Внутри башня звездочёта меня огорошила.

Я готовился к берлоге безумца, к паутине и склянкам с заспиртованными гадами, а вошёл в разорившийся дворец. Чёрный и белый мрамор лежал под ногами шахматной доской, а по стенам вились резные вензеля в духе обветшалого барокко. Вот только сквозь эту старую роскошь всюду проступали пыль по углам, мутные от копоти зеркала и та особая тишина, какая бывает в доме, где живут в одиночку.

Ни слуг, ни помощников, ни единой живой души кроме нас двоих. Богатый склеп с хозяйкой внутри.

У дальней стены стоял стеллаж с клетками и рядами склянок. В ближней клетке лежал зверёк, каких я прежде не встречал: круглый пушистый комок с огромными тёмными глазами, больше всего похожий на раскормленного до безобразия хомячка.

По его тусклой шёрстке едва тлели остатки узора, россыпь звёздных точек, стёртая почти до основания. Мех вылез клочьями, и на меня этот комок отреагировал вяло, только повёл в мою сторону носом.

Речные монстры, орлиный птенец, вся живность от деревни до Диких Земель — ничего похожего я не видел. Кто же ты такой, приятель?

И дело было не только в любопытстве. Угасающие созвездия на боках говорили сами за себя: зверёк был болен или вымотан до придела. Неужто хозяйка сама довела бедолагу до такого своими опытами, а теперь держит на полке как расходник?

— Что это за зверь? — спросил я, кивнув на клетку. — И чем он у тебя болеет?

— Звёздная Соня, — обронила она.

Вот только про её хворь она ни слова не сказала. Вместо ответа она подошла к стеллажу, сдёрнула откуда-то плотный кусок ткани и набросила его на клетку, отрезав зверька от моих глаз.

— Соня относится к моей работе, — добавила она, поправляя ткань. — А в свои дела я посторонних пускать не привыкла.

А ловко она ушла от ответа. Ладно, запомним. Давить пока не буду. Но если она вдруг окажется живодёром, то я ей не завидую. Не люблю тех, кто издевается над животными.

Мастер указала мне на стол и сняла с полки чайник. Настой полился в единственную целую чашку, которую она пододвинула мне, а себе плеснула в лабораторную мензурку с делениями на боку.

Я пригубил. Травяной сбор оказался хорош, вязкий, с горчинкой, а следом по каналам прокатилась приятная тёплая волна, из тех, что убирают усталость. Всё же она алхимик, и знала толк в растворах, что ни говори.

— Раз уж я вломился без приглашения, начну с себя, — сказал я, поставив чашку. — Ив Винтерскай. Держу в городе ресторан, торговый дом и пару дел помельче.

Она секунду оценивала меня, потом кивнула.

— Мастер Каталина Астрелл, — представилась она. — Ну так и что у тебя за дело ко мне, Ив Винтерскай?

— Мне нужен алхимик в команду, — я не стал ходить вокруг да около. — На постоянную работу, у меня. Варить духовные концентраты для моего бизнеса, много и регулярно.

Каталина сузила глаза.

— А кто шепнул тебе, где меня искать? Мой адрес знают человек пять, и все они мне не друзья.

— Слухи в трактирах, — не моргнув, отозвался я. — В городе про тебя болтают охотнее, чем про погоду. Особенно если заплатить рассказчику пару монет.

Она усмехнулась одним углом рта, явно не поверив, но пытать не стала.

Каталина качнула мензуркой.

— Ты вообще слушал, что обо мне болтают? Меня вышвырнули из Гильдии и лишили ранга. Любая склянка, что выйдет из-под моей руки, вне закона. А ты заявляешь, будто тебе на запреты Гильдии плевать. Значит, одно из двух: либо ты не представляешь, что такое Гильдия, либо чего-то мне не договариваешь.

