Я п’ю ваду, прымаю мінеральныя ванны, масаж, арашэнне дзёсен, інгаляцыі, плаваю ў басейне.
Харчаванне — так сабе. Але нічога, з мяне хапае.
Надвор’е стаіць не паўднёвае — пахмурнае. халаднаватае.
Што яшчэ расказаць табе, Мілёк? Пра тое, ж баўлю час? А вось як. У бібліятэцы пасяджу, блакітны экран уключу. Санаторый каля возера, дык пасля вячэры хаджу на бераг паслухаць канцэрт лягушак. Яны мілейшыя майму сэрцу, чым электронная какафонія, што запаланіла эфір.
Білета, Мілёк, яшчэ не прыдбаў і невядома, калі прыдбаю — каса не ведае, калі будзе хадзіць Мінскі цягнік па новаму раскладу. Так што прыеду інкогніта.
Пісьма таксама больш не чакай, бо па цяперашнім часе яно прыйдзе пазней за мяне.
Мне пісаць не трэба, баюся, што вестачка твая не застане мяне. I тэлеграму не прысылай, яе тыдзень будзеш шукаць і не знойдзеш — тут сам чорт нагу зломіць.
Моцна цябе цалую, родная. Саша.
13.V.93 г.
Добры дзень, мая дарагая жоначка!
Прывітанне табе з чарнаморскіх берагоў ад белай вароны. Во новыя беларускія!.. Тут іх цяпер болей, чым тых паласата-рабых разбойнікаў было на нашай бульбе, з якімі да ўмору змагалася Тамара. 3 вывадкамі. Каб хто з рабочых, калгаснікаў, як у былыя часы?.. Ніводнага не сустрэў.
Надвор’е, Мілёк, стаіць добрае. Вада 24°, паветра — 22—26. А лячэнне такое: мора, ёда-бромныя ванны, масаж, кактэйль сардэчны. Ад мацэсты я, падумаўшы, адмовіўся. I ўрач маё рашэнне ўхваліў. Сочинская мацэста не працуе, возяць у Хосту. На гэта затрачваецца сорак хвілін у адзін канец. А спякота?.. Стома, лепш гэты час каля мора пабыць. Вось так мы паразважалі з урачом і так парашылі.
Кормяць па цяперашнім часе не дрэнна. Мне па дзевятай дыеце даюць многа гародніны. Купіў сабе кавун і ўплятаю.
Пішу табе, Мілёк, каля самага сіняга ў свеце. Падыму галаву, пагляджу на яго і зноў пішу. Як ты там, мая родная? Як эдароўе? Як усе вы? Пра ўсіх думаю, па ўсіх трывожуся. Мой адзіны вам наказ: глядзіце сябе,
Так хацеў бы пачытаць твае каракулі, ды не, пісьмо не дойдзе.
Будзь здаровенька. Моцна цалую, Саша. Прывітанне Тамары і усім астатнім.
26 жніўня 1996 г.
Заўвага: гэта было апошняе пісьмо Аляксандра Пятровіча Эміліі Іванаўне.
ВОСПОМИНАНИЯ
руководителя молодежной патриотической группы, действовавшей в период немецкой оккупации в деревне Старая Рудня Жлобинского района Капустина Александра Петровича
В июле и первой половине августа 1941 года я, как секретарь комсомольскоЙ организации, по поручению председателя Староруднянского сельсовета Маршина Михаила Герасимовича возглавлял молодежную группу (в нее входили мои одногодки, не призывавшиеся в Красную Армию), которая в ночное время патрулировала улицы в деревне.
Когда фашисты оккупировали деревню, в нашем доме по вечерам собиралась молодежь — по довоенной привычке. Мы пели советские песни, вели патриотические беседы. В июне 1942 года по моей инициативе была создана организованная патриотическая группа с определенными конспиративными задачами. В нее кроме меня входили Хилькевич Юрий Васильевич, моя старшая сестра Капустина (теперь по мужу Маркушева) Вера Петровна и Войстрикова Антонина Сергеевна. Позже, в сентябре 1942 г., мы приняли в группу Колосовского Сергея Васильевича. Несмотрая на го, что отец Сергея был бургомистром Пиревичской волости, мы Сергею доверяли, так как хорошо его знали. В начале 1943 года после выхода из окружения в Старую Рудню к родителям прибыл Товстелев Михаил Васильевич. Это был мой искренний, надежный друг с детства. Мы сразу же приняли Товстелева в группу, и я с согласия членов группы назначил его своим заместителем.
