Сонхо с охранниками исчез за дверью. Я так и не смогла еще раз взглянуть на него.

Оценщик № 51, державшийся как главный, прочистил горло. Он явно был потрясен, но, немного придя в себя, заговорил:

– Завтра состоится допрос девяносто пятого, чтобы прояснить ситуацию. Каждого из вас я также приглашу к себе в кабинет. Прошу завтра оставаться у себя в ожидании вызова и не покидать общежитие без необходимости. Вы еще не полностью адаптированные жители внешнего сектора, но я надеюсь на ваше сотрудничество.

Охранники и оценщики смотрели на меня так, будто я не сообщница, а друг Сонхо, арест которого стал для меня ударом. № 51 даже похлопал меня и Хангёля по плечу, что было почти равносильно официальному признанию. Видимо, подозрения с нас были сняты.

Оценщики проводили нас в общежитие. В переполненных коридорах стояла оглушительная тишина. Двери открывались, мы проходили внутрь, опустив головы, словно под конвоем.

Едва щелкнул замок нашей двери, я слегка выдохнула.

– А если меня тоже разоблачат?

– Нет, – отрезал Хангёль. – С тобой все в порядке. Я все предусмотрел.

– Ты знал, что Сонхо арестуют?

– Сонхо… Вы назвали друг другу настоящие имена? – Он вдруг замялся, уводя разговор в сторону, глаза забегали, но тут же он спохватился и продолжил: – Донос в Институт оценки поступил всего за двадцать минут до вызова. Как только я услышал, я все бросил и помчался к тебе. Даже зная, что девяносто пятый, то есть Сонхо, украл мой пропуск… разве у меня оставалось время думать о чем‐то еще?

Значит, он не знал. Хангёль тяжело опустился на стул и закрыл лицо ладонями.

– Что теперь будет с Сонхо?

– Его отправят в центральный сектор. Если повезет, он сумеет доказать, что сделал это не злонамеренно.

– Если докажет? А если нет?

Хангёль осекся. Он мог не продолжать, я и так поняла. Он проговорился. Сказал больше, чем следовало, о том, чего я знать не должна.

Я уже выяснила, что центральный сектор существует ради внешнего. Но если смотреть с другой стороны… что же на самом деле собой представляет центр?

Всплыл в памяти первый день здесь и человек с перекошенным, злым лицом, которого вели под руки два охранника… Он оказался в том же положении, что и Сонхо теперь? Эта догадка казалась слишком похожей на правду.

– Значит, если он докажет невиновность, все ограничится возвращением в Центр? Только таким наказанием? А если окажется что‐то еще?..

Впервые я вслух назвала возвращение в Центр наказанием. Лицо Хангёля исказилось, он разрывался между возражениями и ложью. Я с силой ударила ладонью по столу. Хангёль дернулся, его плечи вздрогнули.

– Хватит! Я и так вижу, как все устроено. Так и не скажешь сам?

Зачем я его торопила, если все уже видела собственными глазами? Мне нужно было именно его подтверждение? Или я жаждала, чтобы он оправдался, сказал, что соврал ради меня, попросил понять…

Я хотела верить. Даже сейчас я хотела верить Хангёлю, но он молчал, и во мне закипала ярость. Я доверяла ему больше, чем кому бы то ни было, и теперь чувствовала, как предательство обжигает меня изнутри.

– Если не хочешь говорить правду, смотри, как меня выгонят, и сиди сложа руки!

Я выскочила в коридор, оставив Хангёля позади. Он резко поднялся со стула, но не пошел за мной. Когда я вернусь, его, скорее всего, уже не будет. Он тоже потерял равновесие.

В глубине души я понимала, что Хангёль был близок и с Сонхо. Потеряв его, он страдал так же, как и я, и, наверное, мне стоило утешить его, но сейчас мне было не до утешений. Я горела. Гнев и обида застилали глаза красным туманом.

Я бродила взад-вперед по коридору, пытаясь успокоиться, но становилось только хуже. В висках билась единственная мысль: что же будет с Сонхо? И так, пока меня не остановила 60‐я. Мы встретились взглядами, крепко сжали руки друг друга и, тяжело дыша, отошли к стене.

– Ты уже слышала про девяносто пятого? – спросила она.

– Ты знаешь, где он сейчас?

Мы заговорили одновременно. И в тот же миг наши лица омрачились.

60‐я первой взяла себя в руки и осторожно произнесла:

– Ты… правда не думаешь вернуться?

– Что?

– В центральный сектор. Говорят, девяносто пятого могут не в Центр отправить, а вовсе изгнать из сообщества.

– Из… сообщества?

Мой голос сорвался на визг. Я замерла, не в силах переварить услышанное. За стенами сообщества – пустота. Никакого жилья, никакой пищи. Все равно что бросить человека умирать.

60‐я приложила палец к губам и перешла на шепот:

– С тебя не сняли подозрений. А еще многие думают, что лучше самому вернуться в Центр, чем притянуть лишние взгляды и быть изгнанным.

– Откуда ты знаешь?