— Ни то, ни другое, — я откинулся на спинку стула. — Про Гильдию я знаю достаточно. Они уже приходили закрывать мои заведения, с городской стражей и предписанием. Ушли ни с чем. Так что запреты Гильдии для меня и правда пустой звук. А платить я буду щедро, куда больше, чем тебе когда-либо капало в этой самой Гильдии.

— Деньги, — она поморщилась. — Деньги меня трогают слабо, безопасность ещё меньше. Ты не сказал ничего, что заставило бы меня оторваться от работы.

Крепкий орешек. Ладно, пора выкладывать козырь, ради которого я сюда и тащился всю ночь.

— Я не уточнил одну деталь, — сказал я. — Под концентратами я имею в виду не пилюли. Еду. Обычную с виду еду, только по силе духовного насыщения она не уступает вашим алхимическим пилюлям. А кое в чём их и обходит.

Каталина застыла с мензуркой у губ.

— Еда, что тягается с пилюлями, — повторила она, растягивая слова. — Знаешь, я много бреда слышала за свою жизнь, но такого, пожалуй, ещё нет.

— Для среднего повара это и правда бред, — согласился я. — Но не тогда, когда берёшь алхимическую технику грандмастерского уровня и перекладываешь её на блюда. А насчёт грандмастерского уровня можешь не верить мне на слово. При желании тебе это подтвердит сама Гильдия Алхимиков, они с моей стряпнёй уже познакомились вплотную.

И вот тут её маска треснула.

Тёмные глаза загорелись, и Каталина подалась ко мне через стол, забыв про мензурку.

— Грандмастерская техника, использованная для готовки, — выдохнула она. — Стабилизация энергии в органической среде без кристаллической решётки… это же звучит совершенно фантастически. И до одури интересно. Как ты удерживаешь структуру, она ведь должна распадаться при…

Она осеклась на полуслове.

Каталина будто поймала себя за руку и силой вернула на место прежний холод. Плечи расправились, огонь в глазах притух, и передо мной снова сидела отстранённая хозяйка склепа.

— Как бы заманчиво ни звучало твоё предложение, — произнесла она, — я не могу его принять. Увы.

Приехали. Только что человек едва не перелез ко мне через стол от любопытства, и вдруг такой поворот.

— И почему? — спросил я в лоб.

Она не ответила. Вместо этого поднялась, отставила мензурку и кивнула в сторону задней двери.

— Идём. Покажу тебе кое-что, и тогда сам всё поймёшь.

Отставив недопитую чашку, я поднялся следом. Что ж, посмотрим, какой скелет ты прячешь.

— Так что мы всё-таки идём смотреть? — спросил я в спину Каталине.

— Сам увидишь, — обронила она, не оборачиваясь.

Ну конечно. Показывать будем, объяснять не будем. Формат, впрочем, мне близкий, потому что наговорить можно чего угодно.

Коридор вывел нас в овальный зал, где под потолком закручивалась винтовая лестница и уходила куда-то в верхнюю башенку.

Наверх, значит. Человеку с обсерваторией над головой сам бог велел водить гостей на крышу.

Вот только Каталина свернула к боковой двери и толкнула её плечом.

За дверью открылся квадратный внутренний дворик, и на сад это было похоже меньше всего.

Земля тут просела ямами и оплавленными проплешинами, а по стенам от низа до второго этажа легли подпалины, поверх них новые, и так слой за слоем, будто кто-то годами вёл здесь счёт своим неудачам. Единственное, что росло в этом саду, это копоть.

По центру стояла мраморная столешница, единственная целая вещь во дворе, и по её краю тускло светились линии защитных формаций.

А на столешнице возвышался он. Куб из тёмного духовного металла мне по пояс высотой, весь в рунах, с кристаллическими узлами по углам и с системой медных трубок, которые выходили из крышки и уползали к отдельной колбе на подставке.

Дед у меня на даче гнал в такой же бандуре, только без рун и с ведром воды вместо кристаллов. Бак, крышка на прижимах, змеевик, приёмная банка. Перегонный куб, он и в мире культивации перегонный куб.

