В местной забегаловке, куда Питер затащил Корнелию, чтобы переждать волнения на улицах и эвакуацию в библиотеке Конгресса, несло кислым пивом, от одного вида которого у него скручивало живот, и рыбой, что Питер ненавидел еще больше. Когда Корнелия скрылась в уборной, он выбрал самый неприметный стол в углу и, поймав одну-единственную операционку, что крутилась между столами, потребовал меню. Пробежав глазами по унылому перечню, он ткнул пальцем в первые попавшиеся закуски и, прислонив голову к холодной стене, ненадолго прикрыл глаза. Десять, больше всего на свете он мечтал сейчас оказаться в обители Пако с его восхитительной кухней и первоклассной выпивкой или где угодно еще, где блюда не отдавали резиной, а порции не напоминали муравьиные. А еще он чудовищно хотел спать. Честно говоря, Питер уже и не помнил, когда за последние недели отдыхал больше четырех часов.

– Вы смеетесь надо мной? – послышалось где-то над ним. – Это низко даже для вас!

Питер вздрогнул и поднял голову. Корнелия стояла над ним белая, как если бы из нее выкачали всю кровь. Неужели ее привычное ледяное равнодушие наконец дало трещину? Взгляд Питера невольно скользнул на сжатые алые губы – единственное яркое пятно на ее лице, и он заставил себя отвести глаза. Интересно, Корнелия каждый раз будет переходить на «вы», когда вздумает ему что-нибудь предъявить?

– Я не прочь поговорить о низменностях, мисс Нозерфилд, – отозвался Питер, – но, чтобы диалог был конструктивнее, вам следовало бы для начала раздеться.

Ему показалось, он даже уловил свист воздуха под рукой Корнелии, когда она огрела его очередной пощечиной.

– Ты мне отвратителен, – с ненавистью прошептала она.

Питер схватился за пылающую щеку. Ну все, с него хватит ее истерик! Он швырнул салфетку на стол и со звоном отодвинул тарелку с приборами. Неблагодарная хамка! Мало того что Эндрю заставил его взять эту змею с собой и таскаться с ней среди старых книжек, так последние несколько часов он только и делал, что рисковал жизнью, вытаскивая ее задницу из библиотеки Конгресса. Пусть сама разбирается, как добраться до Родоса, не нарвавшись на миротворцев, пусть придумает себе еще хоть десять липовых имен – с него довольно!

– Счастливо оставаться! – сквозь зубы пожелал Питер и уже поднялся, чтобы уйти прочь, как Корнелия вытянула руку, перегородив ему путь и прижав к его груди старый конверт. Питер нехотя взял его и прочитал бледную, почти выцветшую надпись на обороте «Мисс Лоре Данри».

– Просто признай, что это твое, – сказала Корнелия дрожащим не то от волнения, не то от ярости голосом. – Тебе доставляет удовольствие изводить меня, ты меня ненавидишь – это известно. Делай со мной все, что хочешь – я помню условия нашей сделки, но не смей трогать Лукаса и мою семью!

Питера словно окатили ледяной водой. Десять, теперь, когда Корнелия вновь стояла так близко, что ее грудь касалась его, он был на волоске от того, чтобы задушить ее на месте.

– Я понятия не имею, что это, – без малейшего интереса огрызнулся Питер. – Откуда письмо?

– Мне передали его в библиотеке, в архиве Конгресса, – сглотнув, пояснила Корнелия. – Никто, кроме тебя и Лукаса, не знает, что я использую имя Лоры Данри.

– И ты решила, что оно от меня?

– Прочитай, – потребовала Корнелия.

– Если бы я писал вам письма, мисс Нозерфилд, я бы отправлял их с коршунами, – уже спокойнее проворчал Питер, разворачивая конверт. – Чтобы при доставке они заклевали вас до смерти.

Его глаза забегали по строчкам – короткому приветствию на древнеарианском, больше похожему на угрозу, и маленькому четверостишию, что следовало за ним.

– Что это за дерьмо? – оторопел он.

– Мне передали это в архиве Конгресса, – повторила Корнелия.

