткими, но упорядоченными фразами.

Он ждал ответа. Я опустила голову и сказала:

– Вот как…

На его лице отразилось волнение: точно так же он смотрел, когда я в школе попадала в неприятности или случайно открывала глаза на улице. С возрастом наши взгляды встречались все реже, и я уже почти его забыла. Но сейчас оно казалось мне куда более искренним.

– Теперь я понимаю, – произнесла я.

Брови опекуна приподнялись, губы слегка разошлись. Я знала, что это был знак облегчения и надежды. Если бы я осталась прежней, как до Окраины, я бы подумала, что это всего лишь привычная жесткая маска.

Но я поступила так, как научилась на Окраине, – широко улыбнулась ему. И когда он улыбнулся в ответ, я ощутила уверенность, что теперь между нами могла установиться совсем другая связь. Теплое чувство, похожее на любовь, разлилось там, где только что топорщились холодные фразы. Грудь распирало, плечи расслабились, шаги стали легкими.

Я попрощалась с опекуном и покинула пузырь детства. Уверенной походкой я шла домой – туда, где меня ждали друзья. Теперь Центр не казался мне одиноким. Да, он все еще был тюрьмой, но я больше не боялась остаться одна. Я знала, что могу действовать. Я знала, что есть люди, готовые помочь.

– Ужинать будем вместе? – спросила Чхэвон, привычно возившаяся на моей кухне.

Я отогнала воспоминания о вчерашнем разговоре и сосредоточилась на друзьях. Случай был редкий, и я хотела провести этот вечер как можно лучше.

– А я как раз собирался включить фильм, – с легкой грустью заметил Сонхо.

Из моих четырех кассет он выбрал фильм, который любил больше всего. Я решила предложить компромисс.

– Давайте накроем на стол и поужинаем за фильмом. Удобно и приятно, – согласился Сонхо и взял у Чхэвон мешок с рисом.

– Вы ведь останетесь ночевать? Мне приготовить спальню наверху? – спросила я со второго этажа. Оба ответили согласием.

Когда я привела комнату в порядок и спустилась, на кухне уже пахло едой. Я даже не представляла, что с ограниченным набором продуктов Центра можно готовить так разнообразно. Я поставила на стол три стакана с водой.

Мирный вечер прервало дрожание пузыря.

– Кажется, кто‐то пришел, – сказала Чхэвон, высунувшись из кухни.

В ее руке блестел нож. Сонхо вынимал продукты из холодильника. Я поспешно подняла руку, останавливая их.

– Я сама выйду.

В доме все чаще появлялись вещи Чхэвон и Сонхо. Кое-что они присылали через распределительный пункт, потому что нести было тяжело. Я решила, что это одна из таких доставок, закрыла глаза и открыла пузырь. Послышались шаги.

– Кто там? – спросила я.

Ответа не последовало. Я повторила:

– Можно оставить у двери.

Теперь я почувствовала колебание, будто гость замер, не решаясь войти. С закрытыми глазами я не могла видеть его лица, и легкая тревога кольнула меня.

– Мне нужно расписаться? – спросила я.

Вместо гостя ответил пузырь:

[Закройте глаза.]

Но я и так держала глаза закрытыми. Значит, приказ адресовался посетителю. Кто осмелился войти в мой пузырь с открытыми глазами? Таких людей было совсем немного, и двое уже сидели у меня в доме. Я ждала последнего.

Я медленно подняла веки. Наши взгляды встретились.

– Привет, – сказал Хангёль и протянул руку. Его лицо было спокойным, и он улыбался. – Я наконец вышел из «пузыря».

Улыбка стала еще шире. Я не смогла удержаться и рассмеялась, разглядывая его после долгой разлуки. Вместо строгой формы оценщика Окраины на нем была сероватая униформа Центра, но выглядел он счастливым.

– И что теперь будем делать? – спросил Хангёль.

Я задумалась всего на мгновение. Нужно было пригласить его в дом, расспросить, как он устроился в Центре, показать, как мы поддерживаем связь, рассказать о плане, по которому восемь посвященных перевернут весь Центр с ног на голову, но первой мыслью оказалось совсем другое.

– Давай познакомимся заново, – сказала я и протянула ему руку.

Он сам говорил, что именно так полагается – сперва понять, как называть того, кто стоит перед тобой. Хангёль охотно пожал мою руку, хотя его пальцы едва коснулись моих, словно боясь задеть. Мы знали, что впереди нас ждет риск и возможные неприятности, но на душе было удивительно легко.

Передо мной стоял Хангёль. Я знала его, а он знал меня.

Я крепче сжала его руку. Хангёль рассмеялся и сделал то же самое. Наши ладони соединились, тепло разлилось между пальцами.

– Привет. Я Пак Хангёль, – сказал он с сияющей улыбкой.

Я искренне рассмеялась и мягко покачала его руку вверх-вниз.

– Привет. Я Ли Онён. Надеюсь, теперь мы будем вместе.