И в тот же миг под ногами шевельнулся камень.

Сквозь пол проступила серая плита. Моя плита, из Звёздного Моря, защитный тотем, выращенный на спаррингах с демонами. Она наложилась на центр площадки и легла так ровно, словно здесь для неё заранее вырезали паз. Недостающая деталь чужой конструкции. Об этом стоило подумать, но сначала предстояло выжить.

Давление нарастало.

Я рванул из системного слота Пятизубую Острогу. Перехватив древко обеими руками, вбил зубцы в плиту и опёрся, как на посох. Спина выпрямилась. Трещины перестали расползаться, хотя свет продолжал давить, будто на плечи лили расплавленное серебро.

— Я по чужим счетам платить отказываюсь, — выдавил я сквозь гул. — Есть претензии к Винтерскаям, которые умерли тысячи лет назад? Предъявляй им. А того, кто стоит перед тобой, суди по его собственным поступкам.

Красиво сказал. Только расклад был очевиден обоим: ещё один такой удар в полную силу, и от моей проекции останется пустота.

И тут всё замерло.

Свет застыл, как остановленная киноплёнка. Гул смолк. А Острога дёрнулась в руке, вырвалась из плиты и пошла вверх, к звёздному лицу: старик тянул её одним взглядом. Пальцы я разжал в последний момент, чтобы меня попросту не уволокло следом.

Острога зависла перед глазами-озёрами. Под этим взглядом на её древке начал проступать знак: багор, волна и звезда над ними, сплетённые в одну печать. На своей Остроге я помнил каждую царапину. А это клеймо вылезло на древке впервые.

— Невозможно, — произнёс старик, и ярость в его голосе впервые ослабла. — Кровь клана, чьё предательство погубило моего друга… и избранный продолжатель его Пути. В одном сосуде.

Он хмурился долго. Кольца стояли мёртво, застывший свет держал меня за горло, и где-то там, наверху, шёл спор обо мне, на который меня пригласить забыли.

— Путь моего друга не мог сделать случайный выбор, — сказал наконец Звездочёт. — Да будет так.

Острога скользнула вниз и вернулась в ладонь, послушная, как всегда. Давление исчезло разом, будто с плеч сняли гору. Проекция снова слушалась меня от макушки до пяток.

Прятать Острогу в слот я поостерёгся.

Вместо этого расправил плечи, перехватил древко поудобнее и несколько секунд смотрел вверх, проверяя, что старик действительно закончил. Закончил: свет держался ровно, кольца стояли, лицо среди созвездий ждало.

— У вас тут со всеми гостями так, — я кивнул на застывшие кольца, — сначала распыляют, потом знакомятся? Или для меня подготовили особую программу?

Извинений от лица в небе я не ждал: существа такого масштаба извиняются примерно никогда, я это ещё по черепахе усвоил. Зато откуда взялась эта вражда, мне требовалось выяснить позарез. Чтобы защищаться от чужой истории, её надо хотя бы знать.

— Откуда ты знал Небесного Рыболова? — спросил я уже без усмешки. — И почему в его гибели виноваты Винтерскаи?

Звездочёт нахмурился. Между звёзд полыхнула вспышка, белая до рези, и мир сложился, как карточный домик, чтобы тут же собраться заново.

Космос исчез. Я стоял на мраморном полу, среди колоннады, уходившей вверх на добрых полсотни метров. Обсерватория, только внутренняя: купольный потолок с живыми созвездиями и телескоп в центре зала. Рядом с этой махиной труба Каталины сошла бы за детскую подзорную трубу.

А у телескопа стоял старик. Уже в человеческий рост, из плоти, во всяком случае с виду. Халат до пят, из тех одеяний, в которых удобно только левитировать, белая борода до пояса, волосы стянуты нефритовой заколкой. Образцовый мудрый старец, хоть сейчас на гравюру «наставник встречает ученика». Вот только пять минут назад этот наставник обещал выкипятить мою кровь, и о таких мелочах я предпочитаю помнить даже в мраморных декорациях.