У Немцовой Татьяны Николаевны (моей тетки), дом которой находился напротив дома моей матери, проживал бежавший из немецкого плена красноармеец Зацепилин Василий (отчества не знаю). Однажды он сообщил мне, что нашел военную радиостанцию, отремонтировал ее, и теперь иногда можно слушать Москву. На передатчике радиостанция не работала. Сначала она хранилась в сарае Немцовой Татьяны, затем под полом в доме престарелой Товстелевой Матрены — бабушки Товстелева Михаила. О радиостанции Зацепилин рассказал мне с разрешения Маршина Михаила Герасимовича, который в то время с тяжелой травмой (была переломана нога) находился в Старой Рудне.
Зацепилин, Маршин и я, а впоследствии и Товстелев, слушали сводки Совинформбюро из Москвы. Сначала я один, а потом мы с Товстелевым, не раскрывая источника получения сведений (Маршин требовал строжайшей конспирации) передавали содержание сводок молодежи. По моему указанию это делали также остальные члены группы. За каждым из них были закреплены отдельные юноши и девушки, к которым требовалось особое пристальное внимание и наблюдение.
Каждому члену группы было также поручено выявлять и собирать оружие, осторожно ориентировать на это молодежь, которая пользовалась нашим доверием. Учет оружия вел я.
Осенью 1942 года бывший политрук Красной Армии, в то время дежурный на железнодорожном блокпосту перегона Хальч-Салтановка Капустин Владимир Акимович дал мне почитать советскую листовку «Вести с советской родины». Владимир Капустин (не родственник, однофамилец) мне сказал, что листовку ему переслали из партизанского отряда, которым командует Белых и Свердлов. На вопрос, можно ли мне связаться с партизанами, он ответил, что для этого «еще не настало время» и намекнул: неплохо было бы, если бы молодежь знала о вестях с «советской родины». Потом он неоднократно приносил мне такие листовки. Мы рассказывали их содержание молодежи.
О нашей группе Владимиру Капустину не было известно, он приносил мне листовки просто потому, что хорошо знал меня. Я ему не сообщил о группе потому, что мне запретил это Маршин: все в деревне считали Владимира Капустина предателем — политрук Красной Армии и служит оккупантам.
Из повести работника редакции газеты «Гомельская праўда» Н. 3. Дубовца и работника Гомельского радио Д. Родзинского «Я — орел», опубликованной в «Гомельскай праўдзе» в 1967 году, я узнал, что Капустин Владимир Акимович вел подпольную работу под руководством командира 252 партизанского отряда восьмой Рогачевской бригады Порываева. Впоследствии Родзинский мне также показывал записки Капустина, в которых он просил «Орла» присылать ему листовки. (В 1972 году в издательстве «Беларусь» повесть была издана отдельной книжкой).
Агитационная работа, проводимая группой среди населения, способствовала тому, что никто из Старой Рудни не уехал в Германию, молодежь всячески уклонялась от выполнения работ на железной дороге, от вырезки леса вдоль железной дороги, которую оккупанты проводили, чтобы затруднить подход партизанам.
Вспоминается такое событие. Группа решила преподнести «сюрприз» полицейскому Капустину (имени не знаю, по кличке «Кот») — подбросить ему на свадебный стол листовку. Мы с Товстелевым ввернули ее вместо денег в носовой платок и отдали Товстелевой Матрене (она «бабила» «Кота» при его рождении и потому была приглашена на свадьбу). Старуха подарила листовку полицейскому «на каравай». Это, казалось бы незначительное событие, имело большое значение: молниеносно по деревне распространился слух, что среди белого дня в деревне, где размещается немецкий гарнизон, были партизаны. Одних это окрылило, других, немногих, но опасных, привело в ужас.
