За всю ночь Корнелия так и не сомкнула глаз. С момента, как стало известно о новой атаке «Нового света» на резиденцию Далми, она бы не смогла заснуть даже если бы за раз опустошила все спиртные запасы Лукаса. Корнелия ненавидела себя за собственную беспомощность. Она чувствовала острую необходимость сделать хоть что-нибудь. Ей хотелось выть, кричать, рвать на себе волосы, громить собственную спальню, но все эти порывы бушевали и мгновенно подавлялись так глубоко внутри, что все, что она чувствовала в итоге, – бессилие и опустошающий страх. Вениамин Нозерфилд стирал в пыль резиденцию ближайших соседей и, возможно, единственных союзников ее семьи, а все, что оставалось ей, – ждать.

К утру ни от Конгресса, ни от Марии и Андрея так и не поступило ни одного сообщения. Корнелия ходила по комнате из угла в угол, каждые несколько минут просматривая последнее полученное письмо.

Прочитав его первые десять раз, она запомнила расположение строчек. На второй десяток – выучила наизусть. На третий – стоило прикрыть глаза, буквы из него накладывались друг на друга, образуя странные шифры, и Корнелии начинало казаться, что она сходит с ума.

Эта угроза зависла над ней как меч, готовый сорваться в любую секунду и отрубить ей голову. Теперь ей стало очевидно: кто-то не просто издевался над ней, мучил ее своими наводками, но и наслаждался ее беспомощностью, ведь, зная о надвигающейся катастрофе, она не могла о ней никого предупредить. Но зачем все это? Кто ее так ненавидел? Как находил ее и передавал эти проклятые письма и откуда ему было известно о планах Вениамина и «Нового света»?

Корнелия приказала себе успокоиться, но это было так же бесполезно, как запрещать сердцу колотиться слишком часто. Ей хотелось разрыдалась от ярости и бессилия, но, как и всегда, едва она только думала об этом, все внутри каменело, в горле вставал ком и она не могла выдавить из себя ни слезы.

Мысли о Питере и о его ночном визите, как ни странно, беспокоили ее меньше всего. Следы его пальцев по-прежнему горели на ее запястье. Корнелия все еще чувствовала прикосновение его губ к своей шее, слышала ягодный аромат ликера и его слова о Лукасе, отзывающиеся глухой болью глубоко внутри. Но в сравнении со всем остальным, сейчас это казалось смутными и далеким, словно происходило во сне. Поэтому она даже не сразу заметила тонкий, сложенный в три неровных оборота листок, скользнувший ей под дверь на рассвете.

Ее обдало холодом при мысли, что это может быть очередное письмо, но, развернув его, она сразу поняла, кому принадлежат строчки.

«Вы были правы, мисс Нозерфилд – я кусок дерьма.

И я знаю, в это трудно поверить, но мне стыдно за то, что произошло вчера. Вряд ли мои слова еще что-то для вас значат, но я готов поклясться, что даже в состоянии ужратого в слюни овоща никогда бы не причинил вам вреда. Все, что я могу, – это лишь трепать языком.

Готов поставить миллион кредитов на то, что вы не спите и не спустились к завтраку, потому что не желаете меня видеть. И так как мне бы не хотелось быть причиной вашей голодной смерти, посылаю вам в дар моих братьев – таких же жалких пресмыкающихся, как и я. Не буду возражать, если после них вы расправитесь и со мной.

Или разобьете мне второй глаз. Это было бы справедливо.

Кстати, у вас отличный удар».

Корнелия едва дочитала последнюю строчку, как в комнату внесли завтрак – тарелку с запеченными ящерами, что считались особым деликатесом на Ландере, и глубокую миску, доверху заполненную горячими эгельскими лангустинами. Она понятия не имела, когда и как Питер умудрился их раздобыть. Но от пряного аромата у нее мгновенно заурчал живот, и она вдруг поняла, как голодна.

– Кори, ты тут?

Корнелия вздрогнула и, заметив на пороге Лукаса, пробормотала пару беззвучных ругательств и мгновенно смяла в ладони листок. Ее брат беззвучно зашел в комнату следом за прислугой и дождался, когда они поставят подносы и уйдут.

– В чем дело? – спросила она, как только они остались одни.

Лукас ненадолго задержался рассеянным взглядом на ее лице, перевел его на лангустины, но на удивление так ничего и не сказал. На его щеках алел румянец, на шее выступали красные полосы, а глаза, безразлично скользящие по комнате, смотрели куда-то сквозь нее. Это было едва заметно, но Корнелия слишком хорошо знала брата, чтобы распознать, когда его день начинался с выпивки.