— Слова лгут даже тогда, когда говорящий честен, — произнёс он. Голос стал человеческим, только внутри него по-прежнему гудело что-то огромное. — Я покажу тебе свою память. Смотри сам и суди сам.

Поведя рукой, он погасил купол. Созвездия стекли к краям, а в центре развернулась проекция, широкая, как небо над степью.

Рана. По-другому это назвать язык отказывался: в самой границе неба, там, где мир должен заканчиваться ровным куполом, зияла рваная прореха с лохмотьями света по краям. Из прорехи лился поток. Живой, чёрно-багровый, из тысяч крылатых, рогатых, чешуйчатых и многоруких тел.

Легионы шли волнами, и навстречу им поднимались армии: секты на летающих мечах и имперские колонны, а над всеми возвышались одиночные фигуры такой мощи, что от их ударов гнулся горизонт. Сверху же, из повреждённой небесной сети, сыпались осколки. Они падали в разные земли, как звёзды, и там, куда били, вспухали новые проломы поменьше. Из каждого тоже лезло.

Мировая Рана. Теперь понятно, почему местные летописи поминают демонов так буднично. Было время, когда эта дрянь сыпалась людям на головы в прямом смысле.

Картина сменилась.

Тот же старик, только моложе лицом, стоял над звёздной картой размером с площадь и двигал по ней светящиеся фигуры. Расчёт читался без пояснений, я такие схемы рисовал на кухонной доске перед каждым большим банкетом: кто какой участок держит и кто наносит главный удар. Главный удар здесь был один. Фигура рыбака с исполинским багром должна была зацепить края Раны и стянуть их, как стягивают расползшийся мешок.

Пока он тянет, он беззащитен, поэтому вокруг союзные армии держали опорные узлы, закрывая его от демонических владык. Так, а кто держит узлы? Один из них, ближний к Рыболову и самый жирный на схеме, был отмечен знаменем: переплетённые змеи, кусающие друг друга за хвосты.

Герб с перстня на моём пальце. Клан Винтерскай поклялся привести на этот участок свежую армию.

Третья картина ударила под дых.

Назначенный час настал, а участок под знаменем змей стоял пустой. Просто пустой: голый кусок поля между камнями. Соседние рубежи держались из последних сил. Построения сект таяли, старейшины закрывали собой бреши, обещанные чужой клятвой. Потом оборона лопнула.

В прорыв хлынули демонические владыки, туши размером с холм, и покатились туда, где висел в воздухе Рыболов, уже связанный собственной техникой, с багром, вросшим в края Раны. Отпустить он мог в любой момент. Отпустить, уйти, и никто бы его не упрекнул. Но он остался.

Удары владык падали на него один за другим, а он висел и тянул, и Рана закрывалась метр за метром, пока приток новых легионов вовсе не иссяк. Война переломилась в этот час.

Тело оседало, свет вокруг фигуры с багром гас. Такие раны уже никто не лечит.

Четвёртая картина оказалась самой мерзкой.

Демоны, отрезанные от подкреплений, выдыхались и пятились. И вот тогда, именно тогда, на поле вышла свежая армия под знаменем змей. Отдохнувшая, сытая, в полном составе. Винтерскаи ударили по измотанному противнику и покатили его, как тесто скалкой.

Следом шла вторая волна, и от неё меня передёрнуло. Над каждым поверженным демоном воины клана вставали в круг, вспыхивала родовая техника, и из тела вырывали накопленную силу и ядра. Досуха. Конвейер. Знакомая картинка: другой зал, другой круг и младенец в центре. Тысячи лет клан применял этот подход к врагам, а потом привычным движением применил его к собственной неугодной крови. Ко мне. Только в отличие от демонов забрал вместо ядер звёзды.

Проекция показала ещё немного. Запоздалый удар объявили решающей победой Винтерскай, знамя со змеями чествовали по всем землям, а остатки вторжения дочищали ещё долгие годы. Один из вторичных проломов, тот, что зиял на месте упавшей звезды, запечатывал практик в белых одеждах. Сине-серебряная дымка, Звёздный Провал… Этим запечатывающим практиком был Небесный ключник.