– Кто?

– Одна из операционок. Она сказала, что его оставили для меня больше десяти лет назад. С точными указаниями времени, даты и места, когда оно должно быть передано. Если это не ты, тогда я ничего не понимаю.

– Больше десяти лет назад?!

– Теперь ты меня понимаешь? – огрызнулась Корнелия.

– Кто еще, кроме меня и Лукаса, мог знать? – тихо выругавшись, уточнил Питер.

– Я же говорю – никто. Но тут внизу координаты, дата и время, – указала Корнелия на последнюю строчку, – полагаю, это приглашение.

Питер заметил, как дрогнула ее рука, хотя лицо, как и прежде, оставалось невозмутимо равнодушным. Десять, да она до ужаса напугана, догадался он. Его накрыло странное сочетание злорадства, раздражения и азарта.

– Нет, – процедил Питер. Он свернул листок и, сунув его в карман вместе с конвертом, обернулся к Корнелии. – Это насмешка, ловушка и, возможно, угроза. Кто бы ни передал это – он кто угодно, но точно не друг. Не вздумай соваться туда, – предостерег он, – кто бы это ни был, он закинул наживку и ждет, что ты явишься туда. У тебя много недоброжелателей?

– Сейчас – весь Лиделиум, – сквозь зубы напомнила Корнелия.

Питер горько усмехнулся, внезапно осознав правоту ее слов.

– Забудь о письме. Я разберусь, – сухо отрезал он, заметив приближающуюся с закусками операционку. Он вернулся за стол на свое место и устало потер лоб над висками.

– Разберешься?! – прошептала Корнелия. – Как?!

– Это уже мои заботы. Постараюсь узнать, кому оно могло принадлежать. В любом случае я не идиот и не намерен бросаться в соседнюю систему по указке рифмоплета-психопата, который даже не потрудился назвать свое имя. И надеюсь, ты тоже. К тому же сейчас у нас есть проблемы поважнее, чем старые письма с глупыми стишками.

Как все это странно, подумал он, когда Корнелия все же не стала спорить и села напротив. Будто он находился во сне или в бреду и никак не мог проснуться. Все и правда происходит всерьез? Вениамин Нозерфилд атакует рубежи Конгресса, кто-то подкидывает издевательские письма Корнелии, когда ее разыскивают миротворцы, а он сидит и разрывается между порывом придушить ее собственными руками и мучительным желанием снова оказаться на площади и ощутить жар ее губ на своих. Ему не следовало этого делать – не следовало целовать ее. Питер понял это сразу, как Корнелия ответила на поцелуй и его тело отозвалось мгновенно. Десять, он был сам себе отвратителен, вцепился в нее как жадный до первой женской близости прыщавый подросток! Она наверняка почувствовала это, когда он притянул ее к себе с такой силой, будто был готов взять ее прямо на площади. «Они должны нам поверить», – сказал он, как будто его член, выпирающий даже из-под брюк, вместе с ним поднатаскался в мастерстве притворства. Как будто он сам не забыл обо всем, когда Корнелия сжала ткань на его груди и поцеловала его в ответ. Как будто, не окликни их назойливый стражник, он бы смог от нее оторваться.

Питер сжал челюсти, отгоняя навязчивый образ Корнелии, отвечающей на его ласки. Это все потому, что у него уже несколько недель не было близости. Как давно он в последний раз встречался с Ирной Корин или наведывался в обитель Пако?

– Что-то желаете, мисс? – спросила у Корнелии операционка, расставив перед ними первые тарелки.

– О, боюсь этой мисс угодить невозможно, – проворчал Питер.

Корнелия с вызовом приподняла брови.

– Вообще-то я голодна, – объявила она. – Вижу, у вас есть суп с клешнями калтука… Какой у него объем?

– Он идет порцией на двоих.

– Восхитительно. Значит, буду его, закуску из печеных овощей в кляре, тартар из туньхамона, грибной жульен, рыбную нарезку и мясной рулет.

Питер подавился кислым пивом, что за мгновение до этого поставила перед ним операционка.

