— Ты сегодня ел хоть раз, мастер на все руки? — спросила Каталина, пока я разминал поясницу.

Стоп. Мне послышалось, или в голосе хозяйки минного поля появилась забота? Утром эта женщина держала меня на прицеле трёх десятков багровых пилюль и обещала выгнать через минное поле без тропы, а вечером её вдруг заинтересовал мой желудок. Быстро мы поладили. Ещё пара таких визитов, и она начнёт вязать мне носки.

— Твой живот ревёт так, что мыши в клетках вздрагивают, — Каталина кивнула на дверь в башню. — Идём, поужинаем. И раз уж ты наворотил у меня столько работы, покажу тебе одно место. Особенное.

Особенное место в доме алхимика. По моему опыту, именно такими словами обычно описывают пыточную. Впрочем, после целого дня с ключами и кореньями я согласился бы и на пыточную, лишь бы там кормили.

Перед уходом я ещё раз проверил куб. Голубая ниточка пламени не дрожала, рунический контур держал температуру сам, а обе отводные линии оставались холодными. Теперь аппарат можно было оставить без присмотра: ближайшие двенадцать часов от нас требовалось одно — не лезть к нему с умными руками.

Оставался кучер.

До гребня и обратно ушло минут двадцать. Мужик выслушал новость, что обещанный простой растянется до утра, тяжело посмотрел на башню и потребовал ещё две серебряные монеты «за работу в зоне боевых действий». Я дал три. Последнюю — за то, чтобы он не рассказывал в городе, как приличные рестораторы заставляют людей ночевать в телеге.

Когда я вернулся, Каталина ждала у двери в башню и нетерпеливо постукивала носком по камню.

— Теперь всё? — спросила она.

— Если по дороге к столу не найдётся ещё одного забытого человека, то да.

Мы прошли через холл в овальный зал, и Каталина свернула к винтовой лестнице, той самой, что уходила в верхнюю башенку.

Лестница оказалась старше всего, что я видел в этом доме. Ступени были выбиты прямо в камне, и за века подошвы продавили в них гладкие лунки, по две на каждую ступень. Сотни ног ходили тут изо дня в день, поколение за поколением, а теперь на всю лестницу осталась одна хозяйка, и та поднималась молча. В стенных нишах вместо факелов теплились магические светильники, и добрая половина уже выгорела до тусклой точки.

Я ставил ноги точно в чужие отпечатки, и размер, к слову, совпадал. Видимо, у звездочётов и поваров похожая судьба: и те и другие всю жизнь бегают вверх-вниз по лестницам.

Подъём закончился люком. Каталина упёрлась ладонями и толкнула створку.

СКРРРЫ-БАМ!

Старые петли провернулись с визгом, дерево хлопнуло о камень, и в лицо ударил ночной ветер. Пропустив меня вперёд, она вышла на площадку вслед за мной.

Я огляделся и присвистнул.

Посреди площадки, под остатками разбитого купола, стоял телескоп. Труба в два моих обхвата и длиной с рыбацкую лодку целилась в небо. По бронзовому корпусу вились руны, между кольцами крепежа мерцали кристаллы, а вся эта махина сидела на поворотном механизме из шестерней, каждая размером с тележное колесо. Где в нём кончалась механика и начиналась магия, разобрал бы разве что сам покойный звездочёт.

И при этом телескоп словно жил. Кристаллы на корпусе мерцали в своём ритме, шестерни блестели свежей смазкой. Купол над ним рассыпался, перила крошились, а трубу продолжали чистить день за днём.

Каталина прошла мимо телескопа не глядя, для неё эта громадина давно стала привычной мебелью. Обогнув шестерни, она направилась к одному из зубцов площадки. Там, где не задувал ветер, стоял столик с парой кресел, на подлокотнике лежал сложенный плед. Она повела рукой над столешницей, и, послушно выныривая из пространственного хранилища, на дерево один за другим опустились горшочек, миска и пара ложек.

Я же подошёл к краю площадки и встал между зубцами.

Внизу лежала темнота холмов, за ней темнота степи, а на самом горизонте рыжим светом горели огни города Звезды Полуночного Раскола. Над всем этим стояло небо, забитое звёздами от края до края.