Уцелевших там владык и военачальников его печать превратила в то, что город теперь вежливо называет Непокорёнными Демонами и использует как тренажёрный зал.

Купол погас. Созвездия вернулись на свои места.

Я стоял и складывал мозаику, и она, зараза, складывалась без зазоров. Багрот называл себя командиром элитного отряда легиона, и вот он, его легион, тот самый поток из Раны. «Багряный Разлом» с его десятью тысячами жизней родом из войны, где убитых считали сотнями тысяч. Да и Звёздный Провал под боком у города оказался шрамом всё того же сражения. Я месяцами ходил по следам одной древней войны и до этой ночи шёл по ним вслепую.

И родословная. Огонь Винтерскаев, который гасит демоническое пламя и перемалывает его в укрепление тела. Удобное свойство для клана, веками вырывавшего силу из демонических туш, правда? Такое либо даруется свыше, либо выращивается практикой, поколение за поколением, трофей за трофеем. Гипотеза, всего лишь гипотеза. Вслух я её выкладывать погожу.

Но был в этой мозаике один зазор, и я в него упёрся.

Клятва нарушена, это факт, пустой участок я видел своими глазами. Рыболов погиб из-за прорыва именно там, тоже факт.

А вот почему армия опоздала, проекция промолчала. Задержали намеренно, выжидая, пока обе стороны истекут кровью? Или их самих перехватили и разбили по дороге? Между подлостью и бедой лежит пропасть, и приговор целому роду зависит ровно от того, на каком её краю стоит правда.

— Я видел пустой участок и видел, чем это закончилось, — сказал я. — Клятву нарушили, тут спорить глупо. Но покажи мне доказательство умысла. Чем подтверждено, что Винтерскаи опоздали нарочно?

Звездочёт молчал долго. Созвездия на стенах успели проползти пару делений, прежде чем он ответил.

— Ничем, — сказал он ровно. — Истинная причина задержки скрыта даже от звёзд. Прямых доказательств умысла у меня нет.

Надо же. Признал. Существо, способное стирать сознания взглядом, признало пробел в собственном обвинении. За одно это я готов был накинуть ему пару баллов уважения.

— Но клятва была нарушена, — продолжил он, и голос снова налился тяжестью. — Мой друг принял на себя удары, предназначенные для чужих щитов, и раны его оказались смертельными. А Винтерскаи явились к дележу победы, свежие и жадные. Для меня они предатели, и такими останутся, пока звёзды помнят ту войну. Тебя же… — он смерил меня взглядом, — тебя выбрал Путь моего друга. Этот выбор я оспаривать права не имею. Жить будешь.

Внутри отпустило. Всё-таки тысячелетия в одиночестве пощадили дедов рассудок: гнев гневом, а факты от вымысла он отделял. С такими можно иметь дело.

— Но запомни, наследник Рыбака, — Звездочёт поднял ладонь раньше, чем я успел выдохнуть. — Выбора Пути достаточно, чтобы сохранить тебе жизнь. Для того чтобы я признал тебя достойным продолжателем, его мало. Достоинство подтверждают поступком. Ты покинешь эту обсерваторию, лишь приняв поручение наследия. Моему другу осталось на этой земле незавершённое дело. Заверши его, и право развивать наследие Рыболова станет твоим по заслугам, а благословение павшего перестанет быть авансом.

— Что за дело?

— Тебе рано это знать, — отрезал старик. — Ты слаб. Настолько слаб, что само знание раздавит тебя раньше срока. Путь к Мировой Ране и повреждённому звёздному узлу откроется тебе на четвёртой ступени совершенствования, и тогда же ты узнаешь суть поручения. До того часа от тебя требуется одно: принять обязательство.

Четвёртая ступень. Я на второй, и то без году неделя. Щедрый рассрочный план, ничего не скажешь.

Взвесим. С одной стороны, это билет на выход отсюда, единственный в кассе. С другой… а с другой и взвешивать оказалось нечего. Система Рыболова вытащила меня из умирающего избитого тела на острове. Кормила, когда я подыхал с голоду, вооружала, когда меня шли убивать, и подняла от ловца раков до главы возрождающегося дома. Я обязан Рыбаку жизнью, причём дважды: той, что забрала Москва, и той, что началась на острове. По счетам надо платить. Это правило я держу с первой своей кухни, и ломать его на самом крупном счёте в жизни было бы паршивой идеей.