– Мой оценщик отвечает сразу за четверых. От них и услышала, по цепочке. На самом деле мы договорились держать язык за зубами… но тебе я обязана сказать. Ты ведь одна учишься. И с девяносто пятым ты подружилась именно потому, что он такой же одинокий.

60‐я замялась, потом уточнила:

– Мы ведь тоже друзья, да?

Ее слова пронзили меня, будто она встала передо мной на колени. Конечно, я считала ее другом. Не так, как Сонхо, которому я доверяла безоговорочно, и не так, как Хангёля, мысли о котором теперь причиняли боль. Но и она была для меня важна. В ее взгляде мелькнула тень сомнения: а вдруг мы вовсе не друзья? Дыхание перехватило. В зеркале я увидела саму себя – ту, что жила в Центре, никому не верила и пряталась в своей пузырчатой скорлупе.

– Конечно. Мы друзья, – сказала я искренне и крепко сжала ее руку.

В глазах девушки осталась только уверенность и спокойствие, и мое сердце тоже согрелось. Я почувствовала, что вошла в ее «пузырь».

– Спасибо, что тогда в столовой заговорила со мной.

Не дав опомниться, 60‐я распахнула руки и крепко обняла меня. Я на миг застыла как истукан, но успела прижать ее к себе прежде, чем в ней успела зародиться неловкость.

– С девяносто пятым все будет хорошо, – твердо сказала она. – Давай верить в это. Все равно мы ничего сделать не можем.

Я кивнула. И она с чуть более спокойным лицом скрылась в дальнем конце коридора.

На короткое мгновение я ощутила безопасность. Я была частью группы из двадцати одного ровесника, мы были одинаковы настолько, что нас почти невозможно становилось отличить. Если бы я могла раствориться среди них, меня никто бы не тронул.

Но это было невозможно. И 60‐я только что подсказала мне, в чем дело. Она помогала именно потому, что я одна. Без группы. Без поддержки.

Сонхо тоже один, и он мой самый близкий друг. Если не я, то кто ему поможет? У него здесь нет никого. Никто не понимает его «пузыря». Никто не знает, что он рискует изгнанием лишь за то, что хотел помочь мне. Даже его оценщик, № 51, вряд ли поступит как Хангёль и нарушит правила. По слухам, 51‐й был человеком до крайности принципиальным и до неловкого честным.

Вывод был очевиден: если я ничего не сделаю, Сонхо останется один и его навсегда вышвырнут из сообщества просто из-за его доброты ко мне.

Теперь помогать Сонхо должна была я.

Но 60‐я была права, я действительно ничего не могла противопоставить целому внешнему сектору. У меня оставался только один путь, и требовалось лишь решиться.

Я смахнула волосы со лба и, тяжело ступая, вернулась в комнату. За столом все еще сидел Хангёль. Наши взгляды встретились. Я устало выдохнула:

– Просто уйди. Я же сказала, просто уйди.

Хангёль открыл рот, будто хотел возразить – редкость для последних дней, – но я опередила его:

– Ничего не говори. Делай, как хочешь, а я сделаю по-своему.

Хангёль вскочил:

– По-своему? Что это значит?

– Это значит, что я пойду к главному оценщику и скажу, что была в запретной зоне. Раз охрана до сих пор сюда не явилась, значит, Сонхо меня не выдал. Он попался из-за меня, но молчал. Я не могу сидеть сложа руки. Сонхо – мой друг.

Я схватила пальто. На этаже, где располагались кабинеты оценщиков, коридоры в часы без лекций были промозглыми. Но я и половину гостиной пройти не успела, как Хангёль преградил дорогу.

– Онён! – резко окликнул он и схватил меня за ворот. – Мы знаем его всего месяц. Да, он твой друг. Но если ты признаешься, тебя вышвырнут за стены сообщества. Подумай! Просто останься здесь!

– Просто остаться? – зло переспросила я. – Мы знакомы всего месяц, значит, его можно предать? Пусть он расплачивается за мою вину, а я сделаю вид, будто ничего не случилось? Удобно устроюсь во внешнем секторе и буду лгать всю жизнь? Точно так же, как ты?

Слезы, сдерживаемые с того момента, как увели Сонхо, хлынули потоком.

– Живи так, если хочешь. Я не могу.

Пальцы Хангёля разжались, мой рукав выскользнул из его руки. Я уже подумала, что он снова сбежит, но он резко сжал кулаки и сказал:

– Нет. Я тоже так жить не стану. Только не уходи. Выслушай меня.

Он сделал знак следовать за ним, зашел в свою спальню и открыл дверь в ванную. Я настороженно замерла на пороге.

– Что ты творишь?

Хангёль бросал быстрые взгляды по сторонам, будто чего‐то опасался. Потом его лицо стало серьезным, и он наконец решился заговорить:

– На всякий случай. Слишком много глаз следят.

Сначала я не поняла, но потом догадалась.

– Кто следит? – спросила я.

– Пузыри. Здесь, в институте, все записывается, – тихо пояснил Хангёль.

– Записывается? – Я вытаращила глаза.

Он покачал головой, словно заранее знал, что я спрошу.

– Ты думала, никто не узнает, как ты сбежала из комнаты? Или как я нарушил комендантский час своим значком? Тот файл я стер. Полностью.