— Теперь понимаю, почему ты здесь поселилась, — сказал я. — За такой вид можно простить этой башне и лестницу, и минное поле в придачу.

— Садись ужинать, — отозвалась Каталина. — Вид красивый, спорить глупо. Только дело вовсе не в нём.

А в чём тогда? Ладно, зайдём с другой стороны, тем более что живот уже проголосовал за стол всеми внутренностями.

Я подошёл и оглядел сервировку.

Каша с мясом в горшочке и миска солёных огурцов. Всё. Скромнее ужинают разве что монахи в пост.

— Я в город за припасами давно не выбиралась, — Каталина вдруг отвела взгляд и поправила косынку. Кажется, впервые за день ей стало неловко. — Живу тут просто. Ем что есть.

Одиннадцать лет наедине с котлом кого угодно посадят на кашу. Так, хватит. Это мы сейчас исправим.

— Кашу оставь на завтрак, — сказал я. — Сейчас я тебя угощу. Из своих запасов.

— Кухня внизу, — она подняла бровь. — Пока спустишься, пока растопишь плиту, пока приготовишь. Час, если ты быстрый.

— Всё нужное у меня с собой, и почти всё уже готово. Мне нужно пять минут и край твоего стола.

Каталина смерила меня долгим взглядом и опустилась в кресло.

— Удивляй. У тебя это, признаю, выходит.

Я запустил руку в перстень.

На стол легли круглый хлеб в твёрдой корке, пара помидоров, пучок салатных листьев и увесистая колбаска, перетянутая бечёвкой. Мясо мега-крокодила, копчёное и выдержанное, моя походная гордость. Следом я поставил две походные чашки. Пару солёных огурцов позаимствовал из миски хозяйки, пообещав себе вернуть их ей же, но в лучшем виде.

Дальше руки всё сделали сами. Тысячи вечеров у разделочного стола дают о себе знать.

Нож прошёлся по хлебу, и ломти легли стопкой, роняя крошки. Бечёвка треснула, и от первого же лепестка колбасы по площадке поплыл запах дыма и копчёного мяса, густой и тяжёлый, от такого просыпаются соседи. Помидоры пошли кружками, брызгая соком на доску, огурцы легли вдоль, пластинами. На кончике пальца вспыхнул фиолетовый язычок Пламени Бездны, укрощённый до свечного огонька, и я повёл им вдоль ломтей. Хлеб зашипел, по краям выступила золотая корочка, и к дыму колбасы добавился запах гренок, тот самый, на который в любом доме сползается на кухню вся семья.

Собрать сэндвичи было делом недолгим: тёплый хлеб, лист салата, лепестки колбасы внахлёст, кружок помидора, пластина огурца, снова хлеб. Придавить ладонью, чтобы держалось.

В кастрюльку я налил воды и высыпал горсть ягод, местную родню облепихи. Фиолетовый огонёк обнял дно, вода тронулась паром, ягоды всплыли и заблестели. Я положил ладонь на бортик и запустил «Концентрацию»: энергия сжалась, рассыпалась мелкой пылью и ушла в отвар вместе с ягодной кислинкой. Семь тактов дыхания на закрепление, и под поверхностью заиграло тёплое золото.

Я разлил отвар по чашкам, убрал лишнее обратно в кольцо и отступил на шаг.

— Прошу к столу.

Мы устроились в креслах. Каталина взяла сэндвич двумя руками и, поднеся его к глазам, осмотрела со всех сторон. Понюхала. Заглянула под верхний ломоть хлеба. Полный протокол проверки незнакомого реагента.

— Отравить мастера алхимии в её собственном доме, — заключила она. — Затея настолько глупая, что на неё способен разве что гений.

И укусила.

ХРУСТ.

Корочка треснула под зубами, как первый лёд. Следом раскрылось остальное: лепестки копчёного мяса отдали дымный жир, помидор брызнул сладким соком, огурец ответил солью и вторым хрустом, а тёплый хлеб собрал всё это в один долгий вкус. По запястью Каталины сбежала капля томатного сока, и она слизнула её на чистом рефлексе, забыв про манеры.

