«Привет, братец. Рад меня слышать? Полагаю, безмерно. Я пыталась дозвониться до тебя трижды. Есть новости по твоему делу, я бы хотела сказать, что вам с Диспенсером это понравится, но, похоже, вы вляпались в знатное дерьмо. Свяжись со мной, и как можно скорее».

«Передавай привет Пако. Судя по тому, что ты не отвечаешь уже больше трех часов, ты в его «Святой обители». Не понимаю, к чему это позерство, Пит, нас с девочками впечатлило бы любое время дольше пяти минут. Так что влезай обратно в штаны и ответь на сообщение. Это срочно!»

Стоило Питеру подключить голосовую почту, и система взорвалась входящими сообщениями. И, кажется, все они были от Рахиль. Он сушил волосы, вода затекала ему в уши, и в какой-то момент он пожалел, что этого было недостаточно, чтобы оглохнуть.

– У вас осталось тридцать восемь входящих сообщений, – сообщила система. – Желаете прослушать остальные?

– Без энтузиазма, – проворчал Питер, вытряхивая воду из ушей.

«Серьезно, Пит, не знаю, где тебя носит, но, если ты не ответишь в течение получаса, я пойду к Диспенсеру. Или ты так соскучился, что ждешь, чтобы я тебя навестила?»

– Упаси Десять, – буркнул Питер, переключив на следующее сообщение. К удивлению, оно было не от Рахиль.

«Куда ты делся, мелкий? – послышался расслабленный голос Елены. – Разучился пользоваться голосовой почтой? Девочки паникуют, но я верю, что ты справишься. Там всего одна кнопка. Хватить маяться дурью, ответь на сообщение!»

Питер уже жалел, что не выпил отраву Нозерфилда. Следующее голосовое было от Ванессы.

«Пит, привет! Что случилось? – испуганно тараторила она. – Слушай, мне только что звонила Рахиль, злая, как дьявол. Она спрашивала, связывался ли ты со мной за последние сутки. Но ты не связывался, и я не понимаю, что мне отвечать, потому что не знаю, что бы ты хотел, чтобы я сказала – что связывался или что не связывался. Я так испугалась, что сказала, что не знаю, на что Рахиль ответила, что я дура, что ей «все ясно» и сбросила, но я так и не поняла, что ей ясно… Что связывался или что не связывался?»

Питеру захотелось прострелить собственные мозги. Он беспомощно запрокинул голову и прикрыл глаза.

– «В общем, будет лучше, если ты сам перезвонишь ей и…»

Он вздохнул, оборвал запись сообщения и тут же пожалел, что переключил на следующее.

«Слушай, раз такое дело, – не сдавалась Ванесса. – Просто хочу, чтобы ты знал, что я звоню, потому что волнуюсь. Правда, Пит! Честно поэтому, а не потому, что хотела попросить тебя занять пару сотен кредитов. Это вообще не имеет к моей просьбе никакого отношения. Кстати, ты ведь одолжишь их, правда?»

Питер тут же перенаправил Ванессе сразу пять сотен, с условием, что она избавит его от своих голосовых пыток минимум на неделю, и велел системе очистить почту. Он не был уверен, что все тридцать четыре оставшихся сообщения также от его сестер, но точно не желал это проверять.

– Парализующая забота, – заключил голос за спиной. Питер обернулся.

Корнелия стояла у входа в его покои, и в первый момент это казалось ему таким странным и неестественным, что ему захотелось протереть глаза. Он ведь сам настоял на том, чтобы после кровавого маскарада Вениамина она отправилась с ним, и тем не менее, заметив ее, на несколько секунд замер без слов. Он почему-то только сейчас осознал, что Корнелия Нозерфилд в Лиотской резиденции. Она у него дома. На пороге его покоев. Ждет, когда он соизволит ей ответить, и все это происходит на самом деле.

Андрей и Мария настаивали на том, чтобы Корнелия вернулась с ними на Кальсион. Там было безопасно и там ждал ее Лукас, но Питер точно знал, что за этим последует. Андрей незамедлительно потребует объяснений, устроив ей допрос, вероятно, в компании всего их малого совета: Нейка Брея, Карла Багговут и всех Хейзеров, – а Мария наверняка снова залезет ей в голову, и тогда им станет известно все – о письмах, об угрозах Корнелии, о том, что она и он сам скрывали все это время. В первый момент Питер почти обрадовался такому исходу. Было бы огромным облегчением, если бы тайны, отягощающие его последнюю неделю, наконец вскрылись – ему бы не пришлось больше врать, любые подозрения и вопросы к нему отпали, угрозы и новые атаки перестали быть его проблемой и стали проблемой Конгресса, а невидимая стена недосказанности и напряжения, что выросла между ним и Андреем, устранилась сама собой. Но если бы он позволил этому случиться – удар бы неминуемо пал на Корнелию, а этого он, по необъяснимым для себя же причинам, допустить не мог.

Он не был уверен, что все допросы ограничатся даже их малым кругом, не знал, не захочет ли задать ей свои вопросы Поль Лорес и другие судьи, но чего он боялся еще больше – так это ответов на них. Питер был почти уверен, что Корнелия говорит правду, что он может ей верить. Отчаяние, ярость, обреченное, самозабвенное безумие, с которыми она прорывалась к Вениамину, искренне веря, что сможет вспороть ему горло, были настоящими. Нет, такое не сыграть, убеждался Питер. Как не сыграть парализующий страх, оторопь и холодные волны ужаса, которые через Корнелию словно проникали в него самого, когда Вениамин сжигал заживо своих оступившихся союзников.

