Когда Мария покинула обеденный зал, а Андрей Деванширский мгновенно последовал за ней, Корнелия быстро потеряла к происходящему какой-либо интерес. Питер взорвался очередным всполохом саркастических комментариев, чем тут же вывел из себя Алика и Лукаса, Даниил окончательно потерялся в диалоге, а Кристиан Диспенсер, казалось, пребывал в такой ярости, что, не будь рядом младшей сестры и Изабель, наверняка бы не сдерживался в выражениях.

Корнелия не стала дожидаться, чем все закончится, и попросила операционку проводить ее в гостевые покои. Она бы немедленно отправилась на Кальсион, к которому уже успела привыкнуть за последние пару недель, но ни Андрей Деванширский, ни его друзья явно не собирались возвращаться туда раньше следующего утра.

Оставшиеся полдня она провела, не выходя из своей комнаты и отправляя многочисленные сообщения.

Одно за другим.

Она ничего не сообщала почти целую неделю и теперь едва успевала набирать текст.

«Мне пришлось рассказать о письмах. Деванширский и Брей не позволяют нам с Лукасом даже просто покидать Кальсион без их ведома, словно мы их ручные крысы. Даже если бы я скрыла их, рано или поздно он и Адлерберг все равно бы о них узнали…»

«Питер Адлерберг не верит мне. У него нет никаких доказательств, но, если бы были, уверена, он бы с радостью сдал меня Конгрессу. Сейчас он вынужден терпеть нас с Лукасом, потому что у него нет выбора, но, когда придет время, он не пощадит ни его, ни меня. Хотя иногда… иногда, когда он смотрит на меня, мне кажется, ему известно больше, чем он пытается показать».

«Я не знаю, что у него на уме. Вполне вероятно, он мечтает о моей смерти, но иногда… в редкие моменты мне кажется, он сам забывает об этом. Я знаю, ты скажешь – не стоило с ним сближаться. Не стоило ему позволять целовать себя на площади, даже несмотря на то, что это было необходимое притворство. Очередная игра. Поверь, у меня нет никаких иллюзий насчет Адлерберга и его истинных… потребностей. Но тот факт, что я не могу перестать думать об этом и о том дне, приводит меня в бешенство».

«Я ненавижу их всех. Деванширских, Адлербергов, Эйлер, Диспенсеров. Они используют нас с Лукасом, пока им выгодно, но, как только мы перестанем быть полезны, продадут за три гроша. Ни в Конгрессе, ни где-либо еще не осталось никого, кто бы вступился за нас. У Нозерфилдов нет друзей».

«С Эйлер творится что-то странное. Идиоты, они поняли это только сейчас. По мне, с ней с самого начала все было не так. Лукас, само собой, ее защищает. Ты знаешь его – если и не Конгресс, то однажды нас точно погубит его наивная глупость».

«Мне страшно. Мне чертовски, опустошающе страшно, сколько бы я ни убеждала Лукаса в обратном. Каждый день я говорю себе, что это – единственный способ спасти его и выжить, что у нас нет других вариантов. Но все чаще думаю о том, что у нас их не осталось совсем».

Корнелия не могла остановиться. Она писала, писала, писала, изливая все мысли, что мучили ее последние несколько дней, потеряв счет времени и набирая одно сообщение за другим. Она отправила с десяток писем и только тогда, наконец, почувствовала слабое облегчение. Когда она закончила, резиденцию Понтешен давно накрыли сумерки.

Корнелия подошла к окну и увидела, как за горизонтом постепенно меркнет последняя алеющая полоска света. Она совсем забыла об ужине, но снова собираться за столом и пересекаться с кем-либо – в особенности с Питером – у нее не было никакого желания. Наверное, стоило незаметно спуститься вниз, найти кого-то из прислуги и попросить принести еду сюда, подумала она, когда дверь в комнату шумно распахнулась и на пороге показалась высокая темная фигура.

В первый момент Корнелия подумала, что это Лукас, но брат никогда не врывался к ней без стука, а значит, вариант оставался только один.