– …Спасибо. – Мой голос дрогнул.

Хангёль оперся на умывальник, будто собираясь с духом. Я догадывалась, что он собирается сказать, и решила дать ему время. Он начал медленно, но твердо:

– Ты уже поняла, что центральный сектор существует ради внешнего. Там живут рабочие, которым выделяют минимум ресурсов. Жесткий контроль нужен, чтобы они и близко не узнали правды. Принцип «без контактов», изоляция, контроль над взаимодействиями…

– Ты о правилах сообщества? – перебила я. – О том, что якобы общение ограничено ради мира? Хочешь сказать, это ложь?

Я моргала, пытаясь уложить все в голове.

– Но зачем?

– Та же логика, что и здесь, во внешнем секторе. Оценщики боятся, когда вы начинаете дружить. Пока каждый существовал отдельно, сам по себе, вы молчали. Но как только стали общаться, делиться впечатлениями – появились подозрения. Вы смогли представить себе Окраину целиком. И даже решились действовать, чтобы узнать правду.

Он чуть заметным кивком указал на меня.

Я поняла, что именно поэтому нас рассаживали порознь. Именно поэтому внешний мир отрезал Центр.

– Они боялись, что мы вместе сложим мозаику, – сказала я.

Хангёль кивнул.

Значит, они боялись нашей сплоченности. Боялись, что мы начнем видеть и говорить. То, что я считала ненормальным, – тоска, гнетущее одиночество в Центре – было самым обычным чувством. Я действительно была заперта. И все остальные, наверное, тоже задыхались, просто не решались признаться.

Значит… я всегда была нормальной?

Сколько лет я считала себя «неправильной», втискивала себя в чужие правила. Ужас охватил меня, когда я представила целый город, полный таких же, как я.

– А ты ведь даже работать не обязан, – сказала я, указывая на Хангёля.

– Верно.

– Но тогда кто такие эти ваши оценщики? У них же у всех есть работа.

– Мы добровольцы. Каждый пытается делать то, что считает правильным. И не все во Внешнем – чудовища. Многие ненавидят сам факт эксплуатации Центра, протестуют, спорят. Потому‐то и создали оценочный институт.

– Поэтому они забирают только восемнадцатилетних, пришедших из Внешнего? Тех, кого отправили в центр как «подопечных», но кто все еще имеет права здесь? Они пытаются облегчить свою совесть за наш счет?

– Да. Своеобразный способ заглушить недовольство. И он работает. Это минимум, которого добились те, кто не мог мириться с несправедливостью. Конечно, многие со временем забыли, зачем пришли, и увязли в правилах. И если ты упрекнешь меня в этом, я не стану возражать: ты будешь права.

Я долго молчала, и Хангёль снова заговорил:

– Позволь, я объясню иначе…

– Тогда… – перебила я его.

Шок прошел, оставив единственную мысль, но куда сильнее прежних. И дело было даже не в том, что меня всю жизнь обманывали, а в том, что теперь все встало на свои места.

– Мы можем сближаться. Нам можно.

Хангёль вроде бы едва заметно кивнул. Я не подняла на него глаз. В этот миг весь мой прежний мир рухнул, разбившись на миллионы маленьких осколков.

– Меня учили: чтобы не ссориться, нельзя сближаться. Надо прятаться в своем «пузыре» и не пытаться заглянуть в чужой. У каждого свой «пузырь» – таков принцип, да? – Я раскрыла ладони, будто показывая невидимые стены. – Конечно, мы можем поссориться. Но даже после этого останемся близкими. Как мы с тобой. Если говорить и слушать друг друга, можно стать куда ближе, чем люди, которые никогда не спорили.

Я хлопнула в ладоши. Гулкий звук разнесся по ванной, а между сомкнутыми руками стало тепло.

– Правда?

Я ждала подтверждения. Хангёль приоткрыл рот, моргнул, будто не сразу понял, что я закончила говорить, но, когда я снова распахнула глаза, подталкивая его к ответу, он наконец кивнул:

– Да. Ты права. Совершенно права.

– Отлично. Тогда у меня есть дело. И у тебя тоже.

Он растерянно замотал головой, явно не понимая. Я рывком обняла его, словно хватаясь за последнюю надежду, и выскочила из ванной.

Стоило спуститься на этаж, как я заметила в конце коридора 60‐ю. Она ходила туда-сюда, а увидев меня, смущенно махнула рукой.

Я смотрела так долго, что она даже сделала шаг в мою сторону. Маленький человек в такой же форме, как у меня. Как у Сонхо. Если бы она не знала Сонхо, ей не было бы смысла помогать. А если бы 60‐я узнала нашу с ним тайну? Если бы поняла, ради чего Сонхо рисковал, помогая мне?

Чем больше союзников – тем лучше. Я перевела взгляд. По коридору уже двигались другие ребята в одинаковой форме.

Еще раз. Попытаться еще раз.

Я сжала кулаки. Может быть, я и правда привыкла прыгать с разбега в чужие «пузыри», но сейчас я верила ей и могла говорить.

– Привет. Меня зовут Ли Онён, и у меня есть просьба.