Каталина замерла с набитым ртом.

Прожевала, медленно, с закрытыми глазами. Строгое лицо, которое она держала весь день, смягчилось, на скулах проступил румянец. Второй укус вышел уже по-человечески жадным, крупным, с хрустом на всю площадку, и на пару минут хозяйка башни выпала из разговора целиком. Красивая смуглая женщина сидела под звёздами, ела сэндвич и жмурилась от удовольствия.

— Это восхитительно, — сказала она наконец, ещё раз оглядев надкушенный край. Видимо, искала там формулу. — Я за свою жизнь перепробовала всякое, от гильдейских банкетов до походной сухомятки. Но такое ем впервые.

Она потянулась к чашке и отпила.

Сейчас кислинка, следом мёд, а потом тёплая волна раскатится по каналам от горла до кончиков пальцев. Проверено на себе. Брови Каталины поползли вверх, и чашку она опустила куда медленнее, чем поднимала.

— Глубина какая, — она покрутила чашку, глядя сквозь пар. — Ты снова умудрился меня удивить. Насыщение такого класса дают ученикам в старших сектах. В Гильдии подобные техники большая редкость, их запирают в архивах для верхних рангов.

— Так я и есть ученик, — я пожал плечами. — Личный ученик грандмастера алхимии Игниса. Просто именем учителя я предпочитаю не размахивать. Чужое имя — не мастерство. А вкусно кормить людей вообще моё призвание.

Я взял свой сэндвич и наконец поужинал сам.

А что, недурно. Копчение легло ровно, жирок распределился как надо. Разве что остроты бы сюда. Горчицы. Обычной ядрёной горчицы, от которой прошибает до затылка. Здешний мир прекрасно освоил перец, а вот горчицу проспал. Ставим зарубку: найти подходящее зерно и исправить это упущение. Озолочусь на одних сосисках.

Мы доели, и я разлил остатки отвара по чашкам.

Сытость расползлась по телу тёплой волной, кресло держало спину, плед перекочевал на колени хозяйки. Внизу тлели огни города, над головой висели звёзды, и молчать под ними было легко и просто.

— Так почему всё-таки башня? — спросил я, когда чашки опустели наполовину. — Ты сказала, дело в другом. Если вид ни при чём, тогда что тебя здесь держит?

Каталина долго молчала. Потом коротко кивнула, и кивок этот предназначался ей самой. Кажется, одного дня, исправленного куба и сэндвича хватило, чтобы я перебрался из посторонних в какую-то другую, пока безымянную категорию.

— Мой прапрапра-очень далёкий дед построил эту башню, — сказала она. — Основатель рода. В хрониках его звали Небесным Звездочётом.

Дальше она говорила долго, глядя поверх зубцов в темноту, и я слушал, стараясь пореже звякать чашкой.

Основатель наблюдал звёзды и создавал из их узоров техники. Каждая рождалась из рисунка неба конкретной ночи и потому выходила единственной в своём роде. Он поднялся до пятой ступени, а когда пришло время покидать этот мир, оставил роду башню с телескопом. Ученики разошлись по свету и унесли техники с собой. Род начал слабеть: каждое поколение рождалось с меньшим талантом, чем предыдущее.

Каталину растили наследницей. Каталоги созвездий и карты восхождений от зари до зари. А её тянуло к алхимии: звёзды далеко, а человек, которому плохо, всегда рядом, и ему можно помочь прямо сейчас, было бы зелье. Семья запретила ей даже думать об этом ремесле: для рода Астрелл алхимия была торгашеским делом и позором. Тогда она собрала вещи и сбежала в город, в Гильдию.

В Гильдии дела пошли хорошо. Она училась днями и ночами, мечтала создавать эликсиры, которые спасают безнадёжных больных, получала ранг за рангом, и мастера обещали ей место преподавателя. Там же она встретила мужа, целителя из соседнего цеха. Они спорили обо всём подряд, от дозировок до устройства мироздания, и несколько лет её жизнь была ровно такой, какой она хотела.

На этом месте голос Каталины впервые дрогнул. Дальше будет плохо. Такие истории почти всегда заканчиваются одинаково.

