Глава 5

Кэтрин .

Остаток ночи прошёл без происшествий. Я уснула с книгой в руке, а проснулась от звука засвистевшего внизу чайника. Спустя полчаса в мою комнату проник запах обжаренных яиц и чего-то мясного.

Отсутствие исправной вытяжки у оборотня на кухне оказалось удивительно уместным. Я даже не думала о еде, пока не ощутила этот аромат.

Позвать волка сама я не решилась и правильно сделала, потому что он сам появился на пороге с подносом.

Я с готовностью села на постели, сглатывая слюну и посмотрела на оборотня. Эрик сиял. Он осторожно поставил поверх моих коленей полочку для кровати и водрузил на неё поднос.

— У тебя замечательный и здоровый румянец! Это хорошо, значит лекарство помогает. Сделаем ещё укол после того, как поешь. Как я рад, что он не смог вынести дверь, хотя пытался. Пришлось даже опилки подмести, которые он когтями отодрал. Не дал тебе поспать, наверное. Хотя ковёр весь в земле, значит он был в лесу и…

Я слушала мужчину в пол-уха. На подносе лежало столько всякой всячины, что я даже не сразу решила с чего начать. Тут была и болтунья с мясом, и свежие овощи, и бутерброд с сыром, и кусочек паштета, и ветчина. В маленькой розетке рядом с чашкой чая было ярко-красное варенье.

— Не знал, что тебе больше нравится есть утром, вот и положил всего понемногу. Это варенье я сам делал. Собирал клюкву на болоте…

Впервые за время, проведённое в лесу, я искренне улыбнулась Эрику. Он, с плохо скрываемым восторгом, отвёл взгляд и положил в варенье маленькую изящную ложечку. Я ткнула в неё пальцем, принимаясь за яичницу:

— Серебряная, что ли?

— Да, от отца досталось много столового серебра вместе с этим домом. Сам редко пользуюсь, а гостей у меня почти не бывает.

Ну надо же, его ещё и серебро не берёт.

— Слушай, ты какой-то неправильный оборотень.

Эрик обиженно нахмурил брови.

— Ты прям со многими знакома, да?

— Я шучу. Ты первый. Очень вкусно, кстати. — еда и правда была хорошей. В меру жирной, в меру солёной. Я смахнула хлебом остатки паштета, а затем принялась накладывать варенье в чай.

Тут же началось тихое ворчание по поводу того, что горячий чай убивает все витамины и что он специально не проваривал варенье перед закруткой. Волк напоминал мне скорее бабушку из известной сказки, чем антагониста.

— Ты сказал об отце, где он сейчас? — я отхлебнула чая, забирая кружку на колени и облокотилась на подушки спиной.

— Здесь, в саду. Правда, уже под землёй. Отец погиб восемь лет назад. — Эрик отвернулся, замолчал. Я неловко кашлянула.

— Мне жаль. Не стоило было спрашивать.

— Да нет, всё нормально. Понимаю, что тебе интересно. Скажу сразу — моя мать там же, где и отец. Сад дичает и зарастает постоянно каким-то обжигающим плющом, но я стараюсь следить за этим. Сажаю там дикие цветы…

Впервые я поняла, насколько одинок этот мужчина. Словно прикоснулась к ледяному туману, который никогда и никем не нарушается. Вздрогнула, крепче сжимая в руках тёплую чашку.

— Они были как ты? В смысле, они тоже менялись по ночам?

Эрик поковырял ногтем простыню, покачал головой.

— Только отец. Мать была человеком. Очень умной и доброй женщиной.

— Она… Была его истинной?

Оборотень невесело улыбнулся, снова качнул головой отрицательно:

— Нет. Но она бесконечно любила его, также, как и он. Она пыталась помочь избавиться от проклятья, но оно забрало и её. Я не смог помешать и не успел попрощаться.

Я моргнула, чувствуя, как на глаза снова набегают слёзы, в этот раз от настоящей человеческой скорби. Сколько же любви отзывалось в голосе Эрика, говорившего о родных. Сколько боли крылось в этом спокойном, тихом рассказе.

Почти не отдавая себе отчёт, потянулась рукой к руке мужчины, осторожно взяла его ладонь в свою.

