Питер уже не помнил, когда последний раз был в обители Пако, так же как и когда нормально спал. В последние недели его сны были беспокойными и рваными: он видел в них смерть Кьяры, выжигающего его земли Вениамина Нозерфилда с помощью бесчисленной армии «Нового света», и дрожащие плечи отца, слышал крики Эндрю и Алика, чувствовал волны холодного ветра, что разносил серую пыль перед разрушенным зданием Конгресса, и ледяные длинные пальцы Корнелии в своей руке. Он пытался удержать их, но из раза в раз они выскальзывали из его ладони, и он смотрел на то, как ее силуэт растворяется в плотном, как смог, тумане. Во сне Питеру никогда не удавалось разглядеть ее лицо, зато днем он не мог перестать его видеть каждый раз, когда хоть на секунду закрывал глаза.

Корнелия, библиотека Конгресса, их поцелуй на площади, письмо, которое она всунула ему после того, как он в очередной раз пытался спасти ей жизнь, – его мысли крутились по кругу, и в какой-то момент Питер понял, что если хоть на пару часов не избавится от них, то в конечном итоге сойдет с ума. Слова Кристиана о том, что Корнелия в сговоре с Вениамином и явно рассчитывала на то, что он отправится по координатам в письме и умрет там же, не шла у него из головы. Возможно, он идиот и Кристиан был прав, но что-то во всем этом не вязалось.

Во-первых, Корнелия ни разу даже не упомянула о том, что намерена следовать указаниям в письме, и не призывала делать это и Питера. Она никак не могла быть уверена, что он отправится сюда без нее. Во-вторых, она выглядела до ужаса напуганной, когда Питер сообщил, что не имеет к письму никакого отношения. Это, конечно, могло быть игрой, но тогда она была просто восхитительной актрисой. Во-третьих, воспоминания Корнелии проверяла Мария и не нашла в них никакой связи с Вениамином.

К тому моменту, как корабль приземлился на Ниргасе, у Питера страшно разболелась голова. Ему хотелось вырвать собственные мозги и растоптать их, чтобы не думать ни о Конгрессе, ни о Корнелии.

Эгельское вино разморило его, и до него наконец дошло, как Кристиан мог не заметить такой конской порции алкоголя. Очевидно, Милли расщедрилась на него лишь на последних двух стаканах, когда тот был уже достаточно пьян, чтобы это заметить. Питер мог посмеяться над тем, что даже когда он не искал забвения в вине, и вино, и забвение находили его сами, но ему совершенно не было весело. Впрочем, он всей душой надеялся, что обитель Пако сможет это исправить.

Кристиан окончательно опьянел и едва держался на ногах, когда Питер вытащил его из корабля и они направились к таверне.

– Куда мы идем? – оглядываясь по сторонам, спросил Диспенсер. Он потер глаза и еще раз осмотрелся, пытаясь сконцентрировать взгляд на чем-то одном и признать место, в котором оказался. – Мне нужно в Данлийскую резиденцию. Изабель…

– Мы почти добрались, – заверил Питер. – Просто заскочим к моему другу. Быстрое дело, на пару минут.

– Твой друг живет в подвале? – усомнился Кристиан, в последний момент остановившись перед лестницей и покачнувшись.

– Он известный филантроп, все отдает страждущим, – сообщил Питер, помогая ему спуститься.

Брови Кристиана взлетели на лоб.

– И ты что, помогаешь ему в благих делах?

– Ты даже не представляешь насколько, – со всей серьезностью отозвался Питер.

Кристиан, казалось, был впечатлен. Питер заметил, как прояснился его взгляд, когда он неожиданно замер перед дверью и посмотрел на него с искренним удивлением.

– Честно говоря, я всегда был о тебе куда худшего мнения, – вдруг сказал он. – Я думал, ты не особо чуткий.

– Я очень чуткий, – спешно заверил Питер, схватившись за ручку двери, но Кристиан его остановил, придержав за рукав.

О Десять, только не это, вздохнул Питер. К великому огорчению, он очень хорошо знал этот взгляд. Расслабленный, проникновенный, будто даже немного печальный. Главный признак, что стадия опьянения перешла из активной фазы в фазу задушевных признаний. И одно из них грозило вот-вот сорваться у Кристиана с языка.

– На самом деле, я всегда думал, что ты тот еще самовлюбленный кусок дерьма, знающий толк лишь в выпивке и юбках, – заплетающимся языком пробормотал Кристиан, когда Питер в нетерпении уставился на него. – Что эмпатия и честь тебе не знакомы. Но сегодня ты почти что спас мне жизнь, – будто бы даже смутившись, добавил он. – И, как оказалось, тебе не чуждо и милосердие. Мне жаль, что я так ошибался.

– Я всегда думал, что ты ублюдочное отродье дьявола, заточенное в убогом блеклом тельце, – перед тем как распахнуть дверь, Питер с пониманием потрепал его по плечу. – Так что я тебя прощаю.

* * *

Я знала, что окажусь на Ландере – рано или поздно. С того момента, как я проснулась в Диких лесах, все дороги вели сюда – в резиденцию Понтешен, и, с какой-то стороны, сейчас казалось даже странным, что мой путь затянулся так долго.

Когда местная стража приветствовала меня у трапа, здесь была уже глубокая ночь. Теплый влажный воздух оседал на коже мелкой испариной. После долгих месяцев, проведенных вначале на ледяном Мельнисе, а потом – в дождливых Диких лесах и на холодном, вечно пасмурном Тальясе, Ландер казался непривычно жарким.