– Мисс Нозерфилд, – в приглушенном голосе Питера Адлерберга Корнелия не смогла разобрать ни одной интонации.

Он прошел внутрь и остановился посреди помещения. В тусклом свете одной-единственной лампы линии его лица казались еще более грубыми и острыми, словно их высекли из камня. Широкие тени, гуляющие по стенам, тянулись к нему со всех углов, извивались и сползали на пол, как ручные змеи. Корнелия всегда удивлялась, как с почти двухметровым ростом Питеру удается быть таким изящным и элегантным – даже сейчас, когда ему абсолютно точно было плевать, как он выглядит с двухдневной щетиной, красными из-за недосыпа глазами и в мятой после ночного загула рубашке.

Она подумала, что надо бы выставить его вон, но вместо этого почему-то молча стояла и смотрела на то, как Питер без стука заходит в ее спальню, бесцеремонно оглядывает помещение и ее саму; на то, как тени тянутся к его лицу, на ровную, безупречную линию шеи, перетекающую в угловатый подбородок, на черные гладкие пряди, падающие на лоб. Она не знала, почему не может пошевелиться, когда глаза Питера наконец поднялись, остановились на ее глазах, и ее сердце заколотилось быстрее, будто в грудную клетку посадили колибри.

Они молчали около минуты. До тех пор, пока Питер не прочистил горло и не повторил.

– Мисс Нозерфилд, – он странно, будто бы нервно улыбнулся. – Какая встреча.

И Корнелия даже не нашлась что ответить, кроме как очевидное.

– Мы в моей спальне.

– Правда? – искренне удивился он. – Пути судьбы неисповедимы…

– Что ты здесь делаешь?

Он пожал плечами.

– Ты не спустилась к ужину.

– Я не голодна, – соврала Корнелия, и его губы тут же изогнулись в слабой усмешке.

Ложь. Как будто он не видел, с каким аппетитом она уплетала даже дешевую стряпню в первой попавшейся таверне недалеко от библиотеки Конгресса.

– Я догадывался, что ты не придешь. Сказал Максу дождаться тебя позже. Во всяком случае, ты ничего не пропустила, – сообщил он. – С Эйлер творится какая-то чертовщина, но она, конечно, этого не признает. А Эндрю…

– Что тебе нужно, Питер? – перебила Корнелия.

Он что, пришел с ней пооткровенничать? Это было просто нелепо. К тому же совершенно на него непохоже. Питер еле заметно вздрогнул, как от пощечины. Корнелия заметила, как распахнулись и тут же остекленели его глаза.

– Теплый прием, змейка, – усмехнулся он. – Как и всегда. Тех, кто предлагал тебе руку, определенно покорила эта пленительная нежность.

– Что это значит?

Было что-то незнакомое, резкое и нервное в том, как Питер произнес:

– Ты говорила, что Нозерфилды прокляты. Что в Лиделиуме не найдется даже бастарда, который бы захотел связать себя с правнучкой Вениамина. Еще одна ложь. Лорд Морис, что делал тебе предложение в прошлом году, наверняка бы с этим не согласился.

Питер посмотрел на нее, и Корнелия похолодела.

– При щедром приданном граф Ролицкий, как говорят, тоже был вполне не прочь породниться с Нозерфилдами еще несколько месяцев назад. И даже мелкий ублюдок Альберт Антеро предлагал тебе руку, – с особым отвращением пробормотал Питер. – И это только те, о ком известно наверняка. Как жестоко, мисс Нозерфилд. Все до единого ваши ухажеры получили весьма неумолимый отказ. Крайне недальновидно для той, кто так мечтает спасти свою семью.

– Ты копался в моем прошлом?

Питер удивленно приподнял брови.

– А ты думала, все примут вас с братом с распростертыми объятиями просто потому, что однажды Эйлер залезла к вам в головы?

Корнелия улыбнулась. О, она надеялась, ее улыбка вышла достаточно беспощадной. Если бы она могла, она бы вложила в нее всю ненависть, что жгла грудь и собиралась на кончике языка.