– Я принесу приборы на двоих, – приняв заказ, кивнула она.

– Одних будет достаточно, – невозмутимо сообщила Корнелия и широко улыбнулась Питеру. – Ты же не против… – начала она.

– Я не сужу людей за хороший аппетит.

– …если десерт закажем попозже?

– Просто принесите все, что есть в меню, – попросил он операционку. – Пока она не съела меня.

Первые блюда были готовы быстрее, чем он допил свое пиво, и Корнелия тут же принялась за еду, на ходу раздавая указания смущенным официантам, в какой угол стола водрузить постоянно прибывающие тарелки. Питер следил за ней с пристальным интересом. Он даже не сомневался, что в последний момент она побрезгует дешевой стряпней из протухшего рыбой подвала, но Корнелия даже не повела бровью, будто низкосортная таверна была для нее таким же привычным местом, как роскошные покои резиденции на Родосе.

– Почему Конгресс ограничил права Нозерфилдов? – спросил Питер.

– Я же говорила, что это было требованием Константина Диспенсера, – ответила Корнелия, даже не подняв глаз. – Одно из условий подписания мирного договора.

– И почему его не отменили после смерти Константина? Нозерфилды даже не участвовали в войне.

– Тебе следует спросить это у Конгресса.

– Но Конгресса здесь нет, а ты сидишь передо мной, всасывая рулет со скоростью света.

Корнелия вдруг замерла, и Питер напрягся, ожидая, что сейчас она, как и всегда, скажет что-нибудь резкое, пошлет его в пекло или наградит очередной пощечиной, но она не сделала ничего из этого. Ее взгляд скользнул на его руку, лежащую на столе, словно она не решалась посмотреть ему в глаза.

– Наш с Лукасом отец всегда винил в этом Вениамина Нозерфилда и его роман с Анной Понтешен. Как и вся наша семья.

– А ты?

– А я думаю, за роман с кузиной не исключают из Лиделиума, – ответила она, обдумывая каждое слово. – Подозреваю, Вениамин уже тогда был опасен, а Константин просто смог доказать это в Конгрессе. Мы с Лукасом пытались разузнать что-нибудь об этом в свое время, но очень сложно докапываться до правды, когда тебя ненавидит весь мир и ты не имеешь возможности даже просто покинуть собственную юрисдикцию. – Это что, вся порция? – внезапно возмутилась Корнелия, когда перед ней опустили блюдо с тартаром.

– Это же закуска, мисс…

– И для кого она, для пчел? – вступился Питер.

– Вы оскорбляете наше заведение, – возмутилась операционка.

– Размер этой порции оскорбляет достоинство желудков ваших гостей.

Питер велел удвоить порцию и, как только машина растворилась за поворотом, с удвоенным вниманием обратился к Корнелии. На ее щеках выступил едва заметный румянец, и он с удовлетворением отметил, что она выглядела даже довольной.

– После окончания войны и смерти Константина Нозерфилды не раз пытались снять ограничения и вернуть свои права, – продолжила она. – Если бы Вениамин сам не отрекся от нашей семьи, Нозерфилды бы заставили его это сделать. После того как это случилось, мой прадед, его родной брат, подал сотню прошений в Конгресс на восстановление наших прав, но снова и снова получал отказ. Как и мой дед, а после отец – каждый чертов год. Только мы с Лукасом подали в Конгресс с десяток запросов, он говорит, что, если бы с каждым отказом Конгресс жертвовал нам по одному кредиту, мы бы уже сколотили новое состояние.

– Я всегда думал, что Нозерфилды не появлялись в Лиделиуме по собственной воле, – признался Питер.

Корнелия горько засмеялась. Ее смех был холодным и колким, как впивающиеся в кожу мелкие льдинки града.

– Лукас называет это игрушечной жизнью. «Смотри, Кори, у нас есть корабли, на которых мы не можем летать. Состояние, что не можем тратить, земли, которыми распоряжается Конгресс, залы для приемов, где мы никогда не сможем те устроить. Это же игрушечная жизнь! – Она вдруг замерла. – Если ее сломать, ничего страшного не случится. Никто не будет ругаться, ведь она не настоящая», – почти шепотом добавила она.