Он был таким знакомым, будто я провела тут всю жизнь. Запахи, звуки, даже то, как глухо звенела плитка под ногами, – все до мельчайшей детали вспыхивало на задворках сознания глубоко осевшими воспоминаниями. Вдалеке доносились гортанные вибрирующие завывания, похожие на охрипший рев. Они долетали волнообразными раскатами с перерывами в пару минут. На это время все вокруг погружалось в тревожную тишину.

– Это… – начала я.

– Рейхисы, – подхватил стражник, что сопровождал меня до резиденции.

– Они всегда так кричат?

– Вообще-то нет, ваша светлость. В это время они обычно спят, но сейчас они проснулись, потому что, полагаю, чувствуют вас.

– Чувствуют меня?

– Вашу кровь. Они привязаны к Понтешен кровью, вы об этом не знали?

Я знала, просто не думала, что связь и вправду такая прочная. Разумеется, я изучила все, что было известно о рейхисах – главном достоянии и символе дома Понтешен. Когда-то в прошлом, до того как Десять подчинили себе всю обитаемую галактику, они были разумной расой Ландера. Когда Валентин Понтешен брал планету, он уничтожил почти всех рейхисов, но оставил себе несколько особей, подчинив их сознание и связав их своей кровью, – чтобы они были верны лишь его дому. Честно сказать, до этого момента я думала, что это лишь легенды.

– Полагаете, они признают меня?

– Уже признали, миледи. Они взывают к вам. Мы заботились о них, пока они ждали вас все эти годы. Сначала мой прадед, потом мой дед, дядя, отец – моя семья служит дому Понтешен очень давно.

У меня пересохло в горле от волнения.

– Ждали меня?

Стражник выглядел немного смущенным. Дорога до резиденции подсвечивалась изнутри, но, кроме этого, здесь не было никакого освещения. Я не могла разглядеть своего сопровождающего до того, как он осмелился повернуться ко мне. Он оказался очень молодым. Я бы дала ему не более двадцати лет, хотя изначально – по уверенной решимости, с которой он отдавал приказы остальной страже, и тембру голоса – он показался мне гораздо старше. Продолговатое, немного вытянутое лицо с нависающими, близко посаженными бровями, такой же узкий прямой нос, короткие светлые волосы липли ко лбу.

– Мы надеялись, что чудо однажды произойдет, – уклончиво ответил стражник. – Ходили разные слухи. Но когда мы узнали о Мельнисе и о вас, то молились, чтобы этот день настал и вы вернулись домой. Мы волновались и наблюдали за вами все это время. Ландер, как и рейхисы, не может существовать без Понтешен вечно. У вас много друзей, ваша светлость, очень много. Полагаю, о большинстве из нас вы даже не подозреваете.

Я вдруг поняла, что мне напомнили его слова. Примерно то же самое сказала мне Амелия Ронан перед моим отлетом из Диких лесов и Дора, провожая на корабль. Обе они, как оказалось, работали на Нозерфилда. Был ли здесь подтекст? Означало ли это, что те, кто ждал меня здесь, также ему верны? Или это всего лишь проявление радушия?

– Как вас зовут? – спросила я.

– Мое полное имя Максимилиан Родерик Ли Ганви, – еще более смущенно отозвался юноша. – Но это слишком сложно, и все зовут меня просто Макс. Макс Ганви.

– Очень приятно, Макс Ганви, – улыбнулась я.

– Gulie fer si, lik Pontehen[34]. – Он обернулся, и его взгляд быстро скользнул по моему лицу. – Вы не говорите на древнеарианском, – догадался он.

– Не знаю ни слова.

– Это не страшно, вы быстро освоитесь, это у вас в крови, – спокойно сказал Макс, будто знал это наверняка. – Элиас Понтешен почти всегда говорил только на древнеарианском, он даже писал на нем стихи. Ариана-Корнелия любила дренеарианскую поэзию. С ней и юной мисс Понтешен они даже проводили поэтические вечера для узкого круга – только для своих, приглашали на них друзей.

– Анной? – уточнила я. – Откуда тебе это известно?

– Как я и сказал, моя семья служила Понтешен много лет, миледи. Это тоже у нас в крови.

– Значит, ваши родные знали Анну и ее семью очень близко.

– Верно, миледи, – улыбнулся Макс. – Моя прабабушка была фрейлиной Анны. В резиденции мы все постарались оставить и поддерживали так, как было при Элиасе и его семье, – он слегка кивнул головой в сторону главного входа, откуда изнутри уже тянулась полоска света, – будто они все еще с нами. Когда резиденция, как и все земли Понтешен, временно отошла к Конгрессу, многие стали стекаться сюда, чтобы посмотреть на рейхисов. Мы были против туристов в резиденции, но Конгресс связал нам руки. И все же нам удалось отстоять центральный сектор – личные покои Элиаса и его семьи. Туда мы много лет никого не пускали.

Я слышала шум воды, когда Макс вывел меня к главному зданию резиденции с позолоченным куполом-крышей, и поняла, что он исходит от водопада, опоясывающего стены по окружности. Передвижение между центральным сектором, что возвышался на отдельном острове, и остальными шестью происходило с помощью мигрирующих между ними лифтовых капсул. Я откуда-то знала это, хотя в темноте не видела ни один из секторов, кроме центрального.

– Мы не пускали туда даже Конгресс, хотя после войны они вечно совались туда, пытаясь провести свое расследование, – продолжил Макс. – Но моя прабабушка была непреклонна. Не представляю, как бы она радовалась, если бы видела вас сейчас здесь, миледи, – почти с благоговением сказал он. – Это просто невероятно. Если бы она увидела вас, то никогда бы не поверила, что…

– Анна! – окликнул голос позади. – Анна, послушай меня!