Потом заболел муж — той самой болезнью, лекарство от которой сейчас томилось во дворе. Целители развели руками, архивы Гильдии оказались бесполезны. Каталина поклялась, что сделает лекарство сама. Муж отговаривал, просил провести отпущенный ему год рядом, а она жила в лаборатории, потому что ей всё казалось: ещё один синтез, ещё одна попытка, и она успеет. Она варила. Ему становилось хуже. В конце она всё же сидела у его постели, с последней версией состава в руках, и он умер, держа её ладонь. Состав она вылила.

Дальше было просто. Так она и сказала, «дальше было просто», ровным сухим голосом. Она перестала брать заказы, продала дом, скупала редчайшие ингредиенты и выпрашивала доступ в закрытые архивы. Коллеги считали её сумасшедшей. Потом один из её синтезов разнёс цех Гильдии. Стены выдержали, люди уцелели, но этого хватило: её лишили ранга и изгнали. Единственным местом, где она могла работать дальше, осталась родовая башня, из которой она когда-то сбежала. Родители к тому времени умерли от старости, и дом стоял пустым. С тех пор пошёл одиннадцатый год.

Каталина подняла глаза к небу, и последние слова достались уже звёздам.

— Мужа уже вернуть нельзя. Но лекарство будет создано. Чтобы следующая, которая сядет у чужой постели с пробиркой в руках, успела.

Она замолчала и осталась сидеть так, запрокинув голову к звёздам.

Вот теперь всё на своих местах.

Одержимость, минное поле, мыши на полках, каша с огурцами на ужин. Одиннадцать лет человек платит по счёту, который выставил себе сам. Клятва умирающему мужу весит побольше любой клятвы Небу: Небо хотя бы отпускает, когда долг закрыт, а такая держит до последнего вздоха.

Оставив её наедине с этой тишиной, я откинулся в кресле и стал смотреть на небо.

Звёзды висели густо, слоями, от крупных и ярких до серебряной пыли. Взгляд сам собой сполз с них на трубу телескопа, задранную в ту же высь, и обратно на звёзды. Потом снова на трубу.

И тут мне захотелось в него посмотреть. Так в детстве тянет к запертой двери, за которой взрослые прячут интересное. Подойди и загляни. Хоть одним глазом.

— Можно? — я кивнул на телескоп. — Любопытно взглянуть на звёзды через такую махину. Как им пользоваться?

Каталина повернула голову, оторвавшись от неба.

— Приложи ладонь к кольцу у окуляра и влей энергию. Труба сама наведётся и раскроет фокус, так её строил основатель. — Она помолчала. — Только предупреждаю сразу. Последнюю сотню лет телескоп молчит. Силы рода иссякли, дед вливал в него всё, что имел, а труба оставалась холодной. Чужаков же она отвергала всегда, с самого первого дня. Так что попробуй свою удачу, если хочешь.

Проверим, насколько хороша моя удача.

Я подошёл к телескопу и, встав на приступку у окуляра, приложил ладонь к бронзовому кольцу. Металл обжёг ладонь холодом. Я потянул из Звёздного Моря ровную нить силы и повёл её в трубу.

Труба забирала энергию молча.

В окуляре стояла темнота. Глухая, сплошная.

Ну вот и ответ. Отвергла труба гостя, сто лет молчала и ещё сто промолчит. Жаль, я уже настроился…

По краю темноты вспыхнула звезда.

За ней вторая, третья, десятая, и вот уже весь периметр окуляра горел кольцом огней. Кольцо дрогнуло и поплыло по кругу, медленно набирая ход. А в центре из звёздной пыли начали собираться рисунки: фигуры зверей, весы, колесницы, серпы и короны. Символы сменялись слишком быстро… стоп, а перевёрнутый смерч мне знаком.

Узоры мелькали всё быстрее, чистая перемотка.

Точно. Подводный грот. Седьмая фреска, чёрная плита с девяноста девятью точками, водоворот из звёзд над бесконечной степью. Даэгон и его шестеро товарищей, чьё наследие перестроило моё море души.