Своеобразнее «сада» я, пожалуй, ещё не встречал.

— Смотри, — сказала Каталина и положила ладонь на крышку.

Руны по граням налились светом, под кубом развернулся бледный лепесток алхимического пламени, и металл начал прогреваться.

Работала она быстро, вводя в боковые колбы одну настойку за другой, следом отправились сушёные травы, а под конец в горловину ушла горсть корешков, порезанных крупно.

Крышку Каталина посадила на место, повела пальцами по шву, запечатывая его, и вложила искру энергии в управляющий кристалл, отчего рунический контур замкнулся в кольцо.

Пламя вытянулось, руны погнали энергию через ингредиенты по кругу, и первый пар пошёл по трубкам к кристаллическому конденсатору, который сразу затянуло белёсой пеленой. Давление внутри корпуса полезло вверх.

Куб загудел, и гул этот с каждой секундой набирал тон.

А вот ритм был неправильный. Хороший аппарат часами гудит на одной ноте и отдаёт продукт тонкой струйкой, а этот разгонялся всё быстрее.

Я отсчитывал паузы между вспышками рун, и они становились всё короче.

Пожалуй, отсюда стоит отойти. Я отошёл к стене.

ГРО-О-ОХ!

Куб разорвало изнутри, металл вывернуло лепестками, и раскалённые осколки ударили во все стороны.

Защитная формация над столом вспыхнула, поймала весь фейерверк в воздухе, подержала секунды три, а потом сбросила железо на землю, к остальному хламу.

Вот теперь всё сходится.

Воронки под ногами, минное поле от подножия холма до самой калитки и городские байки про безумца, который взрывает всё, что подходит ближе положенного. Одна история вместо трёх разных.

— И что ты пытаешься сделать? — спросил я.

Сняв с крючка тряпку, Каталина вытерла руки, хотя вытирать там было нечего.

— Лекарство, — сказала она. — От одной болезни, которая убивает наверняка. Одиннадцатый год бьюсь.

— И каждый раз вот так?

— Каждый. Иногда куб доживает до середины синтеза, иногда нет. — Она кивнула на воронки. — Пилюли, на которых ты чуть не оставил ноги, это то же лекарство, вынутое до срока. Когда становится ясно, что сейчас рванёт, я успеваю вытащить состав и спасти установку. Готовым он от этого не становится, зато отлично отваживает тех, кому объяснили словами, а они не поняли.

Надо же, как легко я купился на общую версию.

Весь город рассказывает про сумасшедшую взрывницу, которая от злобы на людей заминировала подходы к своей норе. А человек одиннадцать лет варит лекарство и раскладывает брак по периметру, лишь бы к нему не лезли.

И зверёк в клетке из этой же истории. Она его лечит, а тряпку набросила сверху потому, что показывать чужому свою неудачу желающих мало.

Проверяется это, кстати, проще некуда. Появится рабочее лекарство, и думаю Звёздная Соня тут же встанет на четыре лапы.

Каталина повернула кольцо на пальце, и на столешницу лёг новый куб, брат-близнец покойного, с нетронутыми рунами и блестящими трубками.

— Теперь понимаешь, почему я не пойду с тобой? — Она придвинула аппарат к центру формации. — Твоя еда, что тягается с пилюлями, может, и переворот в ремесле. Только это твоё дело, а у меня своё. Я не хочу, чтобы люди и дальше умирали, и пока лекарство не готово, я отсюда никуда не сдвинусь.

— Понимаю, — сказал я, и это была правда.

Человека с такой целью не перекупишь. Такого берут вместе с его целью, целиком, вместе с двором, кубом и минным полем в придачу.

— Только прежде чем я уйду, дай мне посмотреть твой аппарат.

Каталина повела бровью, однако промолчала и отступила от стола.

Присев у обломков, я начал разбирать завал.

В духовной механике я не смыслю совсем ничего. Все эти рунические каналы для меня орнамент, а кристаллические узлы просто красивые камешки. Зато железо есть железо, и трубка остаётся трубкой хоть в Империи, хоть на подмосковной даче.