Немного посидели молча. Эрик был словно каменная статуя, видимо, боялся, что уберу руку. А я просто задумалась над этой его очередной откровенностью.

— Прости за вопрос, но… Твой отец не смог остаться человеком после полнолуния жизни? Что значит «проклятье забрало»?

— Это очень невесёлая история, Кэтрин. Но для тебя я её расскажу.

Я устроилась на кровати поудобнее, навострив уши.

— Волчий ген передаётся из поколения в поколение, действует выборочно и с каждым новым носителем либо слабеет, либо усиливается. Отец рассказывал, что наш далёкий предок получил ликантропию, когда убил волчьего сына. Старый волк погнался за ним. Три дня и три ночи боролись они, но не смогли одолеть друг друга. И, вот, на исходе третьей ночи, обессиленные, оба провалились в старую волчью пещеру, невидимую под снегом.

Они были настолько слабы, что упали одновременно и забылись сном. Человек проснулся первым и зарезал спящего зверя, не утруждая себя больше сражаться честно. Но дух волка оказался настолько могучим, что смог после смерти влиться в человеческое тело и остался там навсегда.

С тех пор все юноши в роду после совершеннолетия обращаются по ночам в богопротивных существ. Кто-то больше похож на человека и процесс перекидывания не слишком болезненный, как, скажем, у меня. Но были случаи, когда по ночам происходило почти полное превращение в волка. Редко кому удавалось пережить обратную трансформацию.

Мой отец стал свидетелем того, как волк моего деда разорвал на куски собственную жену. Она не была его истинной, как и моя мать. Когда дед погиб, отец принял решение сделать всё, чтоб не дать зверю взять вверх. Он сотворял с собой страшные вещи: голодал, истекал кровью, связывал себя на ночь колючей проволкой.

На удивление, отец добился результатов. Его тело было истощено настолько, что больше не способно было трансформироваться. Он в какой-то момент сломал в себе что-то. В сорок выглядел на двадцать лет старше, но больше не перекидывался. Моя мать всегда была рядом, до последнего.

Я родился как раз в то время, когда он только начинал эксперименты над собой. Мой волк проснулся, когда мне исполнилось шестнадцать. Отец с матерью помогали как могли. У меня был свой собственный подвал, где меня запирали на ночь. Мы жили в небольшом селе, на самом его краю, рядом с лесом. Естественно, зверь стремился туда попасть любой ценой.

Я думал, что схожу с ума. Хотел повторять за отцом все пытки, но не выдержал и недели голодовки.

Однажды ночью мой зверь впал в кровавую ярость и вырвался наружу. Он смог разорвать собаку в чужом дворе прежде, чем отец успел его остановить. Родители в тот же день принялись искать какой-нибудь дом для меня. Такой, чтоб стоял в самой непролазной глуши и удалённый от цивилизации насколько это возможно.

Как только дом был найден — они отвезли меня сюда. Образование я получил на домашнем обучении, оно, по правде, мне в этих трущобах не особо пригождается. Родители оставили мне достаточно денег на жизнь и обустроили этот особняк как могли. В этом лесу зверю хорошо. Он доволен, каждый день возвращается сюда, временами приносит с собой дичь. Мы никогда с ним не общались особо, он довольно сносно умеет читать и я пишу ему записки, когда что-то нужно.

Эрик остановился, чтобы передохнуть, а я, не удержавшись, тут же начала засыпать его вопросами:

— Но как вы скрывались, неужели, соседи не догадывались обо всём? И что такое эта кровавая ярость? — мужчина почесал за ухом и, облизнув губы, ответил:

— Из местных рядом с нами жили только суеверные старики, которые в восемь вечера уже спать ложились, вот и не замечали. А кровавая ярость — это такое состояние, когда волк наиболее силён и опасен. Обычно происходит в момент запредельно сильного напряжения, страха или боли. Думаю, зверь обезумел от неудачных попыток вырваться. С той поры такого больше не случалось, чему я очень рад.

— Ты сказал, что родители погибли. Это сделал зверь?

Последовал неопределённый ответ:

— Это был несчастный случай.

Больше оборотень рассказывать не стал, а мне пищи для размышлений всё равно было чересчур много. Эрик засуетился, отнёс пустую посуду вниз, провёл процедуру с уколом. На удивление, руки у него почти не дрожали в этот раз.

