– Не могу поверить, – пробормотал Хангёль. – Просто не могу поверить.

Он повторил это, кажется, уже раз двадцать. Мое терпение лопнуло, и я с грохотом ударила по столу в гостиной.

– Хватит, уже ничего не изменить. Мы решили солгать.

Я рассказала 60‐й, нет, Чхэвон все, что произошло за последние дни. Она была потрясена и долго молчала, но, когда я спросила, готова ли она помочь Сонхо, ни секунды не колебалась.

У Чхэвон было трое близких друзей, все они учились у одного оценщика и жили рядом друг с другом. Она собрала их у себя и пересказала услышанное, а те передали своим друзьям. Не прошло и часа, как двадцать человек знали правду об Окраине. Реакции были разными – от ярости до паники. И на вопрос, готовы ли они помочь Сонхо, тоже отвечали по-разному.

Больше всех рисковали пятеро его ближайших друзей, включая Чхэвон.

Мы собрались в моей комнате на шестом этаже, чтобы отрепетировать ответы. После ареста Сонхо никого не удивляло, что ученики сбиваются в кучки и делятся тревогами. Настоящий экзамен ждал нас на индивидуальных допросах.

Мы заучили все нужные фразы.

«Нет, 95‐й никогда не говорил, что хочет пойти в запретную зону».

«Нет, 95‐й никогда не утверждал, что сотрудники центра следят за нами».

«Нет, 95‐й не объяснял, как распределяются ресурсы в центральном секторе».

«95‐й – самый обычный, добрый человек».

Доказательств того, что Сонхо покидал центр, не было. Если его друзья единогласно подтвердят, что он не способен на подобное, его не смогут просто так выслать. Особенно здесь, в оценочном институте, где собрались люди, радеющие за права жителей Центра.

Я снова посмотрела на Хангёля.

– Ну? Что думаешь?

Теперь он уже не отмахивался. Серьезность вернулась в его взгляд.

Обмануть охрану будет нелегко, и это было понятно сразу. Мы еще даже выпускные испытания не прошли. Для большинства жителей Окраины мы все еще «прозрачные», читаемые насквозь. Нужен был кто‐то по-настоящему надежный, но пока все наши связи ограничивались сотрудниками центра. Ни с кем из них мы не были близки. А после того, как 51‐й так холодно обошелся с Сонхо, доверие к оценщикам и вовсе исчезло.

У всех, кроме меня.

Так Хангёль и оказался у меня в комнате вместе с Чхэвон. Услышав план целиком, он только схватился за голову.

– Ты понимаешь, насколько это опасно?

– Понимаю. Достаточно одному из нас проколоться или отказаться врать. Список попадет к охране, и конец нам всем.

– И, зная это, ты рассказала правду двадцати людям? Так явно, что любой поймет, кто зачинщица?

– Да. Сонхо – мой друг. Я доверяю друзьям. Все пятеро были близки с ним и имеют право знать правду. Ты знаешь людей Окраины, я – людей Центра. Мы все пришли сюда ради одного: хоть раз в жизни поверить и полюбить. Нас учили, что это ошибка, но теперь мы знаем, что нет.

Хангёль дрогнул, и я наклонилась ближе.

– Ты сам говорил, что такой же. Тогда поверь и мне.

Он закрыл глаза. Я знала этот жест: он перестал считать риски и решил идти за своими убеждениями.

– Ладно. Сделаем так.

Хангёль сел прямо, серьезный как никогда. Мы с Чхэвон затаили дыхание.

– У вас есть список вопросов? – спросил он.

Чхэвон протянула лист.

– Да. Вот.

– Давайте без формальностей. Мы ровесники, – неловко улыбнулся он.

Чхэвон фыркнула, но промолчала. Хангёль зажал лист на планшете, добавил пару пунктов и резко обернулся к ней.

– Девяносто пятый когда‐нибудь проявлял интерес к запретной зоне?

– Нет, никогда! – Чхэвон почти взвизгнула и тут же попыталась улыбнуться, но стало только хуже.