Она вспомнила разговор с Питером, его хватку на запястье и хриплый, ожесточенный шепот:

«Твой убогий брат – алкаш. Давай будем честны, окажись на твоем месте, он бы о тебе даже не вспомнил. Бедная Корнелия. Каково осознавать, что он никогда не пожертвует собой ради тебя? Ни он, ни кто-либо другой этого не сделает, никто не придет на помощь, никто не защитит тебя».

«Неправда, – не переставала твердить про себя Корнелия, пытаясь заглушить голос Питера. – Это неправда».

– Далми мертвы, – тихо сказал Лукас.

Его слова были равносильны толчку с обрыва. Это мгновенно вернуло ее в реальность.

– Что? – переспросила она.

– Вениамин сжег их резиденцию до того, как пришла помощь от Конгресса. Он убил их всех – и Раису, и Рауля, после того как забрал их внуков, но так и не тронул сам Бельгарс. Эйлер была права, ему и «Новому свету» плевать на земли – им нужна кровь наследников Десяти.

Пытаясь осознать услышанное, Корнелия медленно опустилась на ближайшее сиденье и невольно сжала в руке письмо Питера.

– А Эйлер и Деванширский? – уточнила она.

– Корабли Вениамина убрались оттуда прежде, чем они добрались до Бельгарс. Они нашли Раису и Рауля. Все кончено, Далми больше нет.

Корнелия спрятала записку Питера и поспешила перехватить руки на локтях, чтобы Лукас не заметил, как они дрожат.

«И знайте: то, что произойдет дальше, – ваша вина.

К моему глубочайшему сожалению»

Вот, что означала угроза в письме. Тот, кто посылал ей издевательские письма, знал, что так случится. Корнелия рассказала Питеру о прошлых наводках, и в этот раз вместо предупреждения ей пришла угроза. Знай они об этом раньше – что Конгресс, что Мария с Андреем сумели бы добраться до Далми раньше Вениамина. А значит, все случившиеся было полностью ее виной.

Лукас прошел в комнату и, достав из нагрудного кармана фляжку, сделал несколько крупных глотков.

– Кори, – тихо позвал он спустя пару минут, подняв на Корнелию покрасневшие глаза. – Они ведь это заслужили, верно? Далми заслужили эту смерть, не так ли?

Так, хотела ответить Корнелия, но не такой ценой. Не тогда, когда на другой стороне весов возможная победа Вениамина и новая война.

Она услышала тихие шаги в коридоре, и ей показалось, что кто-то остановился у двери, но на удивление никакого стука не последовало. Лукас зарылся пальцами в волосы и сделал несколько больших шагов по ее комнате ровно в тот момент, когда она заметила, как в дверную щель проскользнуло еще одно письмо. К счастью, Лукас прошел мимо него, даже не заметив.

– После того, что Далми сделали с Лолой и нашей семьей, они не заслуживали легкой смерти. Тем более все могло быть еще страшнее, – продолжал бормотать он, – если бы перед смертью Вениамин пытал их. Или если бы убил детей на глазах родителей, как это любил делать Константин.

Корнелия подошла к двери, и в момент, когда Лукас в очередной раз отвлекся на свою фляжку, даже не успев разглядеть письмо, схватила его и сунула в карман. В отличие от прошлой записки Питера оно было в плотном конверте. Корнелия провела пальцами по острым жестким краям, ее ладонь коснулась задней стороны конверта, и она нащупала выпуклые треугольники печати.

У нее оборвалось сердце. С момента получения прошлого письма едва прошло несколько часов. И она ведь ничего не сказала – ни Питеру, ни Кристиану, ни остальным. Там не могла быть очередная угроза, ведь в этот раз Корнелия ничего не сделала. Далми мертвы, а у нее было слишком мало времени, чтобы предупредить об этом кого-то. Слишком мало времени, чтобы предпринять хоть что-то, если бы она даже попыталась.

Корнелия распахнула дверь и выскочила в коридор. Она была готова отдать все, чтобы увидеть за дверями Питера и его поганую довольную ухмылку. Чтобы он сказал, что на этот раз письмо, как и записка, – его идиотская шутка, и он просто хотел выманить ее из комнаты и заставить поговорить. Но в коридоре не было ни Питера, ни кого-либо еще. Корнелия могла попытаться разыскать какого-то из прислуги и потребовать объяснить, откуда взялся конверт, но прекрасно знала, что никто не ответит ей на этот вопрос. Где бы она ни находилась, письма появлялись словно из воздуха, и, если бы острые края конверта больно не упирались ей в пальцы, она бы уже давно решила, что сошла с ума.