– Если ее сломать? – повторил Питер.

– Мы были детьми, – голос Корнелии был ровным и пустым. – Все это не важно. Как видишь, мне помогли. Теперь за пределами Родоса я Лора Данри, – она подняла руку с браслетом, – это больше чем ничего.

Питер представил, что бы делал, если бы подобное однажды случилось с Адлербергами. Если бы Конгресс на десятилетия изолировал их от общества и заклеймил позором. Питер бы, вероятно, пережил это, как и Рахиль с ее непробиваемо стервозным характером. Со временем с этим смирились бы и его другие сестры, но отец… Роберта Адлерберга это бы наверняка убило.

Корнелия отстегнула браслет и неожиданно протянула его Питеру. В ее лице читалась абсолютная решимость.

– Возьми.

Он в недоумении свел брови.

– Зачем он мне?

– Я знаю, что ни ты, ни твои друзья, ни Конгресс не верите нам с братом. Да я бы и сама не верила. Лукас надеется, что наша верность и беспрекословное подчинение заставя Конгресс быть к нам лояльнее.

– В отличие от тебя, – усмехнулся Питер.

– Я больше не верю в Конгресс. Все это мы уже проходили – действовали по его указке, сдали суду Понтешен. Нозерфилды выслуживались перед ним, но так и остались изгоями. Нас использовали годами, десятилетиями, и мы прогибались. Нам давно стоило понять, что тем, кто в Лиделиуме встает на колени, вместо пощады отрубают головы.

Метафора была красочной, но точной, с горечью мысленно отметил Питер. Лиделиум не прощал тех, кто оступился. Но тех, кто за это еще и извинялся, он, ко всему прочему, еще и презирал.

– В отличие от Лукаса я не надеюсь на милость Конгресса, особенно после того, как Вениамин окончательно уничтожил имя нашей семьи. Но это не значит, что я не буду за нее бороться. Но чтобы тебе поверили все, для начала необходимо, чтобы тебе поверил хоть кто-то один.

– Я? – на всякий случай уточнил Питер. Он отставил наполовину опустошенную пинту пива. – В таком случае можешь не тратить время. Вам с братцем не верит даже Хейзер, а его расположение смогли заслужить даже дождевые черви.

– Я не связана с Вениамином, Питер, – перебила Корнелия. – Я не связана с «Новым светом». Я не имею доступа к состоянию моей семьи, не могу распоряжаться счетами и землями, я гость в собственном доме, наследница без наследства…

– Ты Нозерфилд, – нехотя отчеканил Питер, – какое бы положение в Конгрессе ни было у твоей семьи сейчас, ты – потомок одного из самых древних аристократических домов Лиделиума. Твоя кровь выше крови половины тех, кто пытается сам забыть об этом и заставить забыть всех остальных.

– Да кровь – это все, что у меня осталось, – с неприкрытой горькой иронией отозвалась Корнелия.

Питер вгляделся в ее лицо, пытаясь уловить игру – попытку надавить на жалость, вызвать в нем сочувствие, чтобы вслед за ним обрушить свои просьбы и манипуляции. Но ее лицо по-прежнему оставалось каменным, бесстрастным и словно высеченным изо льда, и Питер понял, что Корнелия со спокойной решимостью излагала факты – истину, которая была хоть и жестока, но очевидна для всех. Чего-чего, а сочувствия она у него не искала.

– Мы с Лукасом с детства были заперты на Родосе, но несколько лет назад мне помогли. Права и возможности Лоры Данри ограничены, но они точно больше, чем когда-либо у меня были. Благодаря поддельной личности я смогла впервые покинуть нашу юрисдикцию, побывать в центральном кольце, попасть в сотни мест, о которых раньше и не мечтала. Лора Данри хоть и не из Лиделиума, но она подарила мне свободу. – Корнелия ненадолго замолчала, словно обдумывала, стоит ли говорить все, что она собиралась, но все же продолжила. – Здесь вся моя жизнь за последние пять лет: перемещения, письма, сообщения – все. Пусть и это не убедит тебя в том, что мне нечего скрывать, но так ты, Деванширский, Понтешен и остальные можете быть уверены, что я никуда не денусь. Без браслета Лоры Данри я связана по рукам и ногам.