Он нахлынул вместе с волной холодного страха. Я перестала слышать, что говорит Макс, замерев и остановившись на полпути. Ноги стали свинцовыми и будто бы приросли к земле. Позади меня никого не было, и мне не нужно было оборачиваться, чтобы знать это наверняка. Я сжала руки, впившись ногтями в подушечки ладоней и нервно кусая губы.

– Ты можешь убегать от меня бесконечно, Анна! Но тебе придется меня выслушать!

Нет, пожалуйста, не сейчас, беззвучно прошептала я. Не снова. Пожалуйста, только не снова.

– Ваша светлость? – обеспокоенно, будто издалека позвал Макс. – Миледи Понтешен, что-то не так?

– Тебе придется меня выслушать! – требовал за спиной голос.

Я обернулась, приказывая себе не замечать, как сильно дрожат колени. Позади стоял молодой Вениамин Нозерфилд, и не пойми откуда взявшийся теплый ветер небрежно трепал его блекло-рыжие, как выцветшее золото, пряди. Он выглядел хуже, чем тогда в Конгрессе, когда касался моей спины. Более усталым, измотанным, беспомощным, будто даже взрослее. Это бросилось мне в глаза даже раньше, чем то, что вокруг вдруг резко рассвело и нависшее высоко над горизонтом солнце слегка припекало голову.

Я будто смотрела на все со стороны. Ноги сами сделали пару шагов ему навстречу, а с губ сорвались слова – не мои, а, очевидно, той, к кому он обращался.

– Я не бегаю от тебя, мне просто нечего тебе сказать.

– Нечего сказать? – побелел Нозерфилд. – Мне есть что тебе сказать. Деванширским есть что тебе сказать. Нагиль, Уильяму, Родерику, Зофье, Самуэлю есть что тебе сказать! Не стоит доверять Константину, Ан. Выслушай их, если не хочешь слушать меня.

– Раньше ты говорил совсем иначе.

– Я был слеп, как и все мы. Ан, он одержим – тобой, своей чертовой силой, властью, которую ты даришь ему этим проклятым браком, – его зубы почти скрипели, когда он выплевывал через них слова.

– Этот брак делает нас несокрушимыми. Он необходим, если мы хотим выстоять против Конгресса.

– Ты не слушаешь меня! – Вениамин схватил меня за локоть, и в его глазах вспыхнуло отчаяние. – Я видел, как он смотрит на тебя во время опытов. С гребаным удовольствием, почти блаженством! Пока я схожу с ума, не зная, как долго все продлится и откроешь ли ты после этого глаза, он упивается твоей болью.

Моя свободная рука цепко схватила его за подбородок и притянула ближе – так, что между нашими лицами осталось не больше пары дюймов.

– Ты обещал мне, что сможешь остановиться, когда это будет необходимо. Помнишь? Мы выше этого, – холодно напомнила я, – Выше слепых привязанностей, выше инстинктов, выше глупой, нелепой ревности. Нас связывают куда более сильные вещи.

– Это не ревность Анна, – с горькой отчужденностью, сказал Вениамин. – Если не веришь мне, спроси у остальных. У Деванширских, у Кастелли, у Фарицкого…

– Ни Деванширские, ни Кастелли, никто из Кальдена не понимает в полной мере, что именно мы делаем и чем все может обернуться, если потерпим провал. Константин понимает. И ты, – я ткнула его пальцем в грудь, – ты тоже всегда понимал! Мы никогда еще не были так близки к тому, о чем раньше и мечтать не могли! Мы можем сделать это, Вениамин! Только вместе. Мы можем спасти Конгресс, Лиделиум от саморазрушения, с силами Десяти мы можем спасти миллиарды, и мы сделаем это, потому что Константин в это верит, я в это верю, она в это верит, потому что ты в это верил когда-то.

– Анна…

– Если нужно, я заставлю тебя поверить снова, ты слышишь? Ты обещал, – прошептала я. – Ты обещал, что будешь со мной до конца!

– Я скорее умру, чем оставлю тебя, Ани, – обреченно отозвался Вениамин. – Но если Константин перейдет черту, если он причинит тебе вред…

– Если он причинит мне вред, я с этим разберусь.

– Миледи Понтешен? – позвал Макс. Я повернулась на его голос, и Вениамин исчез вместе с растаявшими в темноте лучами солнца. – Вы в порядке?

– Да, – кивнула я, не узнав собственный голос.

Он в недоумении заглянул мне за спину.

– Вы так странно посмотрели туда, – засомневался он, – будто что-то увидели.

– Я думаю, это место странным образом влияет на меня. Мне кажется, я начинаю вспоминать то, что забыла когда-то.

На его спокойном лице не промелькнуло ни намека на удивление.

– Тогда, возможно, внутри вы сможете вспомнить больше, – сказал Макс, пропуская меня вперед и уступая дорогу к распахнутым дверям резиденции. Теплый свет, что лился изнутри, стелился на ступенях как покрывало, сотканное из звезд. – Добро пожаловать домой, ваша светлость. Мы ждем вас уже очень давно.

* * *

– Говорю же, Пако филантроп, – растянулся в довольной ухмылке Питер, когда они оказались внутри обители, и Кристиан обомлел от открывшегося ему зрелища. – Все для людей.