Я проследил, как шёл пар от корпуса к конденсатору, нашёл, где оборвало шов, прикинул толщину стенок и посчитал выходы из крышки.

Выход был один.

Потом я перешёл к целому кубу и прогнал тот же маршрут пальцем, надеясь, что хоть тут найдётся запасная дорога.

Не нашлось.

Корпус был глухой. Пар и духовная энергия, которую руны гоняют по кругу, заперты внутри, и деться им некуда, кроме как в единственную трубку. А трубка приводит в единственный конденсатор с горлышком в палец толщиной, который отводит избыток медленнее, чем пламя его нагоняет.

Дальше шла простая арифметика. Приход больше, чем расхода, разница копится, и в какой-то момент металл сообщает, что с него хватит.

— Твою установку надо переделывать, — сказал я, поднимаясь.

Каталина хмыкнула.

— Мальчик, это алхимический куб Гильдии. Золотой стандарт, по которому работает весь континент. В нём собраны лучшие чары и лучшие материалы, которые ремесло накопило за тысячу лет, а схему выверяли мастера, рядом с которыми я подмастерье.

— Охотно верю. С их чарами я и не спорю, у меня спор с чертежом.

Я постучал ногтем по крышке, там, где из неё выходила одинокая трубка.

— Тысячу лет они улучшали руны, металл и кристаллы, и аппарат от этого стал мощнее. А отвод как был один, так один и остался. Ты каждый раз запечатываешь силу в железном ящике и смотришь, кто первый сдастся, ящик или сила. И если посмотреть на результаты и окружающие стены, то ответ, кто побеждает, становится очевидным.

Она долго молчала и разглядывала куб, постукивая пальцем по краю стола.

— У меня осталось две установки, эта и последняя в кольце, — наконец сказала Каталина, и голос её стал суше. — Каждая стоит целое состояние, а новую я не куплю, потому что Гильдия мне их не продаст ни за какие деньги. Ты предлагаешь отдать половину запаса в руки юнца, который полезет ключом в артефакт, где ничего не смыслит. Испортишь, будешь возмещать полную цену. Всю.

Хороший ход.

Я запустил руку в перстень и высыпал на край столешницы горсть духовных кристаллов, а следом ещё одну, и камни раскатились по мрамору.

— Считай это залогом. Если вдруг сломаю, то скажешь цену, и я добавлю сколько назовёшь.

Каталина подняла один кристалл, покатала его в пальцах и положила обратно.

— Ты либо очень богат, либо очень глуп.

— Одно другому не мешает, — согласился с ней.

Она помолчала, взвешивая что-то своё, а потом махнула рукой в сторону сарайчика у стены.

— Инструмент там. Испортишь мне куб, сдеру двойную цену и лично выпровожу через поле, не показывая тропу.

Сарай её оказался богат до неприличия. Кузнечные ключи, резак, припой, мотки медной трубки и целый ящик кристаллических узлов, снятых с прошлых покойников.

Скинув куртку и закатав рукава, я помянул деда и ту самую мать, которую он поминал над каждым прикипевшим соединением своего бравого дистиллятора.

План был нехитрый, зато проверенный поколениями самогонщиков: дать силе выход раньше, чем она возьмёт его сама.

На крышку пошёл клапан из короткого патрубка с пружиной, настроенный так, чтобы стравить излишек до того, как корпус начнёт решать вопрос самостоятельно. Следом я вывел параллельный контур, разведя от крышки ещё две трубки в стороны, и посадил на новую линию дополнительный конденсатор, собранный на узлах от разбитой установки. Трубки я обмотал рубашкой и заложил в неё ледяные кристаллы, чтобы пар отдавал жар по дороге, а не в приёмнике. Между кубом и конденсаторами встал буфер, обычная расширительная банка, где давление успевает спасть.