Наша патриотическая группа выводила из строя телефонно-телеграфную связь вдоль железной дороги Жлобин — Гомель: мы спиливали телеграфные столбы, затем снимали и уносили провода. Сжигали деревянные мосты по дороге Жлобин — Старая Рудня — Пиревичи. Делали это потому, что по этим дорогам часто доставлялись обозы с провиантом и оружием со Жлобина в полицейские отряды в Пиревичи и Скепню. После сожжения мостов обозы вынуждены были пользоваться временными неблагоустроенными переправами, где их подстерегали партизанские засады.
Сустрэча партызан. 24.08.1958 г. Аляксандр Капусцін - крайні злева.
Весной 1943 года мы через наших друзей из деревень Барановка и Завод Жлобинского района Старинского Николая Кирилловича и Андрушкевича Бориса Кирилловича (Андрушкевич до начала войны учился в школе в Старой Рудне, с нами дружил и поэтому, хотя и проживал в деревне Завод, иногда посещал нас и был посвящен в некоторые дела нашей группы) связались с партизанами Речицкого партизанского отряда им. Ворошилова (тогда еще — не бригады, а отряда).
Деревня Старая Рудня находится на железной дороге Гомель — Жлобин. С первого дня оккупации в ней находился немецкий гарнизон, оставленный для охраны железной дороги. Поэтому в партизанский отряд мы должны были уходить так, чтобы не подвергать риску расстрела наших матерей, малолетних братьев и сестер (отец мой находился на фронте). Договорились, что наши друзья нас будут «забирать силой, в порядке мобилизации». Первыми в конце апреля 1943 года мы отправили Товстелева и Колосовского, затем ушли я и Хилькевич. После нас со Старой Рудни ушло в партизанские отряды много молодежи и старших товарищей. Все принесли с собой оружие. Староруднянцы доставили в партизанский отряд им. Ворошилова ручной пулемет, десять стандартных цинковых коробок патронов, ящик гранат РГД с упакованными в коробках запалами к ним, гранаты «лимонки», два пистолета «ТТ», три нагана, несколько десятков винтовок и карабинов, бинокль. Я лично отыскал и хранил ручной пулемет (без затвора, затвор потом доставил Товстелев), ящик гранат РГД с запалами к ним, пистолет «ТТ», карабин и две винтовки, бинокль.
Хочу несколько охарактеризовать членов группы. Товстелев — решителен и активен в действиях. Хилькевич и Колосовский отличались выдержкой, целеустремленностью и смелостью. Капустина и Войстрикова проявили себя прежде всего как внимательные, расторопные разведчицы и хорошие организаторы агитационной работы.
В партизанском отряде я был командиром отделения и комсоргом роты.
Михаил Товстелев работает в Жлобине начальником дорожно-строительной организации.
Юрий Хилькевич погиб на фронте Великой Отечественной войны.
Сергей Колосовский вскоре после соединения с Советской Армией умер.
Вера Маркушева (Капустина) работает на Жлобинской швейной фабрике рабочей.
Антонина Войстрикова в марте 1943 года застрелилась при неосторожном обращении с пистолетом «ТТ».
Василий Зацепилин, находясь в партизанском отряде, был ранен при ликвидации мадьярского офицера, направлен в госпиталь на Большую землю и дальнейшая его судьба мне неизвестна.
29.IX.71 г.
ДАРАГАЯ ФАТАГРАФІЯ
Было гэта напярэдадні дзевяностагоддзя з дня нараджэння Якуба Коласа. Мне пазваніў фотакарэспандэнт Беларускага тэлеграфнага агенцтва Пятро Міхайлавіч Наватараў і спытаў, ці фатаграфаваўся я калі з Якубам Коласам.
— Было такое! — горача вырвалася ў мяне.
— То віншую, — загадкава адказаў Пятро Міхайлавіч і паклаў трубку. А неўзабаве на мой рабочы стол лёг фотаздымак, які мне нагадаў бясконца дарагую сэрцу падзею — сустрэчу з вялікім песняром.