Помещение, куда затащил его Адлерберг, напоминало все что угодно, но только не приют для страждущих – если те, конечно, не были страждущими по женской близости. «Святая обитель Пако», как прикинул Кристиан, представляла из себя то самое место, где за одну ночь можно было нагрешить на всю жизнь вперед. С виду не дорогая, но со вкусом обставленная бар-таверна каким-то непостижимым образом вмещала в себя несколько десятков весьма приличных посетителей, веселящихся за своими столами и вполглаза наблюдающих за шоу на сцене в противоположной стороне зала. У Кристиана не было никакого желания рассматривать, к чему именно прикованы их взгляды, а вот местных полуобнаженных красавиц, что расхаживали между столами и присоединялись то к одной компании, то к другой, он бы не смог не заметить, даже если бы наполовину ослеп.

Сукин сын, мрачно подумал Кристиан, посмотрев на Питера. Ему следовало догадаться, что, если доверить ему дорогу, та неизменно приведет в бордель.

– Ты будешь мне благодарен, – довольно заверил Питер, хлопнув его по плечу. – Пако, дружище! – обрадованно крикнул он, завидев невысокого тучного мужчину с короткой бородой, что уже спешил к ним, пробираясь между столов. – Эти дни были настолько скверными, что я готов на все, чтобы забыть о них как минимум до завтрашнего утра!

– Мой принц! – усмехнулся тот, когда Питер с воодушевлением приобнял его в ответ. – Я уж и не надеялся.

– Я с другом, – сообщил Питер, подтолкнув Кристиана вперед. – У него тоже выдались хреновые дни. Он просто молит о твоей заботе и платит за наше сегодняшнее веселье в двойном размере.

– Вот как?

Питер склонился над Пако, что-то быстро зашептал ему на ухо, и Кристиан не упустил, как у хозяина таверны вытянулось лицо, когда он посмотрел на него снова. У Кристиана двоилось в глазах, он едва стоял на ногах и не мог складно послать Адлерберга к черту, но ему хватило концентрации, чтобы связать пару слов.

– Не надейся.

– Десять, ну какой же ты скупердяй! – вздохнул Питер, когда, расхохотавшись, Пако одобрительно кивнул, слегка приобнял Кристиана за плечо и повлек его в сторону бара. – У тебя полно денег! Диспенсеры бесстыдно богаты.

– А ты думал, как они такими остаются? – пробормотал Кристиан по пути.

Он упал на мягкое сиденье перед баром, что освободили для него по одному взгляду Пако.

– Расслабься и наслаждайся вечером, сынок, – сказал тот, поставив перед его носом мгновенно материализовавшуюся кружку пунша. – Я обо всем позабочусь.

«Только не это», – хотел ответить Кристиан, но Пако уже исчез. Опершись локтями на стойку, он прикрыл глаза и помассировал ноющие виски, пытаясь справиться с головокружением. Дерьмо, он и правда был пьян. Очень, очень пьян, а забота святого филантропа Пако и, будь он стократно проклят, Адлерберга, не сулила ничего хорошего. Кристиан отодвинул пунш и потребовал воды.

Ему нужно было срочно протрезветь и прийти в себя. Нападение на него в старой резиденции Конгресса, неожиданное вызволение Питером и его миротворцами, странное письмо с координатами, которое, как сказал Адлерберг, принадлежало Корнелии, – все это не шло у него из головы. Его не пытались убить – в этом Кристиан был уверен, операционки работали слишком аккуратно. Возможно, его собирались лишь ранить и взять в плен, но зачем? И можно ли верить Питеру, что оказался там как нельзя вовремя? А Корнелии? Она сама подделала это письмо или правда была ни при чем? А если второе, кто это сделал? Кто ее предупредил? Кому понадобилось спасать его жизнь?

Кристиану захотелось прострелить собственную голову, чтобы остановить эти мысли. Не дождавшись воды, он все же взял пунш и сделал несколько глотков.

Письмо, письмо, письмо… Кристиан закрыл глаза и попытался представить его в деталях. Если это подделка, то очень качественная. Оно и правда выглядело старым: бумага была плотной, шершавой и слегка пожелтевшей. Ровный почерк с легким наклоном и алая печать в виде трех скрещенных между собой треугольников вместо подписи. Печать… почему она казалась Кристиану такой знакомой? Где он ее видел?

Он сделал еще несколько глотков пунша и едва не свалился с кресла, когда над его ухом послышался приторно-сладкий голосок.

– Вы грустите, милорд? В святой обители это карается очень строго!

Кристиан поднял голову и едва не столкнулся лицом с одной из паковских див, что бродили между столами. Либо ему так показалось, потому что в отличие от остальных эта выглядела очень даже скромно. На ней было легкое облегающее платье из тонкой ткани, мерцающей в искусственном освещении, а маленькое круглое лицо обрамляли аккуратно уложенные рыжие кольца волос.

– Мисс? – в недоумении уставившись на нее, переспросил Кристиан и вдруг обнаружил, что его голос предательски охрип.

Девушка оказалась еще ближе, так, что теперь ее волосы касались его лица.

– Мне показалось, вы тут один и грустите. И я подумала, что вам очень одиноко.

– Я жду… друга.

Кристиана едва не перекосило от собственных слов. Называть Адлерберга другом? Десять, похоже он еще пьянее, чем думал.

– И где же ваш друг? – округлив глаза, спросила девушка.

И правда, где он? Кристиан завертел головой. Где, черт возьми, этот озабоченный филантроп? Он осмотрел все столы, но нигде так и не обнаружил высокую черную макушку Адлерберга. Ладонь девушки требовательно легла ему на колено и скользнула ему между ног. Кристиан уже бы давно свалился с кресла, если бы с другой стороны не возникла еще одна посланница Пако, лицо которой он даже не разглядел.