– Кори? – позвал Лукас. – В чем дело?

Корнелия обернулась и едва нашла мужество, чтобы посмотреть брату в глаза.

– Кори?

– Ненавижу лангустинов, – отозвалась она, приложив все силы, чтобы ее голос, как и всегда, звучал ровно, – хочу, чтобы их унесли, иначе меня сейчас вырвет.

– Лангустинов? – в замешательстве переспросил Лукас. – Тебя волнуют лангустины?

– Они стоят на моем столе.

– Разве не ты попросила принести их?

– Нет.

– Тогда кто? Адлерберг? – неожиданно напрягся Лукас. – Не говори, что они от него.

– Понятия не имею, – соврала Корнелия.

– Что случилось с его глазом? У него синяк на пол лица.

– Откуда мне знать?

– Оттуда, что в последнее время он ни на шаг от тебя не отходит, – напомнил Лукас. – Где бы ты ни была, он всегда ошивается где-то рядом.

– И кто в этом виноват, братец?! – процедила Корнелия, обернувшись к нему. – Кто, мать его, в этом виноват?

Покрасневшие глаза Лукаса округлились от удивления.

– О чем ты?

Он замер, в растерянности вглядываясь в ее лицо, и у Корнелии тут же выветрились все слова. Дерьмо. Она едва не проговорилась. Едва не рассказала о том, что случилось во время теракта в Конгрессе и что именно связывало ее с Питером. Она была на грани того, чтобы выплюнуть правду Лукасу в лицо, но знала, что, если сделает это, никогда себя не простит.

– Я знаю, что Деванширский велел Питеру следить за тобой, и я не стал возражать, – пробормотал Лукас. – Это моя вина. Если Питер переходит границы, я живого места на его лице не оставлю.

– Я хотела сказать, что я не одна из Адлерберговских потаскух, если тебя это беспокоит, – ответила Корнелия побелевшими губами. – Нас с ним ничего не связывает, кроме попытки выжить и добраться до Вениамина.

– Я не имел в виду это, Кори, – ошеломленно произнес Лукас, с тревогой всматриваясь в ее лицо. – В последнее время Адлерберг преследует тебя по пятам, и мне это не нравится. Если нужно объяснить ему, чтобы он держался от тебя подальше, – просто скажи мне, и я это сделаю. Если, не приведи Десять, он тебя обидит…

– То мне не понадобится твоя помощь, чтобы разобраться с этим, – отрезала Корнелия.

Да, эти слова определенно задели Лукаса. Его лицо покрылось алыми пятнами.

– Я тебя чем-то обидел, Кори? – тихо спросил он.

Корнелия почувствовала резкий прилив стыда. Обидел? Это даже звучало смешно. Уж на что Лукас и правда был неспособен, так это кого-либо обидеть. Как правило, это Корнелия обижала его, причем с самого детства, – задирая, огрызаясь, провоцируя на споры и вспышки раздражения, которые Лукасу и вовсе были несвойственны. Он продолжал заботиться о ней, даже когда она выводила его из себя. Из-за нее они чаще попадали в неприятности. Лукас ворчал, но сбегал за ней через колючую ограду в сад и ухаживал за Корнелией, когда она раздирала в кровь коленки. Он всегда защищал ее и брал вину на себя, даже когда сам был жертвой. В двенадцать лет Корнелия слегла с воспалением легких, и Лукас две недели не отходил от ее кровати. Он соглашался спать в раскладном кресле в ее комнате, когда ей было страшно засыпать одной. Он никогда не злился, когда родители заставляли его всюду волочиться за Корнелией и присматривать за ней. Он не отказывался помочь ей с уроками, даже если не успевал сделать свои. Долгие годы он был ее единственным другом.

В детстве Корнелия верила, что при рождении Лукас унаследовал все лучшее, что должно было быть поделено между ними. Ум, чуткость, эмпатию, чувство прекрасного – не случайно у него был талант к рисованию. Он умел видеть красоту и радоваться даже мелочам. Он был милосердным и добрым, в отличие от нее. Он понимал людей, умел прощать даже тех, кто не был достоин прощения, и любить искренне, без условий. Он смог полюбить даже Корнелию, когда в ее душе не было ни капли тепла. Лукас был лучшим человеком из всех, кого она знала, и его единственным минусом было то, что именно эти качества Лиделиум не прощал.

«Мы должны заботиться о Лукасе, – всегда повторяла ей мать, – если мы не будем делать этого, Лиделиум его сломает. Ты должна заботиться о нем, Корнелия, чтобы ни случилось».