Питер молчал, пытаясь понять, блеф все это или нет.

– С чего такая жертвенность?

Корнелия вспыхнула, как поднесенная к пламени спичка, и Питер заметил, каких усилий ей стоило проглатывать его едкие комментарии без возможности вернуть их звонкими пощечинами.

– С того, что мне необходимо, чтобы вы мне поверили, – с досадой, почти сквозь зубы признала она. – Я сделаю все, чтобы спасти мою семью и уберечь Лукаса. И если единственный способ сделать это – заручиться твоей поддержкой, а также поддержкой Деванширского, Понтешен и Диспенсера, я докажу свою верность.

– А взамен ты ждешь, что они вступятся за тебя перед Конгрессом, – догадался Питер. – Как уже сделали это после теракта.

Корнелия не ответила, но в нависшем тяжелом молчании ясно читалось немое согласие.

– Так что можешь забрать его, пусть будет у тебя, – повторила Корнелия, все еще протягивая браслет. – Так ты можешь быть уверен, что мне больше некуда бежать.

Питер не мог объяснить, почему все это ему не нравилось, но браслет все же взял. Он сжал его в ладони, и вопрос, который уже давно крутился у него на языке, вырвался сам собой.

– Если ограничения Конгресса уже десятилетия душат Нозерфилдов, у тебя наверняка был и другой выход, – заметил Питер. – Перестать быть Нозерфилд.

Корнелия подняла голову. В ее глазах отразилось искреннее удивление, быстро сменившееся прежним колючим холодом.

– Ты намекаешь на брак? Я бы посмотрела на того, кто захотел бы связать себя с правнучкой Вениамина Нозерфилда. Но даже если это случится, я скорее вскрою себе вены, чем стану подстилкой для какого-нибудь самодовольного ублюдка, полагающего, что я до гроба обязана ему своей свободой, – сказала она. – И не надо делать такое лицо.

– Какое?

– Будто тебе есть до этого дело.

– Никогда не слышал ничего глупее, – равнодушно отозвался Питер, вслед за ней принимаясь за еду. – Как подобает самодовольному ублюдку, мне плевать на всех, кроме себя.

* * *

Кристиан получил с десяток сообщений об атаках кораблей Нозерфилда еще до того, как они с Изабель добрались до Данлийской резиденции.

Половина из них были от перепуганной Эмилии. Она уточняла, в безопасности ли они с Изабель и в курсе ли он, что происходит на границе пятого кольца. Среди нескончаемого потока сообщений одно было от Марии.

«Атаки Нозерфилда – очередная провокация. Он выдвинул условия. Завтра Поль Лоренс собирает экстренное заседание Конгресса. Координаты будут позже».

Кристиан тихо выругался и свернул сообщения. За все время пути Изабель не проронила ни слова. Она замкнулась в своих мыслях, что бывало не часто, и всю дорогу пустым взглядом смотрела в окно.

– Что бы ни сказала Варла, это не важно, – осторожно заметил Кристиан, когда они приземлились на Аранте и направились к резиденции. – Мы и так знали, что Константин был чудовищем, а Анна Понтешен – его главной подопытной, нам не следует сейчас об этом думать.

