С подносом и столовыми приборами в руках я встала в очередь. Голоса со всех сторон сливались в непрерывный гул. Я молча смотрела перед собой, но и без того никто не обращал на меня внимания, как будто я окончательно стала частью общей суеты.

Когда очередь наконец дошла до меня, я протянула поднос уже знакомым сотрудникам и поздоровалась.

– О, сегодня одна? А то обычно с оценщиком, – заметил работник, накладывая еду. Я напрягла руку, удерживая тяжелеющий поднос.

– У них сегодня корпоративная встреча.

– Вот как… Значит, все обедают сами по себе? – В его голосе послышалась легкая жалость.

Я широко улыбнулась:

– Нет, мы собрались своей компанией.

Поднос был полон. Я развернулась – теперь точно зная, куда идти.

– Ноль седьмая! – позвал меня 95‐й, помахав рукой.

Вокруг него сидели все наши «однокурсники», включая 60‐ю. Мы и раньше собирались по двое-трое, но чтобы все сразу, двадцать один человек, – такого еще не было. Благодаря тому, что оценщики сегодня обедали отдельно, нам выпал редкий шанс.

Я быстро оглядела компанию. Все смотрели на меня живыми, радостными глазами. Я сама не заметила, как улыбнулась в ответ, устраиваясь рядом с 95‐м, с которым чаще всего делила трапезу.

– Привет. Что‐то все такие веселые?

Мы уже договорились перейти на ты – ведь сверстники обычно не разговаривают друг с другом настолько вежливо и официально, нас этому специально учили. Остальные дружно улыбнулись, лица их светились ожиданием.

– Естественно. Сегодня же пятница, – ответил 95‐й.

Пятница. День полевой практики. День, когда мы выйдем за рамки правил и прикоснемся к безграничной Окраине. На прошлой неделе мы все страшно нервничали и держались скованно, а сегодня наконец предстояло насладиться практикой по-настоящему. У меня было ощущение, будто я вернулась в тот возраст, когда хочется бунтовать против всего мира.

– А ты куда пойдешь? – спросила 60‐я, сидевшая напротив.

Я повторила то, что вчера сказал 126‐й:

– Это секрет. А ты?

– Я – в мэрию.

– А ты, 95‐й?

Тот пожал плечами:

– Мне сказали только, что мы выйдем «наружу».

Звучало расплывчато, но тревоги не возникло. Наверное, у старшего оценщика есть свой план… И вдруг я осознала: то немногое, что я о нем знала, почему‐то вызывало у меня доверие. Такое странное чувство. Я его практически не знала, но доверяла.

– А чему там учат, в мэрии?

– Понятия не имею. Я ведь никогда там не была.

– Ни разу? – удивленный возглас вырвался сам собой.

Я когда‐то ездила в командировку в мэрию, чтобы проводить оценку особого резидента. Особые резиденты – это те, кто особенно не любит процедуры и ведет себя грубо. В мэрии работало множество сотрудников. Я никогда не задумывалась серьезно, просто всегда считала, что все так или иначе приезжают по делам в мэрию.

Спохватившись, я увела разговор в сторону. Мы все были заперты в одинаковых рамках. Мне не хотелось создавать впечатление, будто я чем‐то отличаюсь.

– А вы? – 60‐я посмотрела на остальных за столом.

Все покачали головами.

– Пешком до мэрии не дойти. Даже на машине было бы долго. Мэрия же в самой глубине Центра, – заметил 95‐й.

Меня охватило странное чувство. Будто я не разделяю чего‐то общего для всех остальных. 126‐й уже говорил об этом: я отличаюсь.

– А где вы жили? – осторожно спросила я.

Однокурсники наперебой начали называть номера своих пузырей. Все они располагались ближе к стенам, далеко от административной части Центра.

Я знала, что в школе более высокие профессиональные баллы получали те, кто лучше всего усваивал и соблюдал правила сообщества. Тот факт, что я, любопытный ребенок, получила высокий балл, был исключительно заслугой моего опекуна. До самого выпуска он неустанно наставлял меня: «Никогда не открывай глаза». С того дня, как я упомянула цвет волос учителя, меня больше ни разу не упрекнули, что я их открыла.

Тем, у кого был высокий профессиональный балл, предлагали работу ближе к управленческим должностям. А вместе с такой должностью появлялась и возможность поселиться в пузыре рядом с местом работы – так, как это было у меня.