– У меня нет белья, – с придыханием, жалостливо простонала она ему в ухо.

Кристиан с раздражением смахнул ее руку, пошарил в кармане и сунул ей несколько платиновых монет с выгравированным на них гербом Диспенсеров.

– На, возьми!

– Что?

– Купи себе белье.

Их бы хватило, чтобы купить целый магазин белья, но Кристиан не привык мелочиться, особенно когда чья-то непрошенная рука норовила залезть ему в штаны. Он залпом допил пунш, вскочил с кресла и, случайно опрокинув его, едва удержался на ногах. Кристиан собрался рвануть на поиски Питера, но в ужасе попятился, когда прилипалы Пако окружили его со всех сторон. Они стеклись к нему со всей обители, и теперь он ошарашенно ловил на себе возмущенные взгляды с других столов.

– Милорд, у меня тоже нет белья, – жалостливо заскулила одна из них.

Боже… Кристиану пришлось всунуть ей несколько монет прямо в лифчик, так как он даже не смог разобрать, где ее руки.

– И у меня…

– Я дам вам гораздо больше, милорд, все, что попросите.

– Освободите проход? – с надеждой спросил Кристиан.

– Конечно, – растерянно заверила одна из прилипал. – Но перед этим могу ублажить вас ртом, если будет угодно.

– Не будет.

Кристиан всунул ей деньги и уже был в шаге от того, чтобы использовать свою силу и раскидать посланниц Пако по обители, когда толпа прилипал, слава Десяти, наконец выплюнула его где-то недалеко от входа.

Кристиан пошатнулся, осмотрел свой мятый костюм и рубашку, что осталась без нескольких пуговиц, и мысленно поклялся, что убьет Питера, как только до него доберется. Он отыскал глазами Пако и уже собирался высказать ему все о его заботе и вытрясти местонахождение Адлерберга, когда рядом с ним промелькнул всполох знакомых светлых волос. Кристиан не поверил своим глазам.

– Корнелия?

Он поспешил за ней, пробираясь между столов. Какого черта? Что она здесь забыла?

– Мисс Нозерфилд!

Корнелия не обернулась. Она ловко маневрировала в узких проходах и даже ни разу не оглянулась, когда кто-то из нетрезвых гостей пытался перехватить ее по пути. Кристиан едва поспевал за ней, шатаясь на неустойчивых ногах.

– Корнелия!

Он же не сходит с ума? Он был почти уверен, что перед ним мисс Нозерфилд. Тот же профиль лица, те же волосы, присобранные по бокам, фигура – по крайней мере, со спины. Кристиан выскочил за ней из главного зала, взлетел по лестнице и поспешил по коридору. Корнелия остановилась у одной из дверей и осторожно постучала.

– Корнелия!

Кристиан почти настиг ее, когда дверь распахнулась и на пороге показался Питер. На нем не было рубашки, его волосы были влажными и взъерошенными, а на шее алели многочисленные следы женских ласк.

– Ну наконец-то! – процедил он, потянув ее на себя. Даже не захлопнув дверь, Питер дернул за язычок боковой молнии, и ее платье соскользнуло и упало у его ног. – Слишком долго. Обычно никто здесь не заставляет меня ждать.

– Какого черта? – скривился Кристиан.

Заметив его, Питер изменился в лице. Его гостья обернулась, и Кристиан понял, что принял незнакомку за Корнелию. Но куда больше его поразил вид на по-настоящему роскошно обставленную спальню, где в кровати Питера ожидали еще по меньшей мере две «Корнелии».

– Да ты издеваешься, – обомлел Кристиан.

Губы Питера зашевелились, бормоча беззвучные проклятия.

– Пако обещал заняться твоим досугом, – процедил он.

– Подослав ко мне дешевую и озабоченную пародию моей будущей жены?

– Дешевую?! – усмехнулся Питер. – Ты хоть знаешь, сколько стоят те фокусы, когда она доводит тебя языком?

Кристиан был в секунде от того, чтобы прям там, перед тремя голыми Корнелиями наглядно показать, до чего его довел язык Адлерберга, как его взгляд случайно зацепился за торчащее из его кармана письмо. Он схватил сложенный вдвое конверт, развернул его, быстро пробежавшись глазами по строчкам. Его глаза вновь остановились на алой печати, и Кристиан ощутил, как у него из-под ног уходит земля.

– В чем дело? – настороженно уточнил Питер.

– Корнелия не соврала, когда сказала, что письмо старое, – похолодев, признал Кристиан, – это либо восхитительная подделка, либо…

– Либо?

– Ему куда больше десяти лет, а тот, кто передал его, – настоящий злой гений. – Кристиан провел пальцем по выпуклым темно-бордовым линиям. – Я понял, откуда знаю эту печать и почему ее нет ни в Сети, ни в каких-либо архивах.

– И откуда? – напрягся Питер.

– Из воспоминаний Десяти. Это их печать, и они использовали ее в редчайших случаях, в основном как скрытый код для общения между собой.

– И что он означал?

– Они называли его galrif. В древнеаиранском у galrif два значения. Первое – «критическая важность», а второе…

– Катастрофа, – сквозь сжатые зубы закончил Питер.

Адлерберг поднял голову и кивнул.

– Нам нужно срочно найти Корнелию. Кто бы ни передал это ей – он нам не друг.

* * *

Я переступила порог резиденции и замерла, с изумлением обнаружив два длинных ряда прислуги, что выстроилась по обе стороны от входа – от двери до другого конца парадного холла. Макс повел меня мимо них, по очереди представляя каждого, но я не запомнила ни одного имени. Их лица сливались и путались. Присутствующие покорно склоняли головы, когда я следовала мимо по ярко освещенному холлу. Здесь были даже дети.