— Принимаю, — сказал я. — Незавершённое дело твоего друга будет завершено. Как только дорасту до четвёртой ступени, приду за подробностями сам.

Кивнув, Звездочёт повернулся и коснулся пальцем одного из созвездий, горевших на стене обсерватории. Узор вспыхнул, сорвался с камня и ушёл сквозь меня.

Перед глазами развернулся интерфейс Системы. Сам, без вызова. А в нём, ниже привычных разделов, проступила новая строка.

ПОРУЧЕНИЕ НАСЛЕДИЯ

Название: Незавершённое дело

Статус: Запечатано

Условие раскрытия: Четвёртая ступень культивации

Инициатор: Небесный Звездочёт

Награда: Скрыто

Значок раздела обвивали цепи, нарисованные с таким старанием, будто Система опасалась, что я полезу туда ломиком. Я, разумеется, тут же полез. Ткнулся мысленно раз, другой: в ответ всплывало только условие про четвёртую ступень, содержание оставалось глухо запечатанным. Зато строчка «Награда: Скрыто» грела душу. Скрыто, но существует. За выполнение мне, выходит, ещё и заплатят, а это уже разговор в знакомых терминах.

И тут меня стукнула мысль поинтереснее награды.

Старик только что дотянулся до моей Системы. Снаружи. Открыл в ней новый раздел одним касанием созвездия, походя, как хозяин дописывает строку в собственном меню. В интерфейс, который до сих пор видел один я. Стоп. Либо у Звездочёта есть ключи от чужих Систем, либо он сам прикладывал руку к её постройке. Расчёты для закрытия Мировой Раны делал он. Схемы узлов на его кольцах оказались знакомыми с первого взгляда. Так кто ты такой, дедушка, архитектор?

Я открыл рот, чтобы спросить.

И мир выключили.

Обратно меня втолкнуло рывком, как пробку в горлышко бутылки.

Ладонь обожгло холодом бронзы. В уши хлынули звуки: ветер в зубцах да скрип шестерней где-то в механизме. Колени просели, поясница отозвалась тупой болью, и я едва успел ухватиться за приступку.

За зубцами башни стояло позднее утро, солнце забралось высоко и грело камень площадки. А в кресле у столика, укутавшись в плед, дремала Каталина, и тёмные круги под глазами она заработала явно этой ночью.

Я отлепил ладонь от кольца. Пальцы разгибались со скрипом.

Каталина подскочила на первый же шорох. Скинув плед на пол, она оказалась рядом и профессионально, двумя пальцами, взяла меня за запястье.

— Живой, — выдохнула она. — Ты простоял у телескопа почти двенадцать часов. Слышишь? Двенадцать. Пульс держался, дыхание держалось, а на голос и на прикосновения ты был как камень. Я хотела оторвать тебя силой и… побоялась. Разорвёшь связь неправильно, и сознание останется там, в трубе. Пришлось дежурить рядом, к утру сморило. — Она сжала моё запястье чуть сильнее положенного и тут же отпустила, будто спохватившись. — Последние сто лет эта труба молчала для всей моей семьи. Дед умер, так и держась за кольцо. А тут чужак, с первого раза… Я уже решила, что твоё сознание сгорело в лучах и ты останешься стоять тут вторым телескопом. То, что ты очнулся, честное слово, чудо.

— Всё в порядке, — я размял шею и выдал ей самую беспечную из своих улыбок. — Звёзды у твоего прапрапрадеда и вправду запоминающиеся. Такие, что двенадцать часов пролетают как одна минута.

Запоминающиеся, ага. Старый звёздный параноик чуть не развеял меня по небу за одну фамилию, а на прощание вручил задание на дом. Ладно, дед. Счёт я запомнил, и твой, и свой.