Гильдейский металл резаку не поддался вовсе, только зубья посадил, так что резьбу я не нарезал, а брал готовую: выкручивал из ящика штуцеры и фланцы с прошлых покойников и подгонял под них медь, благо та была мягкой и покладистой. Пружину я перебирал трижды, а на второй трубке меня укусило разрядом так, что рука онемела до локтя.

Каталина сидела на каменной скамье, подперев подбородок, и не сказала ни слова, только один раз подала упавший ключ.

Возился я долго. Дважды перебирал уже собранное, один раз распаивал целый узел заново, и когда наконец разогнулся и, вытирая лоб рукавом, обошёл конструкцию кругом, солнце успело перевалить за башню.

Красотой мой аппарат больше не блистал. Из благородного гильдейского куба он превратился в осьминога, обвешанного трубками и банками, зато теперь у силы внутри было куда деваться.

— Готово, — сказал я. — Рвануть не должен. Можешь работать.

Каталина обошла стол с другой стороны, потрогала пружину, проследила пальцем обе новые трубки и заглянула в буфер.

— Уродство, — вынесла она вердикт и хмыкнула. — Ладно, давай проверим.

Она достала из кольца новую партию ингредиентов, и вот тут дело наконец дошло до рецепта.

Работала она размашисто: разом отправила в горловину и нежные листья, и жёсткие корни, залила всё настойкой, добавила сверху порошок и сразу дала полный огонь.

Я промолчал, хотя рука сама дёрнулась её остановить.

Для алхимика всё это реагенты, которые надо свести в одном сосуде, и в этом была своия логика. Только у меня перед глазами лежали продукты, а у каждого продукта своё время и своя температура. Корень отдаёт энергию долго и на сильном жаре, лист сгорает за минуту, и если бросить их вместе под полный огонь, то к моменту, когда раскроется корень, от листа останется горькая труха.

Вдобавок в закладке не нашлось ничего, что связало бы разные силы в одно целое.

Впрочем, чинил я железо, а не рецепт, поэтому свои соображения оставил при себе.

Каталина влила энергию в управляющий кристалл, и рунический контур замкнулся.

Пламя вытянулось, металл потемнел, потом пошёл красным, и руны вспыхнули на полную от нагрузки.

Гул пошёл вверх тем же порядком, что и в прошлый раз, а на знакомой ноте клапан наконец сработал.

ПШ-Ш-Ш-Ш!

Белая струя ударила вверх, давление ушло в параллельный контур, буфер принял на себя первый скачок, ледяная рубашка отработала своё, и в новом конденсаторе застучали первые капли.

Куб стоял и гудел на одной ноте, продолжая работать.

Каталина застыла над столом, и рука её так и осталась висеть над кристаллом.

— Он должен был взорваться на четвёртой минуте, — сказала она куда-то в пространство.

Потом, развернувшись ко мне, она заговорила вдвое быстрее.

— Куда у тебя уходит избыток? Он же несёт часть силы состава, ты это понимаешь? Ты сбрасываешь давление, а вместе с ним половину эффекта, или нет? И почему тогда контур не рвёт при обратном ходе, там же должна пойти отдача, если только твой буфер не работает как…

— Наружу не уходит ничего, — сказал я. — Излишек идёт не в воздух, а по второй линии. Остывает в ледяной рубашке и капает в тот же приёмник. Ты ничего не теряешь, ты просто пускаешь лишнюю силу длинной дорогой, чтобы она успела остыть, а не рвала стенки.

Каталина открыла рот, закрыла, проследила глазами буфер, потом второй конденсатор, и оборвала себя сама, коротко хлопнув ладонью по краю стола.

— Потом. Синтез идёт.

Шёл он около получаса, и всё это время Каталина не отходила от стола, только один раз поправила пламя.

Когда последняя капля упала в приёмник, она сняла колбу, набрала состав в тонкую пробирку и почти бегом ушла к стене, где под навесом стояли клетки.