– К чему все это? – растерянно шепнула я Максу. – Не было необходимости собирать всех здесь посреди ночи.

– О, это было их собственное желание. Все эти семьи служат вашей много лет, – пояснил Макс. – Они не прекращали это делать, даже когда земли Понтешен перешли в ведомость Галактического Конгресса.

Это должно было мне польстить, но я ощутила куда большее облегчение, когда мы оставили холл позади. Макс повел меня по бесконечным комнатам резиденции. Темным, но просторным и обставленным так, будто в них никогда не прекращалась жизнь, но она прекращалась, – по словам Макса, здесь бывали лишь операционки, чтобы убрать пыль, – и от этого мне вдруг еще больше стало не по себе.

– Это кабинет Элиаса Понтешен, – с воодушевлением сказал Макс, распахнув очередную дверь. Его лицо вдруг помрачнело. – Когда Анна ожидала, что резиденция будет захвачена Константином Диспенсером, она велела очистить ее, избавить от всего, что принадлежало семье. Ему не досталось ничего, – с мрачным удовольствием сказал он, – но когда Конгресс взял контроль над Ландером, мы вернули все как было. Точь-в-точь как при их жизни.

Макс улыбнулся, но его улыбка вышла странной и искусственной, будто кто-то натянул уголки губ за невидимые нити.

– Мне говорили, Элиас часто проводил здесь встречи, – сказал он, глядя на большой гладкий стол с подключенной панелью, одиноким блюдцем с чашкой и раскрытым портсигаром, будто Элиас и был здесь, – и говорил никогда не зашторивать окна до конца. Он просил закрывать их ровно на три четверти, чтобы солнце падало только на правую часть стола…

– Анна, dash’[35], ты что-то хотела?

Я подняла глаза и вздрогнула всем телом. Элиас Понтешен сидел на своем месте, когда мой взгляд скользнул на сиденье, и его уставшее лицо потерялось в клубах дыма. Одинокие лучи и правда освещали лишь ту часть стола, где не было рабочей панели. Меня пробирал скользкий, ледяной страх.

– Достаточно на сегодня, lakki[36], когда ты последний раз отдыхал?

– Солнце не берет выходных, – изнеможенно сказал он, потерев глаза.

– Но даже оно спит ночью, – напомнила Анна. – Идем, Райли уже накрыла на стол.

– Ты скоро покинешь нас, dash’[37]. Моя любимая дочь станет императрицей, но для меня, старика, это лишь значит, что даже солнце поблекнет, – грустно улыбнулся Элиас. – Я утрачу возможность любоваться тобой каждый день, а Ландер останется без сердца.

– Ты его сердце, не я. И где бы я ни находилась, мой дом всегда будет здесь.

Макс положил руку мне на плечо.

– Вы снова что-то вспомнили, миледи?

– Что?

– Вы, кажется, опять ушли в себя, вот я и подумал, что вы снова что-то вспомнили. – Он растерянно указал на дверь. – По пути сюда вы сказали, что начинаете вспоминать то, что когда-то забыли…

– Да, – прошептала я, почувствовав, как саднит в горле. Острая боль пульсировала в голове, из-за чего комната в глазах дрожала, словно помехи на голограмме. – Да. Я очень устала, Макс, могу я попросить вас…

– Воспоминания – это прекрасно, – с воодушевлением перебил меня он. – Пойдемте! Я должен вам срочно кое-что показать, миледи! Нет лучшего для них места.

Он увлек меня по коридору. Помещения сменялись одно за другим, как в ускоренной перемотке, и силуэт Макса, уводящего меня вперед, был единственным четким пятном, маячившим перед глазами. Я шла за ним как в тумане, не успевала разглядеть ни проходов, ни залов, ни операционок, что встречали меня практически в каждом из них, и даже не сразу поняла, где оказалась, когда Макс вдруг остановился и посмотрел на меня в восторженном ожидании.

– Разве в мире существует место поразительнее, чем это?

Десятки, если не сотни фотографий-голограмм вспыхнули и окружили нас со всех сторон. Макс скользил мимо них, увеличивая то одно изображение, то второе. Почти на каждом из них мелькали бесконечные члены династии Понтешен. Меня передернуло, когда на многих из них я заметила свое собственное лицо, но, как оказалось, оно было далеко не единственным знакомым. Всех, кто был на фотографиях, я точно видела раньше, хоть и не могла вспомнить, где именно. Всех до единого. Словно была здесь бесчисленное количество раз.

– Это…

– Галерея памяти, – закончила я. – В резиденции Нозерфилдов точно такая же.

– Именно так, ваша светлость, – просиял Макс. – Жена Элиаса Ариана-Корнелия, как вам известно, была Нозерфилд. Она создала эту галерею наподобие той, что была у нее на Родосе, только на изображениях, что вы найдете здесь, не Нозерфилды, а…

– Понтешен, – тихо закончила я, изучая одно изображение за другим. – Это я уже поняла.

Здесь было так много портретов, что у меня разбегались глаза. Анны, Элиаса, самой Арианы, Вениамина Нозерфилда, даже Константина Диспенсера и, конечно, «Нового света». Здесь были и фотографии из архива Крамеров, что еще в детстве нашли Андрей с Марком, и часть из тех, что я видела в резиденции Нозерфилдов. Если бы я только увидела их раньше! Если бы узнала, что Вениамин Нозерфилд был частью «Нового света», какие взаимоотношения его связывали не только с Анной, но и с остальными. Если бы успела догадаться до всего этого до того, как война стала неизбежной.