Лукас был рожден творить и делать этот мир лучше, а Корнелия – оберегать его от всего, что могло этому помешать. И теперь, смотря на то, как гаснут глаза брата каждый раз, когда он прикладывался к бутылке, она понимала, что не справилась.

Его слова разбивали ей сердце.

«Я тебя чем-то обидел, Кори?»

– Не неси чушь, – как можно спокойнее сказала Корнелия, быстро оглядев комнату и пытаясь найти предлог выпроводить его как можно скорее. Ее ладонь, сжимающая в кармане письмо, вспотела от волнения. – Я не говорю с тобой, потому что мне нечего сказать. Питер Адлерберг безобиден, если тебя это волнует. Он самовлюбленный идиот, и все, что может, – это лишь трепать языком, – соврала Корнелия, вспомнив слова Питера из записки. – А то, что дни Далми сочтены, было очевидно еще до первой атаки «Нового света». Не убей их Вениамин, они бы сгноили себя сами. Честно говоря, мне плевать, как они кончили. Ты правда думал, что после того, что они сделали с нашей семьей, после того, что они сделали с Лолой, мне будет их хоть каплю жаль?

– Дело не в жалости, Кори, – покачал головой Лукас. – А в том, что если Вениамин расправился с ними, то скоро доберется и до нас. Ни Диспенсер с Деванширским, ни Конгресс, ни Понтешен не защитят нас, – оглянувшись в сторону двери и понизив голос, быстро сказал Лукас. – Они не знают, как защитить себя, а значит, нам нужно самим спасать свою шкуру. Нам нужно убираться отсюда, Кори, и как можно скорее. Лучше всего сегодня, – спешно проговорил Лукас. – Я думал, что сделка с Конгрессом может нас спасти, но очевидно, что чем ближе находишься к эпицентру, тем больше шансов, что удар попадет именно в тебя.

– Не сегодня, – сказала Корнелия. – Они и так нам не доверяют. Мы подставим сами себя, если попытаемся сбежать сейчас, когда Вениамин в очередной раз перебил наших людей.

В дверь постучали, одна из операционок принесла чай, и Корнелия ухватилась за эту возможность, чтобы попросить Лукаса дать ей немного времени. Он ушел, чтобы разузнать обстановку и все подготовить, и, не дожидаясь, пока она останется одна, Корнелия наскоро вскрыла конверт. Алая печать под ее пальцами напоминала капли крови. У Корнелии дрожали руки, из-за чего строчки плясали и накладывались друг на друга.

«Мне не нравится, когда вы вынуждаете меня разговаривать с вами языком угроз, мисс Нозерфилд. Но сегодня вы доказали, что только тогда вы не спешите раскрывать третьим лицам тайны нашей переписки.

Далми мертвы, и в этом, безусловно, есть ваша вина – ведь не предавай вы нашу дружбу, вы бы заранее узнали о том, что ждет их и их малолетних отпрысков. Но разве вас это беспокоит? Конечно же, нет. Будем честны, вы мечтали об их смерти долгие годы и сегодня получили от меня этот подарок. Вы довольны? Теперь мне удалось убедить вас, что я ваш друг?

Текст обрывался, но продолжался на обороте.

«Вы мне нравитесь, мисс Нозерфилд. В ином случае какой мне прок спасать вас и ваших друзей? Когда вы наконец поймете, что я на вашей стороне? Что мне сделать, чтобы убедить вас в этом? Сообщить, где скрывается Вениамин? Что ж, я сделаю это ради вас, но это будет моя последняя услуга.

Больше никаких загадок. Я дам вам время и координаты, я помогу вам, но мои условия будут еще строже, чем прежде, ведь я рискую не меньше вашего. Вы отправитесь туда одна и позаботитесь о том, чтобы никто не узнал о ваших планах. Вы доверитесь мне и будете следовать моим инструкциям. Возьмете с собой стражу или попросите кого-то составить себе компанию – все, кого вы пытаетесь спасти, будут обречены. Постараетесь кого-то предупредить – и ваши близкие расплатятся за это. Сообщите об этом письме – умрете.

Вы можете довериться мне, и тогда я позабочусь о вашей безопасности. А можете сжечь это письмо и забыть о нем, будто ничего и не было. Если выберете второе – мы сможем разойтись добрыми друзьями. Последствий не будет, кроме тех, что никто не выживет в этой войне и вы потеряете последний и единственный шанс убить Вениамина.

Так что скажете, Корнелия? Или мне называть вас мисс Данри?

Иногда награда стоит всех рисков. Либо все, либо ничего.

С любовью,

Ваш преданный друг