Я на пробу заглянул в Систему. Раздел «Поручение наследия» висел на своём месте, обвитый цепями, со скрытой наградой и условием четвёртой ступени. Остальное стояло нетронутым: слоты как слоты, навыки как навыки. Хоть на этом спасибо, ночной ты редактор чужих интерфейсов.

Затем я нырнул вниманием глубже, в Звёздное Море.

Серебристая гладь встретила привычным покоем: звёзды ползли по орбите, дорожки света тянулись по воде. А над гладью, заняв свою половину, лежала серая плита. Зависнув над ней, я впервые всмотрелся по-настоящему.

И хмыкнул.

Форма. Линии на поверхности. Плита один в один повторяла центральную часть круглой площадки из космической обсерватории, той самой, где меня давило звёздным светом. А если мысленно дорисовать вокруг кольца, они ложились в продолжение её граней без единого зазора: чертёж один и тот же, просто мой экземпляр пока вырезан наполовину. Вот, значит, как. Я растил себе щит от демонов, а вырастал, оказывается, фундамент. Основание под что-то, чему только предстоит встать на этом месте. Обсерватория? Дом? Поди угадай: чертёж у архитектора, а архитектор ушёл со связи на самом интересном вопросе.

— Ив! — голос Каталины выдернул меня на поверхность.

Она стояла у люка, придерживая крышку, и глаза у неё горели так, что хоть прикуривай. От ночных страхов в этой женщине остался разве что помятый плед.

— Положенные двенадцать часов вышли совсем недавно, мастер на все руки! — она нетерпеливо стукнула ладонью по створке. — Идём проверять лабораторию. Я хочу знать, что у нас получилось.

Каталина нырнула в люк первой, не дожидаясь ответа. Я подобрал с пола её плед, бросил в кресло и полез следом.

Изнутри разговор со Звездочётом занял минут пятнадцать. Снаружи прошла почти половина суток.

А хозяйку башни моё небесное наследство волновало ровно настолько, насколько повара в разгар банкета волнует чужая свадьба. У алхимиков свои приоритеты.

Мы спускались по винтовой лестнице, попадая ногами в те же выбитые лунки, что и ночью, когда я лез сюда поглазеть на звёзды через дедову трубу. Теперь я точно знал хотя бы одно: Небесный Звездочёт воевал рядом с Рыболовом. Но какое место среди них занимали Даэгон и остальные Основатели, вырезавшие звёздные моря в базальте под водой, по-прежнему оставалось загадкой.

— Огонь под кубом я погасила около часа назад, когда вышли положенные двенадцать часов, — бросила Каталина через плечо. — Состав всё это время стоит и остывает.

Она перепрыгивала через ступеньку. Заикнись я сейчас про Основателей — спустила бы меня с лестницы вперёд головой.

Во дворе пахло остывшим металлом и травами. Куб, обвешанный моими вчерашними переделками, стоял на мраморной столешнице и ещё тихо гудел, остывая. Кристаллические узлы дополнительного конденсатора мерцали синим, ледяная рубашка на трубках подтаяла, но ещё холодила, буферная банка была цела. За двенадцать часов ни одного скачка. Мой самодельный уродец отработал полный цикл, хотя рунический контур всё ещё держал внутри остаточное давление.

Каталина шагнула к аппарату и взялась за прижимы крышки.

— Стоять, — я перехватил её запястье. — Под крышкой ещё давление. Сорвёшь прижимы, получишь его в лицо и взорвёшь остаток закладки. Сначала клапан.

— Я знаю, как обращаться с собственным оборудованием, — она выдернула руку.

— С прежним да. А это собрано из запчастей от трёх разбитых установок, и как оно стравливает, пока знаю только я. Дай аппарату минуту, дай составу осесть, и только потом открывай крышку.

Она поджала губы, но отступила.

Я повернул клапан сброса.

Пш-ш-ш-ш-ш!

Патрубок с пружиной дёрнулся, и наружу пошёл пар: тонкая струйка с горьковатым запахом звёздного кардамона. Обеднённый остаток. Через отводные линии за ночь ушли только пар и лишняя влага, а рабочий состав остался в кубе. Давление падало плавно, без рывков.