– Тебе тоже нравится здесь, моя дорогая? – послышался мягкий голос в стороне.

Ариана-Корнелия стояла в футе от меня, с трепетной грустью осматриваясь вокруг. – Единственное место во вселенной, где умирает время.

– В последние дни ты приходишь сюда особенно часто, – отозвалась Анна моим голосом. – И я, и lakki[38] это заметили.

Ариана вздохнула и прошла мимо Макса в другую сторону галереи. Ее улыбка была печальной, когда она увеличила и приблизила очередное изображение. Их семейный портрет, где была она сама, Элиас и Анна.

– Прекрасная фотография. Смотри, какая ты тут малышка…

Анна не ответила.

– Не знаю, dash’[39] – добавила Ариана, – говорят, мы всегда оглядываемся на прошлое, когда чувствуем, что конец близок. А это место напоминает мне о том, что мы живем до тех пор, пока о нас помнят.

– Еще ничего не кончено.

– О, dash’![40] – воскликнула Ариана, подойдя ко мне вплотную и взяв в ладони мое лицо. Они были теплыми, будто все это происходило взаправду. – Конечно, я это знаю. Но что бы ни было дальше, я не боюсь. Ты, твой отец – в этой жизни мне нужны только вы. И я ни о чем не жалею, кроме одного… – прошептала она хриплым от слез голосом. Ее плечи затряслись от подкатывающих рыданий. – Как я могла отдать тебя такому чудовищу, как Константин? Как я могла не видеть, на что он способен!

Я почти отшатнулась, но хватка Арианы на моем лице стала только сильнее.

– Я ведь твоя мать! Как я могла не предчувствовать все это?! – повторяла она, задыхаясь. – Как могла допустить твои мучения? Как я могла не почувствовать, что он сделает с тобой, что он сделает с остальными?

– Еще ничего не кончено, – заверила Анна, накрыв ее ладони своими. – Константин может взять хоть всю Рианскую империю, но мы никогда не отдадим ему Ландер. Чего бы это ни стоило, я об этом позабочусь.

– Это я должна была заботиться о тебе! – с отчаянием перебила Ариана. К глазам Анны подкатили слезы, и ее лицо расплылось, словно было отражением на воде. – Я не смогла позаботиться о своем главном сокровище, а теперь уже слишком поздно. Я должна была понять, на что он способен! Рианской империи больше нет, – болезненно выдохнула она. – Деванширских больше нет! Демиана, Ребекки, их детей… Он убил даже их детей, dash’![41] Он убил даже их детей, и никто ничего не смог сделать!

Я не понимала, откуда уже знала это. Лицо Арианы окончательно стерлось, и теперь вместо нее я видела Бастефорскую площадь, темные струи крови, окрашивающие герб Деванширских в грязно-багровый, страшную улыбку Константина в мертвой тишине. Она висела над площадью, как сгусток тьмы, и нарушалась лишь криками Демиана, задыхающегося от боли и ужаса, но вынужденного наблюдать за медленной смертью своей жены и детей. Они были далеко не первыми. До них Константин успел убить и остальных – семью Антеро, Уильяма Фарицкого, Нагиль Крамер. Я ощущала смерти их всех, будто находилась в их телах. Голова пульсировала жгучей болью с каждым проносящимся перед глазами воспоминанием.

– Миледи Понтешен? – словно из-под толщи воды послышался издалека приглушенный голос Макса.

– Оставь меня в покое, – прошептала я, с трудом различая дорогу перед глазами и пытаясь убраться из галереи как можно скорее. Она крутилась словно в бешеной свистопляске, под ногами кренился пол. Мерцающие голограммы с бесконечными фотографиями Понтешен вспыхивали вокруг одна за другой, и, пробираясь к выходу, мне приходилось отбиваться от них, закрывать и отшвыривать в стороны, чтобы разобрать дорогу, что дрожала так же, как и мои ноги.

Меня настигло эхо приближающихся шагов.

– Миледи Понтешен!

– Вон! – закричала я. – Оставь меня в покое!

Я выскочила из галереи и вжалась спиной в тяжелую дверь, с грохотом хлопнувшую позади. Резко обрушившаяся тишина поглотила даже настойчивые шаги Макса и голоса в голове.

«Всего этого нет, – мысленно повторила я, борясь с приступом парализующего страха. – Я не схожу с ума. Всего этого нет!»

– Анна, dash’[42], ну-наконец-то! Jetan te kai?[43] Ты сегодня вместо Райли?

Элиас Понтешен сидел за большим обеденным столом небольшой гостиной, залитой алым светом заходящей за горизонт звезды. Его взгляд опустился к чайнику в моих руках, и он улыбнулся, как будто только и ждал моего появления.

– Да. Ты против?

– Telande soon, dash’[44], как я могу возражать! Я рад, что ты к нам присоединилась.

«Всего этого нет», – мысленно повторила я, не в силах сопротивляться собственным шагам. Ноги сами подвели меня к столу, и, разливая чай, я ощутила на языке железный привкус крови.

Ариана сидела через пару мест от него. Я заполнила и ее чашку, и она тут же обхватила ее двумя руками и поднесла к носу.

– Кориандр, – прищурилась Ариана, – и, кажется, листья вельвичий…

– Как ты любишь.

По ее лицу, как и по всему вокруг, прошла рябь, словно она сама и гостиная были голограммой, подверженной помехам.

«Всего этого нет. Пожалуйста, хватит! – дрожа, взмолилась я в пустоту. – Всего этого нет!»