Выходит, основатель рода Астрелл черпал из того же колодца, что и Основатели поселения? Небесный Звездочёт, который снимал техники прямо с неба, и Даэгон, вырезавший звёздные моря в базальте. Между ними либо знакомство, либо общий учитель, либо звёзды в этом мире вообще раздают техники всем, кто умеет смотреть. И как в эту компанию вписалась женщина, которая варит лекарство в перегонном кубе?

Круговерть в окуляре встала.

Разом. Перемотка оборвалась, и звёздная пыль стянулась к центру, складываясь в один образ.

Два огромных человеческих глаза, сотканных из звёзд. Закрытых. Веки из серебряных нитей, ресницы из искр, и от края до края каждого глаза уместилась бы вся площадка этой башни.

Спят, значит. Ну да, логично. Сто лет труба молчала, тут кто угодно выспится. Только вот жёлтый глаз с крестами зрачков в моём Звёздном Море уже есть, теперь ещё пара новых, звёздных. Коллекция чужих глаз растёт с каждым месяцем, скоро можно открывать кунсткамеру.

А потом глаза открылись.

Мгновенно, без предупреждения. Зрачки из звёздной черноты нашли меня. Сквозь линзы и бронзу, сквозь бездну, от одной мысли о которой стыла спина. Взгляд подцепил меня, как крючок рыбу, и потянул.

Площадка под ногами растворилась. Холод бронзы под ладонью исчез, звуки ночи стихли, и моё сознание сорвало с места и понесло туда, в звёздную космическую даль, навстречу распахнутым глазам.

Полёт оборвался без удара: меня просто поставили, как фигурку на игровую доску.

Так, без паники. Сердце молчало, дыхание пропало, веса не было. Знакомый комплект из погружений в Звёздное Море: тело так и стоит у телескопа с ладонью на бронзовом кольце, а сюда уехала только моя светлая голова. Проходили. Вопрос лишь в том, прилагается ли к поездке обратный билет.

На воспоминание происходящее походило мало. Воспоминания крутятся сами, как заезженная пластинка, а здесь всё висело и ждало. Ждало, подозреваю, меня.

Я огляделся.

Подо мной лежала круглая каменная площадка, и висела она прямо в открытом космосе. Чёрная бездна во все стороны, звёзды лежали слоями, и от этой глубины подташнивало. Вокруг площадки вращались кольца, штук пять, одно в другом, и по каждому ползли звёздные карты созвездий. Линии и точки сплетений выглядели как карты энергетических узлов из отцовских свитков, только вычерченные по небу.

Край площадки, сразу за краем бездна. Гостей сюда, судя по всему, доставляли исправно, а обратную дорогу каждый искал сам. Прекрасная планировка, архитектору моё почтение.

А потом в центре чёрного неба разгорелись они. Те самые глаза из окуляра, каждый размером с хорошее озеро.

— Ну и что на этот раз? — поинтересовался я у космоса.

И космос мне ответил.

Взгляд упал на меня, и следом ударил луч, белый и плотный. Он прошёлся по мне сверху вниз, как просвечивают рыбу, выискивая кости. Кольца обсерватории начали останавливаться, одно за другим.

БОМ-М. БОМ-М.

А среди звёзд проступило лицо. Огромное лицо старика: брови из туманностей, борода из серебряной пыли. Холодный интерес продержался в его чертах секунды три. Потом лицо перекосило яростью.

— КРОВЬ ВИНТЕРСКАЙ! — от голоса зазвенели кольца и задрожала площадка. — Род клятвопреступников, предавших Небо и павших! Ваши имена будут стёрты из-под звёзд, а кровь выкипит до последней капли. Само небо забудет, что вы были!

Что ещё за хрень? Вот так подарочек от фамилии. Мало мне клана с его отрядами зачистки, теперь ещё и лицо в небе с личным счётом к моей крови. Но ответить ему я ничего не успел.

Звёзды раскалились добела, свечение сжалось и хлынуло на меня со всех сторон разом. Давление обрушилось такое, что мысли захрустели, как ледок под сапогом. Проекцию начало продавливать и стирать: по краям сознания поползли трещины, и в них утекало что-то моё, важное, без чего я перестану быть собой.

— Вот чёрт!..