Каля двух дзесяткаў гадоў мінула з таго часу, але і цяпер у памяці той светлы вераснёўскі дзень… 3 раніцы мы, удзельнікі нарады маладых пісьменнікаў, якія прыехалі ў Мінск з усіх куткоў рэспублікі, жылі радасным хваляваннем: перад намі выступіць Якуб Колас.
Усім гуртам мы сустрэлі Коласа на двары Саюза пісьменнікаў БССР. Ён з кожным здароўкаўся за руку, распытваў, адкуль прыехаў, як жывецца, як працуецца. Асаблівую цікавасць праяўляў дзядзька Якуб да калгасных спраў — як развіваецца калектыўная гаспадарка, ліквідуючы вынік фашысцкага нашэсця.
Неўпрыкмет завязалася размова пра творчасць, пра пісьменніцкую працу. Якуб Колас з бацькоўскай увагай і зычлівасцю распытваў, хто над чым працуе, як пішацца.
— От бы такі твор напісаць, як «Дрыгва», — у захапленні адказаў Мікола Гроднеў, які ўвесь час моўчкі лавіў кожнае Коласава слова. Дзядзька Якуб усміхнуўся, паклаў яму руку на плячо.
— А ты лепш напішы, абавязкова пастарайся і напішы. Ведаеце, браткі, я веру, што вы добрыя творы напішаце, — звярнуўся ён да ўсіх нас. — Такія вы маладыя, энергічныя — напішаце…
Потым народны паэт чытаў нам урывак са сваёй паэмы. Павольны голас яго гучаў спакойна і роўна. Ніколі я не адчуваў так усю сілу і прыгажосць коласаўскага паэтычнага радка, як тады. Здавалася, чуліся мне ў іх рытмы самога жыцця — прыгожага, кіпучага, непераможнага,
Праводзіць Якуба Коласа мы таксама выйшлі ўсім гуртам. Свяціла сонца, на двары было прыгожа і ўтульна. Дзядзька Якуб, на твары якога адбівалася стомленасць, раптам весела бліснуў вачыма.
— Дык, можа, сфатаграфуемся на памяць, а, браткі? Дужа хочацца мне з вамі, з маладымі, сфатаграфавацца. Можа, і сам тады памаладзею...
Нам толькі і трэба было гэтых ягоных слоў…
На здымку, які вы бачыце, — Якуб Колас, Пятрусь Броўка, сакратар ЦК КПБ Ц. С. Гарбуноў сярод удзельнікаў рэспубліканскай нарады маладых пісьменнікаў, што адбылася ў верасні 1955 года ў Мінску.
Аляксандр КАПУСЦІН.
Сакавік 1973 г.
АПАВЯДАННІ
Белы танец
Яны сядзелі на канапе ў невялікім пакоі з пальмаю на ўслончыку ў кутку, з вазонамі на тумбачцы, на падаконніку, з астрамі ў хрустальнай вазе на прыгожым цёмна-карычневым журнальным століку. Яны — гэта Вольга Іванаўна і Дзяніс Пятровіч, жонка і муж. Дзяніс Пятровіч, сівагаловы, з серабрыстымі, зграбнымі вусамі-шчотачкай, хоць і меў за семдзесят, але не выглядаў на свой узрост. Прадаўгаваты твар яго падмаложвала нейкая ўнутраная падсветка, што ішла ад сабранасці натуры і добрай упартасці характару. Вольга Іванаўна, круглатварая, у меру паўнаватая, з прастадушнымі кара-шэрымі вачамі, таксама маладжавая. Яна казала: «Наша ўся прырода такая — вунь і сястра, і брат». А тым часам не забывалася мазаць сваю паснежаную галаву ландакалорам, каб валасы мелі колішні каштанавы колер. Адно з правага боку над вокам пакідала сівую пасмачку. Відаць, у памяць пра бацьку: у яго да глыбокай старасці захавалася густая цёмная чупрына, толькі справа, навісаючы над скроняй, — быццам снежны камячок, зваліўшыся з галінкі дрэва, заблытаўся ў валасах.