– Мое сердце поет, когда я смотрю на тебя, – со слезами на глазах улыбнулся Элиас, посмотрев на меня. – Ты истинная Понтешен.

Его силуэт содрогнулся точно так же, как до этого очертания Арианы.

– И всегда ею буду, – ответила за меня Анна.

Я ощущала на щеках ее слезы. Дрожь в пальцах, когда она сжимала их под столом, пока Ариана и Элиас вспоминали времена ее детства, холод, что проходил по спине и цепкими судорогами разбегался по телу. Я чувствовала вкус крови на языке, измученность улыбки насильно искривленных губ и боль, от которой, казалось, способно разорваться сердце.

Как и много лет назад Ариана и Элиас пели ее любимую песню, и каждое слово оборачивалось в острие, пронзающее остатки ее души.

– Dash’, моя драгоценная, – выдохнула Ариана, когда мои руки легли на ее плечи.

Голос Элиаса стал тише и медленнее, а губы дрогнули в слабой улыбке, когда он посмотрел на Ариану. Он продолжал петь, даже когда его веки начали закрываться, и меня окатила холодная волна ужаса.

Я попыталась закрыть глаза, чтобы не видеть, что будет дальше, но не смогла сделать даже этого. Продолжая петь, Анна смотрела, как он умирает, и мне приходилось смотреть вместе с ней. Его плечи расслабились, веки закрылись, и голова безжизненно повисла на груди. Ариана выронила свою чашку, и ее голос стих вслед за ним.

Боль, что гудела в голове, вспыхнула во всем теле, и мне вдруг показалось, что мои кости ломаются и плавятся внутри тела.

Силуэты мертвых Арианы и Элиаса вновь задрожали в темноте. Сумерки влились в гостиную, стирая с их лиц последнюю краску.

– Хватит! – взмолилась я, задыхаясь, зажав уши ладонями и пытаясь заглушить проклятое пение, которое так и не прекратилось. – Оставь меня в покое! Хватит!

– Пожалуйста, хватит…

Нас душили общие слезы, но Анна продолжала петь. Меня пронзила очередная вспышка, словно по моим венам прошел мощный электрический разряд, ноги подогнулись, и я рухнула вниз, задыхаясь от боли и рыданий и прижимая ладони к ушам так сильно, что у меня онемели пальцы.

Лежа на полу, сквозь пелену слез я видела, как по потолку скользят последние алые лучи, слышала шумные удары сердца. Мне казалось, оно бьется все медленнее с каждым следующим словом. Перед глазами пробегали последние эпизоды жизни Демиана и Ребекки Деванширских, Родерика Далми, Зофьи и Людвига Кастелли, Нагиль Крамер и всех членов «Нового света» – смерть которых Анна чувствовала, как свою. А теперь каждую из них вместе с ней переживала и я. Я подумала, это будет длиться вечность.

– Хватит, – прошептала я. – Умоляю, хватит.

Все оборвалось так же резко, как началось. Пение Анны смолкло, боль стихла, а последние алые лучи растаяли в темноте. Я лежала на полу какое-то время, пытаясь привыкнуть к внезапно обрушившейся тишине. Хрип собственного учащенного дыхания был единственным и последним, испаряющимся в воздухе звуком.

В дверь постучали, и, когда я не ответила, звук повторился вновь.

Схватившись за край стола, я медленно поднялась на одеревеневших ногах. Гостиная была пустой, холодной и темной, будто долгое время оставалась нетронутой, а окна, через которые еще несколько минут назад вливалось закатное зарево, были плотно зашторены от пола до потолка.

– Миледи Понтешен… – донесся смущенный голос Макса. – Миледи, вы слышите меня?

– Я велела не трогать меня, – слабо отозвалась я, пытаясь скрыть дрожь в голосе.

– Я прошу прощения, что беспокою вас, – смущенно замялся Макс, – но вас ожидает гость. Он прибыл только что, посреди ночи, поэтому полагаю, дело срочное.

– Гость?

– Его высочество Деванширский, миледи. Он ждет внизу, в гостевом холле.

Андрей? Он должен был прибыть только на следующий день. Меня замутило от тревоги. Если он здесь, да еще и посреди ночи, то, скорее всего, развернулся на полпути на Кальсион. Нейку больше не требовалась его помощь или что-то произошло? Я поспешила вниз.

Даже в слабом ночном освещении я увидела длинный темный силуэт у двери еще до того, как приблизилась к входу. Мне показалось странным, что Андрей так и не прошел внутрь, меряя порог короткими нервными шагами. Он смотрел под ноги, его плечи были опущены, и что-то в его фигуре показалось мне неестественно чужим. Более низкий рост, неловкая скованность движений, другой наклон головы.

Это был не Андрей. Гость, что ожидал меня, был похож на него лишь отдаленно и казался совсем юным, даже моложе Кристиана. Я остановилась, замерев в нескольких метрах от входа, и, словно почувствовав это, незнакомец вздрогнул, поднял голову и смущенно, почти испуганно посмотрел на меня.

– Мисс Понтешен? – тихо спросил он, сглотнув. – Простите… простите, что заявился к вам посреди ночи, но мне было больше некуда идти. Все говорят, что вы к нему неравнодушны, и я надеялся, вы примите меня, в отличие от Нейка Брея.

– Кто вы такой? – оцепенев, уточнила я.

– Десять, я ведь не представился! – нервно опомнился юноша. Он сделал шаг навстречу, но тут же остановился, и его машинально вытянутая рука безвольно повисла вдоль тела. – Простите, мисс. Меня зовут Даниил Деванширский, и я подумал… Я подумал, может, вы скажете, где я могу найти своего брата?