– Лорд Морис – дряблый, немощный старик. Тебе бы не пришлось терпеть его даже в брачную ночь, его бы хватил удар от одной мысли, что ему позволено обладать тобой, – предположил Питер. – Но даже если нет, одна твоя жгучая пощечина способна выбить дух из его иссохшего тела.

– Лорд Морис – благородный человек, – сообщила Корнелия. – Но для тебя это понятие, должно быть, звучит как ультразвук.

Питер расхохотался.

– Граф Ролицкий – хилый маразматик с кривыми зубами, не говоря уже об Альберте Антеро, убогом подобии мужской особи. Никому из этих пресмыкающихся ты не по зубам. Эти браки могли освободить тебя. Почему ты не согласилась ни на один?

– Ни один из этих браков не освободил бы мою семью. И тем более не освободил бы Лукаса.

– Лукаса? – голос Питера приобрел едкий металлический оттенок. – Точно. Твой любимый бесхребетный брат, вечно нуждающийся в спасении. Еще одно жалкое подобие мужчины, безвольный баловень, который слишком запутался в сестринской юбке, чтобы нести ответственность даже за собственную жизнь.

Корнелия каждый раз поражалась, как из раза в раз Питеру в считаные минуты удавалось будить в ней ярость и отвращение. И как его безупречное красивое лицо тут же превращалось в ожесточенную, омерзительную маску. Она бы разбила ему нос, но сейчас у нее совсем не было на это сил.

– Убирайся, – просто велела она.

– Ты рассказала ему о нашей сделке? – уточнил Питер. – О том, как и почему он не остался погребенным под завалами Конгресса? Как именно он выжил? Он знает, что его сестра продала свою жизнь в обмен на его?

Корнелия стиснула зубы так сильно, что у нее свело челюсти.

– Хоть раз, хоть один-единственный раз ты задавалась вопросом, сделал бы он то же самое для тебя? – продолжил Питер. – Давай будем честны, окажись на твоем месте, твой брат о тебе бы даже не вспомнил. Бедная Корнелия. Каково осознавать, что он никогда не пожертвует собой ради тебя? Ни он, ни кто-либо другой этого не сделает, никто не придет на помощь, никто не защитит тебя.

– Вон, – процедила Корнелия.

Питер даже не усмехнулся.

– Думаешь, что, если прогонишь меня, это перестанет быть правдой? Ты пытаешься спасти семью, которой на тебя плевать, и надеешься, что хоть так сможешь заслужить их взаимную преданность – признание отца, благодарность ущербного братца. Думаешь, что, если спасешь дом Нозерфилдов, он исцелит сам себя. Твой отец, всю жизнь пресмыкающийся перед Конгрессом и вымаливающий у него прощение, вновь вернет достоинство, а твой брат избавится от своей чертовой зависимости. Ты и правда веришь в это?

Питер перегородил ей путь, когда Корнелия попыталась пройти к двери, чтобы распахнуть ее и заставить Адлерберга убраться. Она едва не уткнулась ему в грудь и почувствовала терпкий аромат с ягодными нотами. Ее рука метнулась к скрытому набедренному карману, перехватила тонкий складной нож и тут же оказалась у шеи Питера.

– Еще шаг, и я вспорю тебе горло, – предупредила она.

Питер вздрогнул, почувствовав прикосновение холодного металла. Его взгляд был странным, рассеянным, почти лихорадочным. Он растерялся всего на миг, прежде чем склониться над ее лицом, из-за чего лезвие сильнее впилось ему в шею. Питер пошатнулся, невольно схватив ее за плечи, и медленно сглотнул. Корнелия ощутила тепло его неровного дыхания в области лба, странную дрожь в пальцах, сжимающих ее предплечья. Теперь вблизи она разглядела на его лице слабые красные пятна, к терпким ягодным нотам одеколона добавилась непривычная ликерная сладость. И тогда ее осенило.

Питер был пьян. Кажется, впервые за все время – по-настоящему.