Когда пар иссяк, мы выждали ещё минуту. Только после этого я откинул прижимы и осторожно приподнял крышку.

На дне куба лежал густой золотистый состав. Его оказалось так мало, что он едва закрывал середину сосуда.

Каталина молча собрала эликсир стеклянной лопаткой и переложила в узкую колбу. Жидкость поднялась в ней всего на два пальца.

— Одна порция, — сказала она.

Я запустил «Духовного кулинара». Вчерашняя версия расслаивалась, как соус, который сняли с огня раньше времени: Зарница тянула в холод, курма в жар, между ними искрило, и держалась вся конструкция на честном слове. Теперь силы шли одним руслом. Жир мега-крокодила связал их намертво, и каждая знала своё место.

— Держит, — сказал я. — Ровно, без расслоения. Состав получился цельным.

Вот только моя уверенность заканчивалась там, где эликсир должен был попасть в живое тело. «Духовный кулинар» показывал, что силы внутри больше не конфликтуют между собой. А вылечат ли они болезнь, какая понадобится доза и не придёт ли следом откат, навык подсказать не мог. Без испытания всё это оставалось красивой теорией.

Каталина подняла колбу к свету. Золотистые капли медленно скользнули по стеклу и вернулась на дно.

— Погоди, — сказал я. — Дай составу отлежаться. В идеале надо прогнать его на мыши, посмотреть дозировку и дождаться отката. Мы пока не знаем, что он сделает с живым телом.

— На мышь не уйдёт ни капли, — отрезала Каталина. — Я не знаю, сколько понадобится Соне, а до следующего синтеза она не доживёт.

Не возражение. Решение.

Каталина сжала колбу в пальцах.

— Ты уверена? — спросил я.

— Нет, — сказала она и посмотрела мне в глаза. — Но это лучший состав, который я держала в руках за одиннадцать лет. Пан или пропал, мастер на все руки. Сейчас всё решится.

А потом развернулась и рванула к дому…

Я догнал её в две секунды. Каталина неслась через овальный зал, прижимая колбу к груди, и остановилась только у стеллажа с клетками. Перед той самой, накрытой тканью.

Она сдёрнула ткань.

Звёздная Соня лежала на боку, свернувшись пушистым шаром. Узор на шёрстке почти угас, мех вылез клочьями, бока едва вздымались. Поилка над ней была полной.

— Она не пила со вчерашнего вечера, — сказала Каталина сухо и ровно, тем самым голосом, каким вчера рассказывала о муже. — У неё та же болезнь, которая съела его. Единственный естественный носитель, какой у меня остался. На мышах я воспроизвожу только её подобие. Ему болезнь отмерила год, ей звёздная кровь растянула срок на одиннадцать лет, и весь этот срок Соня лежит в оцепенении, а каналы у неё сыплются. Родовая сила только придерживает края.

Она подняла на меня глаза.

Я потянулся восприятием к клетке. Мало. Совсем мало, ниже той черты, за которой ждать опаснее, чем действовать. Спорить было не о чем: она выбирала между риском и верной смертью.

— Тогда давай, — сказал я и отошёл на шаг, чтобы не мешать руками. — Я буду смотреть.

Навык у меня заточен под еду, а не под лечение, и разложить чужую болезнь по полочкам он мне не даст. Зато приготовленный мной состав я видел насквозь и мог проследить его путь. Саму болезнь — нет, только лекарство и след, который оно оставит в чужих каналах.

Каталина опустилась на колени перед клеткой и, открыв дверцу, потянулась к зверьку. Пальцы её замерли, не коснувшись шёрстки. Соня на прикосновение не отозвалась никак.

— Держись, маленькая.

Первая капля упала на нос и впиталась без остатка.

Серебристая нить состава разошлась по каналам и, добравшись до разрывов, легла на них, как повязка на порез. Утечка встала. Сила, которая одиннадцать лет утекала из зверька в пустоту, осталась внутри. Потом капля кончилась. Израсходовалась целиком, и дальше не двинулась, а узлы в местах сплетений как были оплавленными комками, так и остались.

— Вторую, — сказал я.