Вторая причина, по которой он был намерен хранить их секрет до конца, – на приеме Нозерфилда он в полной мере осознал, насколько реальны были угрозы в письмах. Разумеется, он осознавал это и раньше, но теперь, как никогда до этого, понимал панику Корнелии, умоляющей его никому не сообщать о письмах. Он уже подвел ее, когда рассказал о них Диспенсеру, и теперь боялся даже представить, что их ждет, если о них станет известно Андрею, Марии, Лоресу, Конгрессу и остальным.

Другими словами, Питер ненавидел западню, в которую, хотела того или нет, затащила его мисс Нозерфилд, ненавидел разрастающуюся из-за этого пропасть между ним и друзьями, но в то же время, будь у него шанс поступить по-другому, он ничего бы не изменил.

Питер вновь потер полотенцем волосы, стряхивая последние капли. В голове крутилось много острот для достойного ответа, но у него не было ни малейшего желания их озвучивать, как и комментировать свои взаимоотношения с семьей.

Корнелия явно уловила это, потому что, быстро окинув взглядом его покои, поспешно и неожиданно добавила.

– Здесь… очень красиво, – ее голос осел почти до растерянного шепота.

– Спасибо.

Питер не смог сдержать косой усмешки. Красиво? Корнелия не могла не осознавать, что красиво – очень жалкая и скудная характеристика для его дома, где один вестибюль был в полтора раза просторнее и богаче отделан, чем галерея памяти, нескончаемый коридор и зал для приемов в резиденции Нозерфилдов, вместе взятые. Красиво. Вот как она пыталась описать целый этаж с гостевыми комнатами, предусматривающий всевозможные виды увеселений – от карточных игр до тех, о которых не принято было говорить вслух, пару десятков просторных залов с шестиметровыми сводчатыми потолками, резными витражами и балконами-лоджиями, выходящими со всех этажей к искусственному водоему, протекающему прямо внутри резиденции и разделяющему южное и северное крыло. И даже его собственные покои – темные, но не мрачные, с обсидиановыми колоннами, тянущимися до внутренних балконов второго и третьего этажа, объединенных общим холлом; арочными сводами, соединяющими комнаты, и мебелью из черной палисандры, эбенового дерева и кожи. Во всех помещениях преобладали глубокие синие цвета, но сейчас, в сумраке, они казались абсолютно черными.

Другими словами, Питер прекрасно знал, какое впечатление производит на людей его Лиотская резиденция. Еще бы! Когда-то его отец, а потом и он сам вложил в нее бесстыдную даже для Адлербергов кучу денег. Тут все пахло роскошью, заставляя гостей либо восхищаться, либо сгорать от зависти, а этот аромат всегда был у Питера любимым.

И сейчас отголоски восхищенного блеска в глазах Корнелии были для него очередной наградой.

– Где твоя семья? – неожиданно поинтересовалась она.

– Семья? – нахмурился Питер. – С какой стати ей тут быть?

– Разве не здесь ваша фамильная резиденция?

– Наша фамильная резиденция на Шалте в Отокской системе, а Лиот мой, – не скрывая собственнической гордости, ревностно отозвался Питер. – Или ты надеялась, что я познакомлю тебя с семьей?

– Вопрос был не в этом, – ощетинилась Корнелия, поспешив отвернуться, но Питер заметил, как в темноте вспыхнуло ее лицо. – Откуда мне было знать, что у Адлербергов личная коллекция дворцов – по одному на каждого из наследников?

– В основном по два, – поправил Питер. – Но мои запросы всегда отличались аскетической скромностью. Мне хватает и Лиота. К тому же, Отокская резиденция однажды тоже перейдет мне, но пока там пирует мой отец, я предпочитаю сохранять дистанцию. Желательно не меньше чем в сотню световых лет.

– А мать?

– А что с ней? – напрягся Питер. Ему не нравилось, куда заходит разговор. Он чувствовал, как теряет над ним контроль, не понимая, куда ведет Корнелия и что движет ее интересом.

– Ты часто говоришь об отце, но ни разу даже не упоминал мать. И я никогда ничего о ней не слышала, – с неожиданной, совершенно не свойственной ей ранее мягкостью добавила она. – Прости, я просто подумала, вдруг с ней что-то случилось и…

– Моя матушка живее всех живых, – прервал ее Питер. – Но она не живет на Шалте и никогда не жила, как и другие женщины моего отца. Благо у него хватило денег и совести, чтобы обеспечить ее собственным жильем.

На лице Корнелии застыло странное выражение.

– Как и другие женщины? Она же его жена…

Питер досушил волосы и отбросил полотенце.

– Мой отец был женат двенадцать раз, Корнелия. Он меняет жен чаще, чем Эйлер теряет память. Все они, включая мою мать, были нужны ему, чтобы заполучить наследника.

– То есть тебя.

– То есть меня, – подтвердил он. – Не понимаю, что именно тебя удивляет, о маразматичных причудах моего отца известно всему Лиделиуму. Никакая из жен никогда не интересовала его как женщина, и моя мать не исключение, пусть формально их брак с отцом так и не был расторгнут. Мой отец, как и я, видит ее несколько раз в год – и поверь, случайся это чаще, война «Нового света», в сравнении с этим, показалась бы Лиделиуму младенческими играми.

Питеру показалось, что на мгновение лицо Корнелии перекосило.

– Вы видитесь так редко? В таком случае мне бесконечно жаль твою мать.