– Нравится? – отрывисто уточнил он, словно прочитав ее мысли. – Брось, ты наверняка привыкла к этому запаху, всю жизнь покрывая своего братца.

– Ты жалок, – только и смогла сказать Корнелия.

– Я? – переспросил Питер. – Я?! Не помню, чтобы ползал у тебя в ногах в Конгрессе. Давай, скажи, Корнелия, почему тебе пришлось пойти на это? Где был Лукас? Почему ты, а не он пытался спасти тебя? Давай, произнеси это вслух! Хочешь, сделаем это вместе?

– Убирайся! – дрожа, прошептала Корнелия.

– Твой убогий брат – алкаш. Когда я вытащил его из Конгресса, он едва стоял на ногах, но не от слабости, а потому что был пьян как свинья. От него разило перегаром на всю резиденцию, странно, что половина присутствующих не передохли от одного только удушья перед тем, как Вениамин обрушил крышу.

– Тебе ли говорить о пьянстве, – с омерзением выплюнула Корнелия.

– Да, иногда я требую бутылку под настроение, – признал Питер, – но я скорее вздернусь, чем позволю ей хоть раз потребовать меня. – Он склонился еще больше – так, что теперь завитки его волос касались ее лба. Лезвие, прижатое к шее, оцарапало кожу, оставив первый багровый надрез, но Питер этого будто и не заметил. – Твой брат болен и жалок, Корнелия. Возможно, я бы посочувствовал ему, отправься он в могилу в одиночку. Но он тянет за собой тебя – родную сестру, единственного человека, готового отдать жизнь за продление его ничтожного существования. Он не достоин даже твоей жалости, не то что любви.

Его пальцы сильнее сжались на ее плечах.

– Он даже не помнит теракта, потому что, когда все началось, был ужрат в слюни, – с ожесточенным презрением процедил Питер. – Не помнит, как едва не убил тебя. Как ты волочила его на себе, как ползала по земле, пыталась привести его в сознание. Гребаное ничтожество. Надо было оставить его гнить под завалами.

Корнелия с силой толкнула его в грудь. Питер ловко выбил из руки нож, но лезвие все же успело проскользнуть по правой стороне его шеи. Питер зашипел, прижав к ней ладонь. Корнелия попыталась нырнуть в освободившийся просвет, но Питер молниеносно перехватил ее за запястье свободной рукой.

– Корнелия, – выдохнул он. – Стой!

– Посмотри на себя! – прошипела она, попытавшись высвободить руку. – Как ты еще не противен сам себе?! Я хочу, чтобы ты убрался. Я тебя ненавижу, Питер!

– Чушь, – прошептал он. Его губы зависли над ее губами. – Ты ненавидишь меня за то, что теперь я знаю правду, которую ты покрывала долгие годы, и за то, что заставляю тебя смотреть ей в глаза. Но в остальном… в остальном ты испытываешь ко мне совсем другие чувства. Хватит отрицать очевидное, – вкрадчиво констатировал он, – есть вещи, которые понимают даже дети. Чертовы инстинкты. Возможно, ты и правда хотела бы вскрыть мне горло, но, кроме этого, пусть и против воли, ты желаешь меня, а я желаю тебя. Это происходит с первой встречи. Не то чтобы я был этому рад. Видят Десять, я пытался это игнорировать, но эти гребаные сны…

– Сны? – не веря своим ушам переспросила Корнелия. – Я снюсь тебе?

Питер сглотнул. В сумраке его черные зрачки практически совсем залили радужку.

– Я хочу, чтобы это прекратилось, – процедил он. – Видеть тебя не только наяву, но и во сне – та еще пытка. Это выше моего терпения.

– Будь моя воля, я бы сделала все, чтобы не встречаться с тобой ни здесь, ни там, – с презрением заверила Корнелия.

Она задрожала, когда хватка на ее запястье стала сильнее, а его горячие губы коснулись ее уха. Она даже не поняла, как оказалась прижата к Питеру всем телом, чувствуя его возбуждение, слыша, с какой неистовой силой колотится его сердце. Он абсолютно точно был не в себе, и он абсолютно точно до безумия желал ее. Впервые его контроль трещал до такой степени, что он был готов так просто в этом признаться.