Оттуда, с нижней полки она достала какую-то мышь. Тощая, с проплешинами на боках, зверушка лежала у неё на ладони и почти не шевелилась.

Не Соня. Значит, на комке со звёздами она пробовать своё варево не рискует: тот у неё один, а этих мышей на полке целый ряд.

Одна капля с кончика пробирки упала мыши на язык.

Секунд десять ничего не происходило, а потом зверёк дёрнул лапами, перевернулся на живот и сел. Проплешины подёрнулись пушком, мышь повела носом и попыталась встать на задние.

— Работает, — выдохнула Каталина. — Оно идёт, ты видишь? Одиннадцать лет, и оно наконец работает!

Мышь распирало силой, она заметалась по ладони, и тут её повело вбок.

Зверька затрясло мелкой дрожью. Пушок, который только что поднялся, потускнел и слипся, лапы разъехались, и мышь завалилась набок, вытянувшись в оцепенении.

Каталина накрыла её второй ладонью и постояла так, не двигаясь.

— Живая, — сказала она наконец. — К утру придёт в себя. Как всегда, когда я пою их незрелым составом.

Она отнесла мышь в клетку, укрыла тряпицей и вернулась к столу.

— Работу твою я оплачу. Назови сумму, спорить не стану.

Деньги? Не за ними я сюда ехал. Мне нужна она, безумный алхимик и я кажется знаю, как именно приготовить её отвар, а вместе с ним получить и её.

— Оплату оставь себе, — я кивнул на аппарат, который спокойно остывал и никого пока убивать не собирался. — Железо я тебе починил, а теперь про твою главную беду. Она у тебя в составе.

— В составе, — повторила она.

— Ты видела то же, что и я. Мышь сначала вылечило, а потом случился откат. Значит, сила до неё дошла, но не смогла закрепиться. Диссонанс энергии внутри твоего раствора не позволил ему работать.

Каталина слушала меня, сцепив пальцы, и от прежней светской вежливости у неё не осталось следа.

— Дай мне свои ингредиенты. Полный комплект, тот же, с которым ты работала, и я, скорее всего, сделаю тебе то, что ты хочешь.

— Скорее всего, — процедила она.

— Лекарство обещать не берусь, а вот состав, который станет единым целым, — сделаю.

Она отошла к столу, оперлась на него ладонями и заговорила, глядя на обугленную стену.

— Юность полна скрытых талантов, я знаю. Но эликсиры не осваивают за пару дней, и дело даже не в мастерстве. Половина того, что лежит у меня в кольце, убивает от неверного касания, причём сразу, на месте. Корень Хладной Зарницы выжигает каналы, если взять его голыми руками сразу после огня. — Она обернулась. — Ты молод и не опытен, а мне не нужен твой труп. Ты вообще осознаёшь, что берёшься за то, от чего люди умирают? И сколько стоит эта горсть, представляешь?

— Сколько стоит, я уже показал на мраморе, там ещё осталось, — я подтянул рукава повыше. — А насчёт умирают, так меня в этом году травили и резали, и старались куда усерднее твоих корешков. Справлюсь. Давай ингредиенты.

Каталина помолчала секунды три, а потом одним движением высыпала на столешницу всё.

Набор был царский.

Скрюченные бурые корни Хладной Зарницы, от которых по мрамору пополз иней. Стручки звёздного кардамона, лопнувшие по шву и полные чёрных зёрен. Пучок серебристого пажитника, связанный ниткой, горка ярко-жёлтого порошка из корня, который тут звали солнечной курмой, комья смолы асафора и мелкий перец-горошек, чёрный до синевы.

Я активировал «Духовного кулинара» и посмотрел на всё это ещё раз.

Каждый корень засветился изнутри собственной сетью.

Вот здесь сила стоит плотно, а вот тут её практически нет вовсе.

У Зарницы вся мощь располагалась тонким слоем под кожурой, а сердцевина была пустой, значит, чистить её надо было тонко, снимая только верхний слой. У кардамона работали зёрна, створки годились разве что на отдушку. Пажитник держал силу в стебле, и резать его следовало поперёк волокна, чтобы не рвать каналы.