Питер расхохотался.

– Жалость – последнее, в чем она нуждается. Столько, сколько она получила с Алдербергов, даже не снилось ни одной из его других женщин. Поверь, подарив ему Рахиль, а потом и меня, она поимела с него сполна. Суммы, что отец пожизненно выделяет ей каждый год, сравнимы с бюджетом какого-нибудь некрупного города. Мое рождение – ее самая бесценная сделка. Лучше ей в этой жизни не заключить.

– Говоришь так, будто вы с ней чужие люди.

– Мы и есть чужие люди, Корнелия. Нежных родительских чувств к нам с Рахиль она точно никогда не питала. Отец не то чтобы препятствовал нашему общению, но мы были ей не нужны, как, впрочем, и она нам. Это не плохо и не хорошо, это так, как есть. Наша мать выполнила свой брачный долг, но материнская любовь и забота никогда не входили в список требований.

Корнелия не ответила, хотя явно хотела, и с горькой иронией Питер отметил, что это даже забавно наблюдать, как то ли из-за неловкости, то ли из-за внезапно всколыхнувшегося сочувствия она пытается промолчать. Но ему ли не знать, что кто-кто, а Корнелия Нозерфилд никогда не была деликатной.

Помещение ненадолго озарилось всполохом света, когда беззвучно, словно паря над полом, из коридора в комнату скользнула операционка, просочилась мимо Корнелии и поставила перед Питером небольшой черный графин. Два бокала опустились рядом с ним один за другим, и Питер тут же разлил по ним темно-рыжеватую жидкость.

– Бери, лучше лиотских виски ты не найдешь во всем центральном кольце, – велел он, протянув один Корнелии. – Бери, – настойчиво повторил он, когда, резко побледнев, она решительно покачала головой, – тут нет твоего брата, и это был на редкость гадский день. И нет, я не пытаюсь тебя споить, если ты об этом подумала. Этих двух глотков не хватит даже для того, чтобы ты могла оценить вкус, но их будет достаточно, чтобы ты забылась сном младенца и смогла отдохнуть.

Корнелия застыла на месте словно статуя, и он вдруг осознал, что никогда не видел, чтобы она притрагивалась даже к вину.

– Ну, не хочешь как хочешь… – пробормотал Питер и сам не понял, как уже в следующий момент Корнелия подскочила к нему, ловко забрала стакан и опустошила одним глотком, – …или все-таки хочешь, – удивленно закончил он, даже в сумраке заметив, как от виски по ее щекам расползается слабый румянец.

– Если все так, как ты говоришь, – твоя мать не просто продалась сама, но и продала вас с сестрой, – беспощадно отозвалась Корнелия, вернув ему стакан прямо в руки.

Ее теплые пальцы всего на мгновение коснулись его ладони, но стоило глазам Питера задержаться на ее глазах, она тут же отстранилась. Хотя взгляд так и не отвела. Питер надеялся, что это потому, что он все еще оставался без рубашки.

– Если ты ждешь от меня осуждения – то его не будет. – Он пожал плечами, пополняя бокалы. – Моя мать имеет все, что хочет, мой отец имеет все, что хочет, мы с Рахиль с рождения получали все, что только могли желать. Много людей могут похвастаться тем же? Так что мне плевать, как это выглядит со стороны и что думают о нашей семье за этими стенами. Это Лиделиум. Каждый из нас становится частью сделки еще даже до рождения. Но в отличие от остальных у нас хотя бы есть возможность торговаться и заключать их на своих условиях.

Питер вновь протянул ей бокал, и на этот раз Корнелия приняла его без возражений. Ей было нечего ему ответить. И потому она пригубила виски, делая один глоток за другим. Она опустошила его так быстро, что Питер не успел отпить и половины.

– Корнелия, что тебе нужно? – уточнил он, стараясь сохранять самое равнодушное выражение из возможных, будто его и вовсе не трогало ее присутствие. Хотя после пережитого дня он чувствовал себя настолько опустошенным, что мыщцы его лица почти атрофировались.

То же он мог сказать и о Корнелии, хотя она и так всегда напоминала ему статую. Ее силуэт выделялся в бликующем из-за спины просвете двери. Ровная спина, чуть приподнятый подбородок, волосы, распущенные по плечам, округлые плечи, перетекающие в пышную грудь. Теперь она была так близко, что Питер не мог заставить себя перестать ее рассматривать, вглядываться в ее лицо – озадаченное и чуть менее отстраненное, чем обычно.

Ее волосы, в отличие от его, уже были сухими, но алый румянец, разлившийся по щекам, говорил о том, что она уже успела принять ванну. На ней был спальный костюм из серебристого шелка и мягкая, такого же оттенка накидка. Никакой бархатной ткани с корсетом, стягивающим ребра, порванной на подоле алой мантии, никаких следов грязи и крови. Питер подумал, что еще долго не сможет выкинуть из головы именно этот образ Корнелии – чудовищно напуганной, отчаянно бесстрашной и… всей в крови.

Все закончилось, казалось, в десятый раз мысленно повторил он. Они в безопасности. По крайней мере сейчас.

Корнелия молчала, и Питер вдруг осознал, насколько его нервирует ее присутствие и эта странная затянувшаяся тишина.

– Корнелия…

– Я так и не поблагодарила тебя, – перебила она. И прежде, чем он успел вставить очередной колкий комментарий, коснулась другой рукой браслета на запястье и добавила уже медленнее и тише, мучительно и тщательно подбирая слова: – Пусть меня и допекает одна мысль о том, что все это время ты следил за мной, глупо отрицать, что после сегодняшнего не только Лукас, но и я обязана тебе жизнью. Как видишь, я знаю, что мой долг перед тобой только растет.