– Она убила его сына, Крис! – вдруг остановившись, выдохнула Изабель. Ее губы дрожали, будто она была в шаге от того, чтобы разрыдаться. – Анна Понтешен убила новорожденного сына Константина, совсем младенца…

Кристиан опешил. Но всего на мгновение, потому что в следующий момент к его горлу подкатил горький ком стыда. Идиот! Как же он сразу не догадался – все дело в ребенке. Дети всегда были слабостью Изабель, отчасти потому, что у нее самой никогда не было нормального детства, отчасти потому, что она никогда и не скрывала, что больше всего мечтает о семье. Она могла выдержать что угодно – кровавое прошлое дома Диспенсеров, жестокость отца, пытки Адриана Мукерджи, но смерть детей, убийство младенца…

Кристиан увидел в глазах Изабель отражение собственных мыслей, и у него упало сердце. Анна Понтешен убила сына Константина, потому что боялась, что ему передадутся его силы и вместе с ними он унаследует и его безумие. И после этого Кристиан всерьез собирался сделать предложение Изабель, зная, что то же самое однажды может ждать и их ребенка? Навсегда подвергнуть ее бесконечному страху? Кошмарам и отчаянию, что пережила когда-то с ним самим Джорджианна?

Рука Кристиана невольно потянулась к карману, где он спрятал кольцо. Последние недели он везде носил его с собой, выжидая идеальной момент. Он собирался сделать предложение Изабель сразу после коронации, но даже не успел ничего спланировать перед там, как Конгресс схватил Эйлер, а потом Вениамин Нозерфилд едва не убил их всех и объявил войну Лиделиуму… Даже если бы Изабель и правда желала этого, просить ее стать его женой сейчас было бы просто безумием.

– Константин творил ужасные вещи, – добавила Изабель, – но Анна далеко не невинна. Она годами поддерживала его, Крис, участвовала в его экспериментах. По своей воле или нет, она убила сотни людей! Как и Вениамин Нозерфилд, который, очевидно, не просто знал об этом, но и поддерживал ее и Константина. Все говорят, что Константин расправился с Анной с нечеловеческой жестокостью, и я всегда жалела ее, но сейчас… – Изабель с мучением посмотрела на Кристиана, – я понимаю, почему он это сделал. Я, черт возьми, его понимаю!

– Я тоже его понимаю, – признал Кристиан.

Изабель шагнула навстречу и положила ладони ему на грудь. Когда она подняла голову и их лица оказались в паре дюймов, отблески слез в ее глазах напоминали Кристиану мерцание алмазов. На щеках Изабель выступили алые пятна, как всегда, когда она волновалась, и он не удержался от того, чтобы поднять руку и провести большим пальцем вдоль ее скулы.

– Крис, мне кажется, будь я на месте Константина, то поступила бы так же, – почти шепотом призналась Изабель. – Я бы убила того, кто бы только посмел тронуть нашего ребенка.

Сердце Кристиана пропустило удар и вдруг забилось так сильно, что он не слышал собственного голоса, когда его ладонь скользнула ей на шею и он притянул Изабель к себе. Ее глаза, прикованные к его лицу, светились странной смесью тревоги и надежды.

– Изи, этого никогда не случится, я клянусь тебе жизнью. Я не позволю никому навредить ни тебе, ни нашим детям. Помнишь тот день, когда мы были в резиденции Понтешен? Пять лет назад. Сколько раз ты тогда повторила мне, что я не Константин? И что я никогда не стану таким, как он? Жизнь – это череда выборов… Помнишь? Если надо, я готов повторить хоть тысячу раз, что и ты не Пенелопа. Я никогда не позволю никому причинить вред тебе или нашим детям, и, Десять свидетели, я никогда, никогда не откажусь от тебя, – выдохнул он.

Ему казалась, его сердце разорвется от чувств, Изабель прижалась к нему и улыбнулась сквозь слезы. Он поцеловал ее, ощутив вкус соли, и притянул ближе, углубляя поцелуй, чередуя в нем нежность и отчаянное желание, проводя языком по изгибу губ.

– Ты говоришь так, будто у нас уже есть дети, – задыхаясь между поцелуями, засмеялась Изабель. Ее руки обвили его шею, а пальцы коснулись волос.