Я ссутулилась и стала молча слушать. Одногруппники делились историями о Центре – но не о глубинной части с административными учреждениями, которую я знала, а о внешнем его поясе, который я лишь торопливо пересекла, когда ехала сюда.

95‐й жил почти у самой стены. Там на каждом углу стояли патрули. Ему приходилось вставать очень рано, дорога до склада с припасами занимала около часа, а заканчивался рабочий день лишь после захода солнца. 60‐я занимала пузырь неподалеку. До теплицы, расположенной ближе к моему пузырю, ей нужно было идти полчаса, но хотя бы работа у нее заканчивалась днем. Иногда она щурилась и кивала коллегам при встрече, и тогда ее одергивали патрульные.

– Ноль седьмая!

Голос 126‐го донесся до меня глухо, как из-под воды. Я вздрогнула, будто проснувшись, и увидела, как он машет мне рукой с другой стороны столовой. Я коротко попрощалась с одногруппниками, стараясь не помешать их общению, и ушла. Говоря откровенно, это все равно был не тот разговор, который я хотела продолжать. Чем дольше я слушала, тем сильнее ощущала разницу между нами. Я знала их профессии, а они даже не представляли, что в центральной зоне существует столько разных должностей. Наверное, потому, что у меня, как у управляющей-оценщицы, был доступ к конфиденциальным данным. Но неприятное чувство, что между мной и людьми, к которым я тянулась, пролегает непреодолимая граница, не отпускало меня.

– Вкусно поела? – спросил 126‐й.

– Ага. С друзьями.

– Ты теперь называешь их друзьями? – приподнял он брови.

Я вспомнила его слова в первый день практики: даже ровесники-оценщики были для него не друзьями, а лишь коллегами. А мне нравились люди, с которыми я училась. Пусть у нас было мало общего, но мы проходили через одно и то же, поддерживали друг друга, и между нами возникла привязанность. Я действительно могла назвать их друзьями.

– В какой‐то мере.

– Ну хорошо, – улыбнулся 126‐й.

Но улыбка была неискренней. Голос звучал бодро, слова были правильными, а вот выражение лица получилось натянутым. Хорошо, что я столько училась и теперь умела это распознавать.

Я невольно проследила за его взглядом. Сотрудники столовой наблюдали за нашим шумным столиком, где мои одногруппники все еще оживленно болтали и смеялись, с каким‐то смущением.

– Слушай, когда я в прошлый раз сказала, что мы подружились, ты тоже странно посмотрел. Нам что, нельзя дружить?

– Нет, почему же. Просто… люди из Центра обычно не сближаются так быстро. Думаю, поэтому все удивляются.

– А что плохого в дружбе? Благодаря девяносто пятому все неплохо освоились.

Глаза 126‐го чуть потемнели. Я вздрогнула.

– Девяносто пятый? При чем здесь он?

– Да все с ним дружат.

– Он что, любит заводить знакомства?

– Наверное. Но, думаю, дело в другом. Ты ведь назначил девяносто пятого моим партнером на практике. Он учился со мной, тренировался в разговорах, и у него отлично получается находить общий язык с людьми. Вот все и собрались вокруг него.

С понедельника 95‐й был моим партнером. Во вторник и среду мы обменивались написанными диалогами и разыгрывали их. В четверг в выделенной наставниками свободной аудитории тренировались в приветствиях и обычных разговорах.

С 95‐м учеба пошла быстрее. Он умел объяснять так, что мне становилось понятно. 126‐й был отличным наставником, но его примеры чаще всего касались жизни в Центре, и он не всегда понимал, где я запуталась. 126‐й называл наши занятия «равным обучением». В любом случае именно благодаря 95‐му сегодняшний практикум уже не казался мне страшным.

Однако лицо 126‐го так и не прояснилось, хотя, казалось бы, стоило радоваться тому, насколько талантливым учеником оказался 95‐й. Я уже хотела спросить, почему он так помрачнел, но вспомнила, что навязчивость – это невежливо, и решила сменить тему.

– А куда мы сегодня идем?

Настроение 126‐го немного улучшилось. Он явно колебался, но выражение лица говорило: «Наверное, все будет в порядке».

– И правда, пора собираться. Сегодня путь будет длиннее, чем в прошлый раз.