Питер опустил руку с бокалом, приземлив его на столе.

– Хватит простого спасибо, – равнодушно отозвался он.

– Не хватит, – покачала головой Корнелия. – И мы оба это знаем. Письма предназначались мне, но я втянула тебя в это. Из-за меня ты оказался на этом приеме и чуть не погиб. Из-за меня ты в затрудненном положении перед Конгрессом и, что еще паршивее, вынужден скрывать правду от друзей. Я все это знаю, – с решительной твердостью добавила она, – и хоть сейчас мне нечего предложить тебе, кроме одной благодарности, я не останусь в долгу.

– Все это не из-за тебя, Корнелия, а из-за того, кто тебя шантажирует, – устало отозвался Питер. Он развернулся к ней лицом и облокотился спиной на край стола, подпершись руками. – К тому же у тебя уже и без этого столько долгов передо мной, что для расплаты потребуется еще одна жизнь, а я, честно говоря, порядком утомился бороться, чтобы сохранить тебе хотя бы эту.

Корнелия вновь машинально потеребила на руке браслет, и Питер невольно задался вопросом, почему, даже узнав о его маячке, она его так и не сняла.

– Ты думаешь, адресант писем мертв? – тихо, со слабой надеждой спросила Корнелия. – Если он знал все о планах Вениамина и о приеме, он же мог быть там, верно?

– Мог, – медленно согласился Питер, – но его смерть обернулась бы для нас слишком великой удачей. Думаю, нам не стоит на это полагаться, тем более с его талантами просчитывать и предсказывать все события наперед. Нозерфилд не доверяет кому попало, а судя по тому, что твой информатор знает о его планах в таких подробностях – он точно из его близкого круга. А значит…

– Шанс на то, что мы так просто избавились от него, ничтожно мал.

– К огромному огорчению, – горько согласился Питер. Он снова протянул ей обновленный бокал с виски, и Корнелия вновь без единого возражения выпила содержимое почти залпом. Питер поступил так же, но опоздал на считаные секунды и впервые поймал себя на мысли, что проигрывает в какой-то гонке, в которой и не думал участвовать.

Глаза Корнелии ожили, когда он снова наполнил свой бокал, и вспыхнули еще больше, но уже от возмущения, когда ее – так и остался пустым. Она шагнула ближе, но Питер намеренно отодвинул его в сторону.

– Корнелия, иди спать, – ровным голосом сказал он, не смотря на нее. – Завтра собрание совета, Лорес и Конгресс будут задавать вопросы. Нам обоим нужно как следует отдохнуть, чтобы подготовиться.

Он намеренно не смотрел на Корнелию, делая один крупный глоток виски за другим. Еще один, и еще, и еще. Алкоголь обжигал горло, но ее взгляд горел на его коже куда ощутимее.

– Пит, – наконец тихо позвала Корнелия.

Питер остолбенел от внезапной, незнакомой и хрупкой мягкости в ее голосе. Но заставил себя, хоть и против воли, взглянуть на нее. Он мечтал, чтобы Корнелия ушла, но она не уходила, и каждая следующая минута почти невыносимой тишины пульсом отдавалась в висках.

– Почему ты мне помогаешь? После того как мы с Лукасом сдали вас с Эйлер Конгрессу. После всего, во что я ввязала тебя. Даже того, что наговорила тебе накануне, после того, что произошло с твоей сестрой. – При упоминании Кьяры что-то остро и болезненно кольнуло у Питера в груди. – У тебя больше причин ненавидеть меня, чем у кого-либо в галактике, но ты помогаешь мне, хоть и презираешь…

– Презираю? – переспросил Питер. И когда Корнелия кивнула, почувствовал, что готов расхохотаться. Но что-то в ее взгляде и лице – и хрупкое и уязвимое, мягкость, которой он раньше никогда не замечал, не позволило ему это сделать. – Я не презираю тебя, Корнелия. С чего мне тебя презирать?

– Ты потерял сестру, спасая Лукаса из Конгресса. И мой долг, о котором ты мне не забываешь напоминать…

– Десять, снова этот паршивый долг, – пробормотал Питер, со звоном опустив свой бокал на стол, – нет никакого долга, Корнелия. И я больше не хочу об этом слышать.

Она смотрела на него в немом замешательстве.

– Я не понимаю. Ты говорил…

– Что я говорил? Что ты должна мне за то, что осталась жива? Что я трахну тебя за спасение твоего братца? – процедил Питер, обернувшись. – Ты правда в это веришь? Серьезно, Корнелия? После последних недель, что нас привязали друг к другу, даже после того, как мы оба чудом выбрались из логова Кальдена? После того, что было сегодня? После того, как я бросил все, чтобы пробраться на этот ублюдский маскарад и найти тебя, прекрасно осознавая, что, скорее всего, не уйду оттуда живым? Ты правда считаешь, что все это из-за какого-то гребаного долга?!

Он замолчал, ощущая, как жар – не то от алкоголя, не то от раздражения, не то от присутствия Корнелии – мощными волнами циркулирует внутри.

Корнелия медленно покачала головой. Боги, лучше бы ей уйти. Лучше ей убраться отсюда, пока он не наговорил того, о чем наверняка будет жалеть.

– Ты напоминал мне о нем каждый раз, – уже не так уверенно отозвалась она. – О том, что я должна тебе, – снова и снова.