– Ты вообще-то тоже, – напомнил Кристиан, когда ему все же пришлось от нее оторваться. Тяжело дыша, он прислонился лбом к ее лбу, его ладонь легла на заднюю часть ее шеи, не позволяя ей отстраниться. Кристиан надеялся, что не дрожал. Что его волнение, мучительно пульсирующее в груди, ощущал только он сам. – Я хочу, чтобы все это стало правдой. Ты, я, наша совместная жизнь, дети. Вряд ли в мире есть хоть что-то, чего бы я желал сильнее. – Свободной рукой он нашел ее ладонь и прижал к груди. – Я никогда не думал что то, что я испытываю каждый раз, когда смотрю на тебя, пройдет. Но я ожидал, что оно притупится. Что я к этому привыкну, я был к этому готов. Но, клянусь Десятью, каждый раз это становится лишь сильнее, – прошептал он. – С каждым днем, с каждым часом, с каждой секундой я люблю тебя сильнее. Моя любовь к тебе безгранична.

Изабель сжала его пальцы.

– Как и моя.

Кристиан ощутил, как участилось ее дыхание, когда он вновь поцеловал ее и снова оторвался, чтобы опуститься на колено.

– Крис… – еле слышно выдохнула Изабель, но Кристиан не решился посмотреть ей в глаза до тех пор, пока не закончит.

– Я не прошу ответа сейчас, – сглотнув, сказал он, достав кольцо, – я готов ждать сколько угодно. Когда закончится война, когда от нас отстанет Конгресс, когда Эйлер перестанет вламываться к нам в спальню… – Кристиан знал, что Изабель улыбнулась сквозь слезы, но не мог сделать того же от волнения. – Я готов ждать хоть вечность, ведь даже она не стоит тебя. Но ты должна знать, что нет ни дня, когда бы я не мечтал провести с тобой жизнь, и ни ночи, когда бы, засыпая, я не думал о тебе. Я знаю, что сейчас неподходящее время и место, – поморщившись, быстро добавил Кристиан. Он вдруг осознал, что они остановились прямо посреди дороги, в нескольких метрах от резиденции. – И если ты позволишь, я обещаю спросить тебя еще с десяток раз при других обстоятельствах, я просто хотел, чтобы ты знала, что мне всегда была и будешь нужна лишь ты. И если однажды ты согласишься…

– Да, – донеслось до него через шум крови в ушах. Кристиан наконец осмелился поднять голову и увидел, как сияют красные от слез глаза Изабель. – Да, – сжав его руку, взволнованно повторила она, – мне не нужны никакие другие разы, мой ответ не изменится. Конечно да, Крис.

Кристиану показалось, что с его груди сдвинули булыжник.

– Слава Десяти, – поднявшись и целуя ее в лоб, виски и веки, с облегчением выдохнул он. – Слава Десяти.

Изабель тихо засмеялась, когда, прижав ее к себе и не переставая покрывать поцелуями ее лицо, он даже забыл о кольце. Осознав это, Кристиан наконец отстранился и вновь взял ее ладонь в свою. Изабель наверняка заметила, как подрагивала его рука, когда он надевал ей его на палец. Драгоценные алмазы тянулись по всей длине ободка и, переходя в отдельные ответвления, переплетались в изящные узоры. Изабель подумала, что они напоминают ей звезды, но приглядевшись…

– Они похожи на снежинки, – изумилась она, разглядывая сложные линии.

– Да, – улыбнулся Кристиан, почувствовав, как к его щекам хлынула кровь. – В день нашей встречи ты сказала, что все самое прекрасное, что есть в мире, природа уже создала без нас. Ты упомянула, что не видела ничего красивее снега, что на твоей родной планете его не бывает и ты была бы самой счастливой, если бы могла любоваться на него каждый день.

– Крис, – восхищенно выдохнула Изабель, и по ее щекам вновь потекли слезы.

– Некоторые из камней настолько мелкие, что их едва видно, но всего их тут ровно пятьдесят пять.

– Как лучей солнца на гербе Диспенсеров, – закончила она, посмотрев на него с такой нежностью, что у Кристиана едва не расплавилось сердце.

– Точно, – он сглотнул и поднес ее руку к губам, – добро пожаловать домой, Ваше Величество, – прошептал он, вновь находя ее губы. – Добро пожаловать в семью, миссис Диспенсер. Добро пожаловать в наш собственный мир, моя любовь.