– Одна ночь, – грубо прошептал Питер. Она почувствовала, как его другая рука лихорадочно сжала ткань на ее талии. – Я прошу всего лишь об одной ночи, Корнелия.

– Кажется, у тебя уже есть для этого целая армия потаскух.

– Будь все так просто, я бы не стоял сейчас здесь.

Питер потянул ее платье, оголив плечо, и провел кончиком языка от мочки уха до основания ее шеи. Его прерывистое дыхание обожгло кожу. Корнелия стиснула зубы, сдерживая стон и желание поддаться ему. У нее едва не подкосились ноги, когда она против воли представила, как Питер раздевает ее, как его руки бесстыдно, смело и уверенно скользят по ее телу, его губы на своей груди и между ног. Она представила, как он овладевает ей в ее кровати или даже не доходя до нее, прямо здесь, на полу. Будто они оба – настоящие животные. Думала ли она об этом раньше? Да. Представляла, когда оставалась одна? Определенно, чаще, чем ей этого хотелось.

Губы Питера впились в ее шею, но Корнелия снова толкнула его в грудь, заставив отстраниться.

– Пошел ты к черту! – выплюнула она.

В его глазах отразилось чистое безумие.

– Одна ночь, – тяжело дыша, сквозь зубы процедил он. – В обмен на наш долг. Неужели ты не видишь, как мы похожи? Что для тебя, что для меня – нет ничего ценнее свободы. Ни один из тех ушлепков, что надеялся на твою руку, не понимал этого, но я понимаю. Ни тебе, ни мне не нужны эти ущербные обязательства и жалкие клятвы. Мне не нужна твоя рука, твоя верность и твое бездушное сердце. Одна гребаная ночь и забвение – все, о чем я прошу. Подари мне ее, и я дам тебе больше, чем любой из твоих убогих женихов и пьяница-братец. Деньги, свободу, защиту – все, что захочешь. Как минимум, когда стены пойдут трещинами, я не брошу тебя умирать.

Питер вновь потянулся к ней и тут же отшатнулся, взревев и схватившись за глаз. Корнелия ударила его наотмашь, и ее удар пришелся точно в правое веко. Ее колотило. Она хотела броситься к двери, но ее колени дрожали так сильно, что она не смогла сделать и шага. Она дышала, дышала, дышала, пока, шатаясь всем телом, Питер бормотал еле слышные ругательства.

– Ты не просто омерзителен, ты хуже всех, кого я знаю, – прошептала она. – Не смей приближаться к моему брату. И только попробуй еще хоть раз приблизиться ко мне. Сделаешь это, и я убью тебя, ты слышишь меня? Ты слышишь меня?! – срываясь на хрип, повторила Корнелия. – Только посмей тронуть меня, и я убью тебя, Питер Адлерберг. Клянусь Десятью, я тебя убью.

Она схватила с пола свой складной нож, выскочила за дверь и бросилась по коридору босиком, путаясь в юбке.

– Мне нужна другая комната, – потребовала она, остановив по пути первую попавшуюся операционку. – Передайте мисс Понтешен, что мне нужна другая комната, в свою я не вернусь.

– Корнелия? – она вздрогнула, услышав за спиной озадаченный голос Изабель. – Что-то случилось?

– Нет. – Корнелия выпрямилась и сглотнула. – Я… все в порядке.

И только потом поняла, что ее платье все еще спущено на одно плечо, а на шее наверняка алеют следы от губ Адлербега.

– Если что не так… – настороженно начала Изабель.

– Я знаю, – прервала Корнелия. Она почувствовала облегчение, когда операционка предложила ей проследовать за ней. – Знаю. Спасибо за заботу, мисс Кортнер, но я в ней не нуждаюсь.

Она криво натянула рукав и поспешила убраться как можно скорее.

* * *

Корнелия не помнила, как уснула, и поэтому даже не поняла, что произошло, когда ее разбудил резкий сигнал на электронном браслете.