– Ну как? – Хангёль посмотрел на нас.

Я ответила первой:

– Не нужно стараться говорить «как житель Окраины». Все знают, что ты из Центра. Слишком правильная речь только насторожит их.

– Тогда попроси уточнить или объяснить иначе, – добавил Хангёль. – Пусть думают, что ты из тех, кто не умеет лгать.

Чхэвон торопливо записывала советы. Хангёль повернулся ко мне:

– Девяносто пятый когда‐нибудь интересовался Советом или жизнью на Окраине?

– Жизнью на Окраине? – переспросила я, расслабив плечи и приподняв брови, будто не понимая.

Он одобрительно улыбнулся: «Так держать».

– Говорил ли он что‐то странное?

– Нет, ничего подобного…

Хангёль внимательно всмотрелся в мое лицо, потом осторожно коснулся кончиком пальца кожи в уголке глаза. От этого едва ощутимого тепла я вспыхнула, и он сам тут же смутился, отдернув руку, будто обжегся.

– Прости, – пробормотал он. – Ты слишком напряжена. Попробуй расслабиться. Перенеси зажим куда‐то в другое место, куда взгляд не дотянется. В пальцы ног, например. Или в кончики пальцев рук.

Я уперлась носками в пол и действительно почувствовала, как лицо смягчилось. Хангёль что‐то отметил на листе и продолжил:

– На этот вопрос лучше отвечать по-разному. Странно получится, если будущий житель Окраины никогда о ней не говорил, верно?

– Верно, – кивнула я. – Но ближе всех к Сонхо были мы. Значит, нам и рассказывать то, что он доверил бы только самым близким.

Хангёль одобрительно кивнул и задал следующий вопрос:

– Девяносто пятый говорил что‐нибудь об Окраине?

– Да, – ответила я без колебаний. – Он рассказывал, что в детстве жил там с опекуном, поэтому мы и подружились. Я ведь тоже провела часть детства на Окраине. Это редкость, вот у нас и возникло что‐то вроде родства.

– Отлично, – заключил Хангёль. – Пусть думают, что вы даже не знаете условий приема в Центр.

Он выпрямился, явно довольный результатом.

Чхэвон уже готовилась к своей очереди: выровняла дыхание, расслабила лицо. Я заметила, как у нее нервно подрагивают пальцы ног.

– Девяносто пятый рассказывал вам о своей жизни в Центре? – спросила она, заранее примеряясь к ответу.

– Остальные должны будут сказать «нет», – добавила я. – А я сейчас попробую подобрать свою версию.

Хангёль поднял взгляд, словно подталкивая: «Говори».

– Что значит «жизнь в Центре»? – уточнила Чхэвон.

– Говорил ли он, – пояснил Хангёль, – как жил там, какую роль исполнял?

Мы оба чуть подались вперед, следя за Чхэвон.

– Он упоминал, что занимался распределением ресурсов, – произнесла она. – Без подробностей, но он говорил, что водил машину.

Эту деталь знали только мы двое – Сонхо проговорился на диагностическом собеседовании, так что ее слова прозвучали естественно, без тени сомнения.

– По-моему, звучит убедительно, – первой сказала я.

Хангёль согласился коротким кивком.

Повисла напряженная пауза. Мы понимали, что теперь все зависит от того, как каждый из нас будет держаться. Нужно было вложить в эти собеседования все, чему мы научились тут за четыре недели. Никто не имел права дать слабину.

Чхэвон посмотрела на меня с тревогой. В ее взгляде смешались страх и вера, та самая вера, с которой мы когда‐то глядели друг на друга. Я раскрыла объятия, будто делала это сотни раз, и мы крепко обнялись. Решимость, как вода, наполнила нас.

– Ну что, пора, – сказала я, глядя на Хангёля.

Он кивнул, словно одобрил.

И мы с торжественной решимостью вышли из комнаты. Впереди нас ждало слишком много дел.