– Я каждый раз говорю Хейзеру, что скормлю его любимым червям. А Эндрю, что повешу на него все долги борделей и оставленные в обители Пако. Но Алик, как видишь, гуляет под солнцем, а Эндрю – все еще мой лучший друг. Все это пустой треп, – холодно осек Питер. – Я несу чушь каждый день, потому что без каких-либо действий слова – это всего лишь слова и прекрасный фильтр на людей с единственной функционирующей клеткой мозга, которые не способны отличить одно от другого. Ты всерьез думала, что я буду шантажировать тебя жизнью твоего брата?!

– Это, – казалось, впервые потерялась Корнелия, – это несправедливо…

– Эндрю мастер благозвучных словечек, Корнелия. Хочешь красивых речей – это к нему. Хочешь, чтобы тебя пожалели, – это к Хейзеру и твоему беспомощному братцу. Я – то, что я делаю! Вот, за что меня можно судить. – Питер дотронулся кончиками пальцев синяка под глазом. – Поэтому это – справедливо, – сказал он, вновь пополняя свой бокал. Он вдруг понял, что делает это машинально, не столько от желания напиться, сколько от необходимости занять себя хоть чем-то. – Когда я вломился к тебе той ночью – я вел себя как животное и получил… как животное. Но были и другие вещи – хоть в твоих глазах я и свинья. В отличие от твоего брата, после того, что произошло в Конгрессе, я бы не смог даже притронуться к бутылке. Я бы никогда не позволил тебе спасать себя ценой собственной жизни. Я бы никогда не оставил тебя. Тем не менее я жалею о том, что наговорил о твоем брате, – признал он, – хоть и не настолько, чтобы взять свои слова назад. Мое мнение о нем весьма однозначно.

– Это я тоже уже поняла, – еле слышно ответила Корнелия. На удивление Питер не уловил в ее голосе упрека. Усталость, смирение, жалость – да, но ни тени обиды или же раздражения.

Ее глаза были прикованы к нему. Питер смотрел на нее в ответ – так же прямо и пристально, чувствуя себя одинаково не в силах продолжать негласную полемику и разорвать зрительный контакт.

– И моя сестра тут ни при чем, – глухо добавил он, – Если тебе важно это услышать, ни его, ни тем более тебя я не виню в смерти Кьяры. И никогда не винил. Но я виню твоего брата за то, что утягивает тебя с собой на дно, как и всю твою семью. Ты говоришь мне о родителях и родных, но где твоя семья, Корнелия? Где твоя семья, когда она так нужна?! Почему ты – единственная, черт возьми, дочь и наследница – спасаешь их, а не они тебя?

На ее лбу дважды дернулась вена. Можно было решить, что Корнелия в шаге от того, чтобы заплакать, но, шагнув к ней и оказавшись почти вплотную, Питер понял, что ее глаза совершенно сухие. Зато ее лицо напомнило ему пошедшее трещинами зеркало. Будто его слова ломали ее изнутри.

– Потому что у них не осталось сил себя защищать, Пит, – Корнелия говорила так тихо, что даже с такого расстояния ему приходилось прислушиваться. – И как бы это ни выглядело со стороны, ты не прав насчет Лукаса. Ты не знаешь всего. Он не всегда был таким – он не труслив и слаб, он просто сломлен.

– Как и ты, змейка.

Глаза Корнелии распахнулись шире. Питер сам не верил, что сказал это. Собственный голос казался ему чужим, как и рука, поднятая к ее лицу. Он лишь знал, что хотел дотронуться до нее, и понятия не имел как. Хотя, видят Десять, если он что и знал в этой жизни – то это как касаться женщин, чтобы наверняка доставить им удовольствие. Но сейчас был совсем иной случай.

Его пальцы остановились в дюйме от ее щеки. Он опустил руку и собрался отступить назад, но Корнелия не дала ему это сделать, тут же перехватив его за запястье.

– Если дело не в долге, почему ты помогаешь мне?

Питер замер, медленно подняв взгляд с ее руки на глаза.

– Встречный вопрос змейка, – хрипло отозвался он. – После того как Вениамин подорвал Конгресс и ты вытащила Лукаса на площадь, почему не ушла? Почему не отправилась с ним, когда его забрали вместе с ранеными?

– Жизнь Лукаса была вне опасности.

– Вопрос не в этом, – требовательно перебил Питер. – И ты это знаешь. Почему ты осталась на площади до утра? Всех раненных уже увезли. Площадь была почти пустой, даже операционок не осталось. Но ты была там. Почему?

На лбу Корнелии пролегла складка. Новый, идеально изогнутый разлом в общий паутине трещин ее внутренних барьеров. Они оба знали ответ, но Питер хотел, нет, он нуждался в том, чтобы она произнесла это вслух.

Ее лицо горело, а ладонь была теплой и влажной, чего Питер точно не припоминал ранее. И все же – это все еще она удерживала его, не он ее.

– Я ждала тебя, – призналась Корнелия так тихо, что Питер не был до конца уверен, что ему это не послышалась. – Хотела убедиться, что ты жив. Надеялась, что ты жив.

Последнее она сказала совсем беззвучно, но Питер прочитал это по ее губам за секунду, как они коснулись его губ, – случайно, словно они оба столкнулись на повороте. Он оцепенел, но Корнелия не отстранилась, даже когда он не ответил. Она поцеловала его в сомкнутые губы, еще раз и еще – ее робость переросла в отчаянную настойчивость, руки коснулись груди, скользя по ней вверх-вниз. Опускаясь к ребрам, животу, линии бедер. Ее кожа и дыхание были такими горячими, будто у нее был жар.