Она была одна в полной темноте в комнате, куда ее проводила операционка из предыдущей спальни. Часы показывали глубокую ночь, но в резиденции явно никто не спал. Откуда-то сверху доносился топот и приглушенные голоса. Бормоча проклятия, Корнелия спустила ноги с кровати и похолодела, почувствовав под ступнями лист шершавой бумаги. Ей понадобилось несколько секунд, чтобы ее глаза привыкли к темноте, и она разглядела край торчащего из-под пальцев конверта.

– Нет, – прошептала Корнелия, – нет, нет, нет…

Она схватила его, принявшись ощупывать со всех сторон. Он был в точности такой же, как и два предыдущих, что она получала ранее, только новый и еще не вскрытый, с гладкой выпуклой печатью на обороте. Она вскрыла его, включила свет, и буквы, пляшущие перед глазами, начали складываться в слова. Корнелии понадобилось несколько секунд, чтобы восстановить в памяти значения некоторых слов на древнеарианском.

«Вы дважды предали мое доверие, дорогая, раскрыв тайну нашей переписки и пренебрегая моими предупреждениями. Друзья так не поступают. Пришло время платить по счетам. Вот вам новый урок – нельзя спасти всех, но можно позаботиться о тех, кто вам дорог.

Это последнее предупреждение: расскажете об этом письме – и те, кого вы защищаете в первую очередь, умрут.

И знайте: то, что произойдет дальше, – ваша вина.

К моему глубочайшему сожалению».

Корнелия несколько раз осмотрела и письмо, и сам конверт, но больше нигде не было ни строчки. Ни поганого четверостишия, ни координат, ни очередной наводки – ничего. Корнелия подскочила к двери и, даже не позаботившись об одежде, в одной рубашке бросилась на звуки.

– Я предупреждала! – процедила Эйлер. – Налеты на пограничные зоны лишь отвод глаз. Вениамину нужны потомки Десяти. Надеюсь, сейчас, когда мы по уши в дерьме, достаточно доказательств?

Она стояла прямо в коридоре в полном снаряжении. Все остальные уже были тут – Андрей, Алик, Лукас, Кристиан, Изабель и даже Эмилия с Даниилом. Питер стоял дальше всех, облокотившись спиной на стену, скрестив руки на груди и с мрачным видом наблюдая за Эйлер.

Он выглядел подавленно и измотанно. Его кожа казалась серой и будто прозрачной, сухой порез по-прежнему алел на шее, правый глаз опух и заплыл, спутанные волосы прилипли ко лбу. Он не спал, догадалась Корнелия, скорее всего, даже не пытался ложиться.

– Нет, – сухо отрезал Кристиан. – Это не доказывает ничего. Нозерфилд уже неделю атакует рубежи Конгресса. Земли Далми самые близкие к семейной резиденции. Единственное, что меня удивляет, что он не добрался до них раньше.

– Я думал, у нас нет времени на споры, – напомнил Алик.

– Что происходит? – вклинилась Корнелия.

Она почувствовала на себе мимолетный взгляд Питера, и ее обдало холодом, как если бы в шаге от нее распахнулось окно.

– Полчаса назад Далми засекли корабли Вениамина недалеко от своей границы, – сообщил Лукас. – Десятки кораблей. Они обратились за помощью к Конгрессу.

– Если Вениамин атакует, Далми не выстоят, – сказала Мария. – Но если успеем, перехватим его корабли до того, как они достигнут резиденции. Возможно, даже выйдем на штаб Нозерфилда, это наш шанс добраться до Вениамина. Мы вылетаем сейчас.

– Отсюда до резиденции Далми лететь двое суток, – сказала Корнелия.

– Нет, если использовать наработки Рейнира и черные дыры, – отрезала Мария.

– Что запрещено Конгрессом, – напомнил Алик.

– Конгресс запрещает все, чем не управляет, – сказал Андрей. – Черные дыры – наш единственный шанс. Раз Вениамин использует их, мы поступим так же.