Следующая капля ушла глубже и вся осела в узлах. Оплавленные края начали расправляться, медленно, будто их отпускало изнутри. А потом и эта порция иссякла. Ну вот, ровно то, чего я боялся: два скопления силы порознь, а между ними участки, до которых ни одна не достала.

— Работают, но этого недостаточно. Ещё!

Третья капля связала между собой предыдущие. Порции нашли друг друга и пошли одним потоком, от головы до кончика хвоста, сращивая разрывы и выправляя узлы. Соня вздрогнула всем телом. Где-то в глубине этой сети шевельнулась её собственная сила, впервые за одиннадцать лет никем не придавленная.

Каталина занесла палочку для четвёртой дозы.

— Стоп, — я положил руку ей на плечо. — Хватит. Поток замкнулся, лекарство больше не расходуется. Четвёртая ляжет сверху и порвёт то, что мы только что срастили.

Она замерла. Палочка ходила в её пальцах, и по стеклу колбы плескался состав.

Мы ждали.

Свечение под шёрсткой сначала сжалось, стянулось к центру и почти погасло, и на этом месте у меня самого похолодело под ложечкой. Может, я поспешил. Может, наоборот, четвёртая была нужна.

Потом оно вернулось.

Зверёк засветился изнутри мягким серебром, просвечивая шёрстку насквозь. Узор на боках вспыхнул и разгорелся, каждая точка отдельно. Соня открыла глаза, огромные и чёрные. На лбу у неё, закручиваясь спиралью, прорезался рог, а вокруг лапок зажглись и поплыли по воздуху крошечные звёзды.

Каталина подалась вперёд.

— Мутации нет, — сказала она, и голос у неё сел. — Это её ступень. Она встала на порог одиннадцать лет назад, за неделю до того, как слегла. Родовая сила набрала своё, а болезнь оборвала перестройку на середине и держала её там. Состав снял болезнь, и Соня просто дошла до конца. Без спячки, без кокона. Ей и не нужен новый, старый она так и не отработала.

— Сходится, — подтвердил я. — Вся сила, что сейчас идёт, идёт из неё самой. Лекарство только разобрало завал.

Соня вскочила на лапки и пробежала круг по клетке, оставляя за собой короткий шлейф искр.

Осев с колен на пол, Каталина поставила колбу рядом обеими руками, бережно, будто та могла разбиться от одного взгляда. Потом закрыла лицо ладонями и замерла.

Отвернувшись к стеллажу, я дал ей минуту.

— Он просил меня посидеть с ним, — сказала она наконец, глухо, из-под ладоней. — А я отвечала: ещё одна попытка, ещё один синтез, и я успею. Одиннадцать лет я твердила эту фразу пустой комнате. — Она отняла руки. Глаза были сухими и красными. — Сегодня она наконец кончилась.

И замолчала, глядя на клетку. Знакомое лицо. Так смотрит повар в зал, когда последний гость ушёл, а ты стоишь с полотенцем на плече и не понимаешь, куда девать руки.

Соня остановилась и, подняв мордочку, чихнула. Над её носом лопнула искра.

— Будь здорова, — машинально сказала Каталина.

Мы рассмеялись коротко и нервно.

Она поднялась и, отряхнув платье, повернулась ко мне. Тон вернулся деловой, только ладонь так и осталась лежать на прутьях клетки.

— Ты обещал научить меня лучшей алхимии. — Пальцы её ходили по прутьям туда-сюда. — Я хочу узнать принципы. Тот порядок, в котором ты обработал мои ингредиенты. Раздельная подготовка, посредники, жировая основа, длительное томление. Всё целиком…

Каталина помолчала, всё ещё глядя на выздоровевшую Соню. Потом кивнула, словно окончательно решила что-то для себя.

— Научи меня, и я соглашусь на твоё предложение, — сказала она. — Получишь своего алхимика, Ив Винтерскай. Буду работать на тебя, варить твои концентраты и всё остальное, что потребуется.

Ещё вчера она обещала взорвать меня за пустой трёп, а сейчас я всё-таки заполучил мастера, ради которого сюда и приехал. Осталось согласовать пару мелочей и возвращаться в город…