– Корнелия, – выдавил Питер сквозь сжатые челюсти.

Она отшатнулась, тяжело дыша и смотря на него с потрясением, обидой и яростью, почти граничащей с отчаянием. Ее щеки горели пунцовыми пятнами, а выгоревшие глаза из-за расширенных в темноте зрачков казались почти черными.

Дерьмо. Чертово дерьмо. В ушах Питера шумела кровь – так, что не слышал даже собственного дыхания. Он пытался вытащить из головы что-то, что должен был сказать ей. Что-то вроде «Ты пьяна, не стоит делать это сейчас» или «Мы уже проходили это» или «Разве не ты обещала убить меня, если посмею прикоснуться к тебе?» – что угодно, что заставило бы ее уйти. Хватит с него этих игр. Хватит!

Хватит…

Она медлила, так же, как и он. Смотрела на него, ожидая этих слов, словно бросая вызов, чтобы он сказал их первым.

– Да пошло оно все, – вместо этого бросил Питер.

Корнелия вскрикнула от удивления, либо ему это показалось, потому что через мгновение его губы перекрыли ей все дыхание. Питер сжал руку на ее талии, подталкивая к себе, но этого и не требовалось, потому что Корнелия уже оказалась прижата к нему. Так сильно, что Питер ощущал ее через одежду. Жар, запах, когда его окутала копна ее волос, тепло рук на его груди и спине – его ощущения обострились до дрожи ее дыхания в области его шеи, до давления ее пальцев между его лопатками и позвоночником.

Питер углубил поцелуй, ее рот тут же податливо распахнулся под натиском его губ. Так жадно, властно и покорно одновременно, будто это было продолжение их диалога – их негласного противостояния, где каждый до боли в сердце понимал другого, но не мог смириться с его выбором.

Она хватала и покусывала его губы в ответ, сплетала языки, царапая спину и гладя вдоль ребер, цепляясь за его плечи и вплетая пальцы в волосы, – она принимала и боролось с ним одновременно. Потерянная и решительная. Доступная и недосягаемая. Пылающая и ледяная.

Это сводило его с ума.

Питер потянул ее на себя, резко развернув к столу. Корнелия уперлась бедрами в столешницу, пытаясь сохранить равновесие, из-за чего ее рука взмыла в воздух, и Питер услышал, как со стола слетел опустошенный графин, разбившись где-то в стороне.

– В пекло, – пробормотал он, заставив себя замедлиться, проводя ладонями по ее бедрам, сжимая тонкую шелковую ткань ее брюк. Он оторвался от нее, тяжело дыша и опустив взгляд на ее часто поднимающуюся грудь. Питер скользнул рукой под ее рубашку, задев кожу на животе, провел пальцами выше, вдоль ребер, по пояснице, словно обрисовывая невидимые узоры, тянущиеся к груди. Другой рукой он прижал ее к своему животу, и Корнелии пришлось выгнуть спину, чтобы продолжить целовать его.

Прикусив ее нижнюю губу, Питер чуть потянул за нее, заставив Корнелию еще больше приоткрыв рот и пользуясь возможностью, схватить побольше воздуха. Он взял ее за волосы, чтобы откинуть голову назад и оголить шею, и принялся целовать ее подбородок, провел языком от него по линии связок до ключиц, ощущая, как накапливаемое напряжение внутри Корнелии вибрирует в тихих стонах.

Ее рука легла ему между ног.

– Хватит, – оторвавшись от нее, прорычал сквозь поцелуи Питер. – Хватит, – уже менее уверенно и пытаясь выровнять дыхание повторил он, когда в глазах Корнелии напротив его глаз вспыхнуло испуганное недоумение. Его руки опустились по обе стороны от нее. – Я не сворачиваю на полпути, мисс Нозерфилд.

– Значит, хоть в чем-то мы похожи, – отозвалась она, пытаясь вслепую справиться с застежкой от брюк. С губ Питера сорвался хриплый стон, когда ее горячая рука коснулась его плоти и Корнелия принялась ласкать его не через одежду.

Он выдохнул ее имя. Она смотрела ему в глаза, наслаждаясь его слабостью. Ее собственные вдохи сорвались на стоны, когда он стянул с нее белье, гладя внутреннюю часть бедер и поднимаясь выше, доходя до чувствительной зоны. Корнелия вздрогнула всем телом, сильнее прижалась к нему животом, прикрыла глаза, чуть запрокинула голову и застонала. Рвано и сбивчиво, цепляясь за него.

Питер столько раз представлял это – здесь, в обители Пако в окружении десятка ее удешевленных копий, каждую адскую минуту, когда оставался один, что сейчас, когда его фантазии становились реальностью, всего было так мало, будто ему, как изголодавшемуся псу, бросили крошки со стола.

В пекло! Он и так терпел слишком долго.

– Здесь, – велел Питер, когда за дверью послышался какой-то шум, ее глаза вновь распахнулись, и она попыталась оглядеться.

Он избавил ее от рубашки одним рывком, отбросив ту за спину, ее брюки, которые он стянул следом, и белье отправились туда же. Питер подсадил Корнелию на стол, оказавшись между ее ног, скрещенных за его спиной. Он не спрашивал дозволения. Не пытался осторожничать, вся сдержанность, деликатность и учтивость первой близости сломались о слепое желание и нетерпение – он, мать его, так хотел ее, что у него болело в паху. Корнелия держалась за него, когда он потянул ее бедра, но ей пришлось откинуться назад, вцепившись за край стола. Он припал к ее шее, чередуя укусы и поцелуи, такие же откровенные, жадные и грубые, как и его прикосновения, постепенно поднимаясь вверх, пока ее рот не распахнулся под натиском его.