– Кто мы? – уточнил Лукас. – Кто полетит?

– Я и Мария, – отозвался Андрей. – Варгас и Бренвеллы также отправили свои корабли в помощь, они должны быть у Далми в течение часа.

– Я полечу с вами, – вклинился Даниил.

– Нет, – отрезал Андрей.

– Это был не вопрос.

– Жаль, потому что ответ я уже дал.

– Пусть летит, – предложила Мария, – у нас достаточно защиты, он будет в безопасности.

– Никто не будет в безопасности, – тихо сказала Корнелия. Все обернулись к ней, и она вновь почувствовала на себе тяжелый взгляд Питера. – Какую бы оборону вы ни готовили, Вениамин наверняка все просчитал.

– У нас не много вариантов добраться до него, Корнелия, чтобы упускать хоть один, – заметил Андрей.

– Что не так? – уточнил Кристиан, вглядевшись в ее лицо. – Ты получила новое предупреждение? – тут же догадался он.

Корнелия медлила, слушая, как в ушах шумит кровь. «Расскажете об этом письме – и те, кого вы защищаете в первую очередь, умрут». Тот, кто обещал ей это, еще ни разу не нарушил своего слова.

– Нет. Просто… просто что бы мы ни делали, Вениамин всегда на шаг впереди.

– Не в этот раз, – заверила Мария.

«И в этот тоже», – подумала Корнелия. Но не знала, что сказать еще. Она сняла с себя кулон из рения и протянула Андрею.

– Возьми, – велела она. – На всякий случай. Он может пригодиться.

– На какой еще случай? – в недоумении нахмурился Андрей. – Как рений защитит меня от Вениамина?

Десять, ну почему именно ей приходилось произносить вслух, о чем и так думал здесь каждый?

– Не от Вениамина, а на случай, если силы Марии снова станут неуправляемы. Если они вдруг выйдут из-под контроля, рений не защитит тебя полностью, но поможет хотя бы частично сохранить рассудок. – Корнелия посмотрела на Марию. – Если вдруг там и правда окажется Вениамин, мы не знаем, как его присутствие может повлиять на тебя.

– Это лишне, – покачал головой Андрей.

– Лучше возьми, – сдалась Мария, но Корнелия не могла не заметить нотки раздражения в ее голосе, – пусть будет.

– Лукас отдаст свой Даниилу, – продолжила Корнелия, кивнув брату, чтобы он последовал ее примеру, и пытаясь не обращать внимания на воцарившуюся напряженную тишину и прикованный к ней тяжелый взгляд Питера. – Когда прибудете к Далми, заходите с Альксарской границы. Там скопление спутников, эта часть резиденции наиболее защищена. Если Вениамин захочет атаковать вас и полезет туда, его корабли просветятся насквозь. Избегайте центрального сектора и…

– Откуда ты так хорошо знаешь резиденцию Далми? – прервал Кристиан, но, слава Десяти, за Корнелию ответил Лукас, и ей не пришлось придумывать правдоподобный ответ.

– Далми – наши соседи, – напомнил он. – Их резиденция – единственное место, где мы могли бывать без специального допуска Конгресса. Корнелия знает, о чем говорит.

Надо же, удивилась Корнелия, даже не соврал. Ее всегда восхищала находчивость и изворотливость брата, когда он не был пьян.

Она рассказала обо всем, что ей было известно о стратегических позициях Далми и обороне их резиденции. Она старалась не упустить ни одной детали, что могла оказаться полезной, но ощущала, как с каждым словом едкая ледяная тревога ползет по ногам, цепляется за голени и острыми покалываниями пробирается по животу к груди.

Корнелия знала, что во всем этом нет смысла. Что бы она ни делала, что бы ни сказала – тот, кто слал ей ублюдские сообщения, позаботился о том, чтобы преподать ей урок в своей извращенной проклятой игре.

И если ни у нее, ни у остальных не было шансов выйти из нее живыми, единственное, что оставалось Корнелии, – позаботиться о том, чтобы в этой игре и вовсе не было победителей.