Я взял нож и начал.

К Зарнице сперва поднёс раскрытую ладонь и глянул на неё через «Духовного кулинара». Под кожурой ещё ворочался тусклый багровый жар, и лезть туда пальцами означало проверить на себе рассказ про выжженные каналы.

Я дождался, пока свечение осядет и корень возьмётся инеем по всей длине, и только тогда снял стружку тоньше папиросной бумаги и разложил веером, чтобы холод выходил из неё медленно.

Кардамон растёр в ступке до крупной крошки, потому что в пыль его гнать нельзя, вся летучая часть уйдёт впустую. Пажитник нарубил поперёк, курму просеял, а смолу асафора раскрошил ножом и отложил в сторону, потому что такие вещи заходят последними и в мизерной доле.

Навык подсказывал не только силу, он подсказывал родство.

Стружка Зарницы легла к перцу спокойно, обе энергии пошли навстречу друг другу, и курма с кардамоном тоже сошлись без спора. А вот пажитник рядом с курмой начал искрить, и я развёл их по углам доски, поставив между ними асафор. Своей силы у смолы почти не было, зато она не спорила ни с кем и гасила чужую резкость, как делала это на кухне, где её кладут вместо лука и чеснока.

Незаметно прошло несколько часов, и вот на мраморе лежала паста, в которой каждая сила знала своё место.

И вот тут я упёрся.

Всё, что у меня получилось, было готовым рецептом наполовину. Силы стояли рядом и больше не мешали друг другу, но каждая оставалась сама по себе. Требовалась основа, которая свяжет их в одно целое и внесёт внутрь одним потоком.

Соус без жира не соус.

Тут и подсказывать было нечего. Курма отдаёт силу только жиру, в воде она пустая, и любой повар знает это с первой в жизни сковороды.

Я запустил руку в перстень и вытащил кусок концентрированного жира мега-крокодила, того самого мега-стража из-под поселения. Плотный, до отказа набитый энергией, он единственный во всём моём хозяйстве годился на такое дело.

Жир я растопил на краю алхимического пламени, снял, добавил масла и начал вводить пасту частями, растирая до полного соединения.

Смесь схватилась и загустела, разноцветные жилки внутри неё погасли и слились в один спокойный тон.

Полученное я переложил в куб через горловину, посадил крышку и убрал пламя почти в ноль, оставив от лепестка голубую ниточку.

— Ты положил в алхимический куб жир, — сказала Каталина за моей спиной.

— Я положил в него связующее. — Я подкрутил подачу, добиваясь микроогня, при котором поверхность даже не дрожит. — Дальше его надо томить. Медленно, без единого бурления, минимум двенадцать часов, а лучше больше, и трогать его нельзя.

— Двенадцать часов? Синтез идёт полчаса.

— Синтез идёт полчаса, а холодец варят сутки. Всё, что должно связаться намертво, связывается только временем. — Я кивнул на куб. — И да, я обещал тебе алхимию круче твоей. Считай, урок первый. Остальное покажу, когда снимем крышку.

Я отступил от стола, размял поясницу и наконец огляделся.

Двор заливал жёлтый свет. По стенам горели светильники, над столешницей висел отдельный фонарь, а небо над башней было чёрным и всё в звёздах.

В животе у меня заурчало так, что глухой бы услышал.

Приехал я сюда на рассвете, а сейчас глубокая ночь. Целый день ушёл на железо и коренья. Ни обеда, ни заката, ни того, как хозяйка зажигала лампы.

И тут я вспомнил про кучера.

Мужик, надо полагать, так и торчал за гребнем холма, куда я усадил его на рассвете. И честно отрабатывает обещанную доплату за простой единственным доступным ему способом.

Придётся его обрадовать. Простой затянется ещё часов на двенадцать, не меньше.

Вот тебе и заглянул на полчаса поговорить о найме…