Кровь глухими ударами резонировала в висках, приглушая звуки за дверью, прерывистые стоны Корнелии, даже его собственное дыхание. Его ощущения оголились, стали острыми и раскаленными, как провод под напряжением. Питеру казалось, он ощущал каждый дюйм тела, через который проходило ее тепло, в тех местах, где они касались друг друга. Единственным источником холода были ее руки – когда его ладони сжали ее талию, Корнелия вновь схватилась за него с такой силой, словно под ними разинулась пропасть и она боялась упасть. Ее пальцы легли на заднюю часть его шеи, а после сместились на плечи, и Питер подумал, что в тех местах, где они касались его, его тело кололи тонкие невесомые иглы.

Питер прикусил мочку ее уха, поймав слабый полустон, и прикрыл глаза. Ему вдруг отчаянно захотелось сказать, как она умопомрачительно хороша, как его сводит с ума один ее запах, но он проглотил эти слова в тот момент, когда они уже почти сорвались с языка.

– Сейчас, – вместо этого нетерпеливо, почти яростно вырвалось из него.

Он снова потянул ее на себя, вынуждая сильнее раздвинуть бедра, и резко вошел в нее резким, разрушающим толчком. Так… тесно. Всего на мгновение ощущения даже резанули болью, прежде чем его захлестнуло жгучей волной удовольствия – настолько мощной, что комната, сама Корнелия, витражи за ее спиной размылись в глазах. Питер проник в нее глубоко, но не полностью. Он склонился, чтобы чуть прикусить ее плечо, и Корнелия выгнулась дугой, когда он погрузился в нее глубже, усиливая напор, – на этот раз полностью, дюйм за дюймом. У него потемнело в глазах от наслаждения. Он застонал сквозь полусжатые зубы. Его накрывало волной за волной – но он заставил себя сделать два медленных ритмичных толчка, выходя и с усилием погружаясь в нее снова.

Снова. Снова. Снова.

Грудь Корнелии была плотно прижата к его груди, что у них обоих не было места, даже просто чтобы набрать в легкие достаточно воздуха. Питер стиснул руки на ее бедрах, не позволяя расстоянию между ними расшириться больше, чем на несколько дюймов, прежде чем войти в нее снова, – на этот раз так глубоко, что что-то похожее на подкожное пламя прошло по костям. Он ждал этого так долго. Он, черт возьми, так долго желал этого.

По тому, с какой силой пальцы Корнелии цеплялись за его спину – их обоих накрыло почти одновременно. Питер сорвался. Его движения стали неумолимыми, резкими и всепоглощающими – он погружался в нее до предела, ударяясь внутри с удвоенной силой. По его груди и животу – там, где они плотно соприкасались с раскаленной кожей Корнелии, стекал пот. Корнелия уткнулась ему в плечо, тяжело дыша сквозь сжатые зубы. С каждым толчком ее колени ударялись о его бедра. Питер положил свободную руку ей между лопаток, минимизируя пространство и скольжение, ограничивая ее возможность откинуться назад, вынуждая оставаться прижатой к нему, а второй рукой подхватил под ягодицы, чуть приподнимая над столом и насаживая на себя. Руки Корнелии крепче обвились вокруг его шеи, запутавшись в волосах.

– Твою мать! – на выдохе процедил он, ощущая, как близок к тому, чтобы кончить прямо сейчас. Он почти взвыл, сдерживаясь из последних сил, ожидая услышать, что Корнелия на пике так же, как и он. Что они могут сделать это вместе. Питер удерживал ее так, чтобы, входя в нее, ему удавалось касаться ее клитора, усиливая давление и удовольствие. Его движения были мастерски точны – годы практики и любовь к экспериментам с Ирной Корин отточили их до совершенства. Ему просто нужен был знак – что они оба чувствуют это, хотя бы один короткий стон.

Но стона не было. Питер кончил, так резко, что его тряхнуло изнутри, но наслаждение, затопившее его от зоны соприкосновения с ней до пальцев ног, испарилось за секунду. Корнелия сжалась вокруг него, оцепенев, ее рваное, короткое, судорожное дыхание обжигало его плечо, но в нем, как и во всей ее позе, не было ни намека на удовольствие. Питер почувствовал, как по его ноге стекает что-то горячее.

Он опустил Корнелию и отстранился. Ее руки послушно соскользнули с его плеч и легли на торцевую часть стола. Глаза Питера давно привыкли к темноте, но, когда его взгляд упал ей на ноги, ему пришлось вглядеться, чтобы заметить багровые размазанные пятна и кровоподтеки на внутренней части бедер. Такие же были и на нем самом.

Питер оцепенел, разглядывая их. Он посмотрел на Корнелию.

– Твою мать, – прошептал он. – Ты что, девственница?

Она дышала так же часто, как и он. Влажные растрепанные пряди обрамляли пылающее лицо. Ее пальцы коротко сжались на крае стола, когда она попыталась ответить, но ее рот беззвучно открылся и закрылся несколько раз.

– А ты думал, я, как и ты, поимела половину борделей Лиделиума?

Боги, даже сейчас она пыталась выглядеть и говорить так, будто ее не трясло от волнения.

– Ты могла сказать мне.

– И что бы ты сделал? – отрезала она, спрыгнув на пол и принявшись собирать свою одежду с пола. – Вышвырнул бы меня?

– Как минимум, я… я был бы нежен, – процедил он.

– Я не ждала, что ты будешь нежен. Я об этом не просила.

Корнелия накинула пижамную рубашку и, сгребая всю оставшуюся одежду в охапку, даже не взглянув на Питера, метнулась к двери. Питер опешил. Она же не всерьез намеревалась в таком виде пересечь несколько пролетов до своих покоев?!

– Довольно, змейка, – сказал Питер, остановив ее на полпути. Ей пришлось слишком резко затормозить, из-за чего она влетела ему в грудь. – Хватит, остановись. Куда ты собралась?

– К себе. Можешь не провожать, я запомнила, где мои комнаты.

Ее всю колотило. Питеру хватило нескольких секунд, чтобы уловить, как бешено бьется ее сердце. Он дождался, пока она наберется смелости поднять голову и посмотреть на него, и, вздохнув, заправил за ухо прядь, что падала ей на лицо.

– Ванная – там, – сообщил он, поведя подбородком в глубину своих покоев. – Думаю, будет лучше, если до того, как бросишься нагонять страху на мою прислугу, мы приведем тебя в порядок.

Брови Корнелии съехались к переносице.

– Мы?

Питер снова вздохнул, утягивая ее за собой. Они завернули за угол и минули пару комнат, прежде чем оказаться в просторной душевой, где еще было жарко и влажно с момента, как Питер принял душ. Он забрал у Корнелии одежду, чтобы оставить ее у входа.

– Я справлюсь и сама, – начала Корнелия, когда он вошел в душевую вслед за ней, но Питер это проигнорировал.

Их окутали горячие струи, и почти сразу все пространство заполнили теплые клубы пара. Вода стекала по спине, животу, ногам, и Питер поймал пораженный взгляд Корнелии, когда опустился на колени рядом, мягко потирая ее бедра, помогая смыть кровоподтеки.

– Я бы справилась и сама, – уже не так уверенно повторила она.

Как и прежде, он ничего не ответил. Он оттирал кровь плавными, мягкими прикосновениями, слегка массируя кожу ее бедер и ног. Через несколько секунд Питер понял, что Корнелия расслабилась. По крайней мере, вместе с теплом из ее тела исчезло сковывающее напряжение, и он почувствовал, как ее рука опустилась ему на голову и запуталась в волосах. Он догадался, что Корнелия не отдавала себе в этом отчет, это был такой же внезапный интуитивный жест, как и его желание – смыть с нее кровь.

– Было больно? – тихо спросил он.

– Нет, – призналась Корнелия. – Точнее да, но я была готова к тому, что будет больнее. Мне даже хотелось, чтобы было больнее.

Питер усмехнулся.

– В постели есть тысяча способов получить удовольствие через боль, но ты выбрала самый паршивый. Видимо, однажды придется показать тебе те, что по-настоящему могут доставить наслаждение.

Он мягко поцеловал ее сначала в бедренную кость, а после – в живот. Струи воды, окутывающие их обоих, затекали ему в глаза, и он закрыл их, на мгновения позволив себе снова насладиться вкусом ее кожи. Пальцы Корнелии сжались в его волосах. Шум воды перекрывал все звуки, но он услышал, как она прерывисто вдохнула, когда он проложил дорожку поцелуев до пупка.

– Пит…

Он поднял голову, чтобы увидеть ее лицо. Корнелия смотрела на него со смесью растерянности и восхищения – с такой мягкостью и открытостью, какой он еще никогда не замечал в ней прежде. Точнее, он даже не представлял, что Корнелия – Корнелия Нозерфилд, которую он знал, – способна на такую нежность.

Он последний раз поцеловал ее в живот и поднялся, отключая воду.

– Пойдем. Это был долгий день. Завтра вряд ли будет легче. Нам нужно отдохнуть.

Корнелия выглядела слегка разочарованной, но вполне расслабленной, когда они вышли из душа и оделись. Она обернула намокшие волосы в полотенце.

– Ты можешь пойти к себе, – начал Питер, – а можешь…

– А могу? – уточнила она.

– А можешь остаться со мной.

Питеру не нужно было слышать ее ответ. Он все понял по тому, как зрачки Корнелии расширились и заблестели. До его спальни они дошли в полной тишине. Корнелия выпустила влажные волосы из-под полотенца и залезла под огромное одеяло, закутавшись в нем, как гусеница.

– Ну уж нет, – нахмурился Питер. – Одеяло – общее.

Корнелия нехотя откинула край, который Питер тут же перехватил и распахнул сильнее, плюхнувшись рядом и заправив края вокруг них обоих, – так, что теперь они оба оказались в коконе.

Он обнял ее и ее голова оказалась у него на плече. Он уткнулся ей в волосы, чувствуя, как выравнивается ее дыхание и выстраивается в один ритм с его.

– Сколько? – едва разборчиво пробормотала Корнелия, засыпая.

– Чего сколько?

– Сколько женщин были здесь до меня?

Питер усмехнулся.

– Ни одной. Я никого не приводил сюда до тебя.

– Значит, я только что лишила девственности твою кровать, – удовлетворенно протянула она, зевнув. – Теперь мы в расчете.

Питер хотел засмеяться, но его глаза закрылись, едва голова коснулась подушки. Он улыбнулся, сквозь накрывшую дремоту и прошептал:

– Добрых снов, змейка.