— Ты вколол антибиотик? — даю вот так себя колоть, а даже не поинтересовалась что в шприце. Вот дура-то…

— Нет, что ты. Твои раны их не требуют. Температура у тебя от обычной простуды. Это всего лишь противовоспалительное с витаминами. — он сунул мне под нос коробку с ампулами.

— Откуда ты знаешь, что у меня простуда?

— Волчья чуйка. — Эрик заметил, как я поморщилась и хохотнул — А ты меньше вопросов глупых задавай.

— Что, уже раздражаю?

— Ага. Надоела ты мне, только и думаю куда тебя сбагрить.

— Прям так и сбагришь? Может, отпустишь лучше просто?

Мужчина обернулся у двери. Улыбка сошла с его лица.

— Нет, не отпущу. Я не хочу, чтобы мы с тобой оба оказались за решётками. Ты в тюрьме, а я в лаборатории. Прости.

Вот и поговорили. Когда Эрик ушёл мне захотелось подойти к окну. На этот раз я самостоятельно встала с кровати. Лес шумел, освещённый тёплым весенним солнцем. Захотелось пойти по грибы…

Волк вернулся в комнату со стопкой вещей.

— Я думаю, тебе нужно помыться. Тут чистые вещи, чтоб переодеться. Сейчас принесу полотенце…

— У тебя ещё и душ есть⁈

Эрик самодовольно вскинул голову:

— Ну я же не совсем дикарь какой-то! Не душ, а ванна, на самом деле. У меня и телевизор есть, и радио, и телефон. Даже пароварка.

На слове «телефон» я еле смогла сдержать улыбку. Вот это нужно запомнить. Значит, где-то в особняке есть средство связи. Осталось только забить на эмоции, страх засунуть поглубже в… Ну, неважно. И тогда всё получится.

Когда я, наконец, оказалась под тёплой водой, то чуть не застонала от удовольствия. Какое-то время просто стояла в ванне, под душем, подставляя то одну сторону тела, то другую.

Эрик залепил порез на боку водонепроницаемым пластырем, поэтому я как следует намылилась. С меня стекала тёмная, бурая пена. И вместе с ней, казалось, уходило накопленное напряжение. У оборотня был целый запас какого-то душистого мыла и замечательная мочалка-варежка.

Некоторые царапины неприятно саднили — особенно на руке, но даже это не нарушало гармонию. Мыло пахло хвойными вениками и мне даже показалось, что я нахожусь в настоящей бане.

— Кэтрин, не мойся так долго, пожалуйста. Пластырь может отклеиться.

Идиллию бесцеремонно оборвал обеспокоенный голос из-за двери. Я вздрогнула, зачем-то хватаясь за шторку.

— Сейчас… Сейчас я уже выйду. — голос предательски задрожал. Ну что ж такое-то!

С ужасом услышала звук открывающейся двери и схватилась за деревянную щётку с длинной рукоятью.

За шторкой послышалось неловкое сопение и опять требовательный, взволнованный голос:

— Я принёс полотенце. Тебе хорошо бы сейчас вылезти. Долго паришься, вдруг рана откроется…

— Эрик, выйди сейчас же! Я хочу закончить одна. Люди обычно моются в одиночестве, неприлично вот так заявляться без стука. Выйди. Вылезу скоро.

Внезапно, я ощутила себя героиней какого-то фильма для взрослых. Стою тут абсолютно голая, скрываемая одной лишь несчастной шторкой для душа.

— Не любишь? Странно, мне казалось, что мыться вдвоём это очень приятно и…

— Эрик!!!

Я еле сдержалась, чтобы не послать заботливую сиделку куда подальше, чувствуя, что краснею как школьница. Когда дверь за мужчиной закрылась, я прижала руку к колотящемуся сердцу.

Нужно собраться с мыслями…

Эрик выдал мне длинный вязаный свитер и новые пижамные штаны. Свитер, по всей видимости, был его собственный, потому что рукава мне пришлось подвернуть трижды.

— Ты очень мило в этом выглядишь.

Я повернулась было, чтобы огрызнуться, но столкнулась с обезоруживающей улыбкой и хитрыми, смеющимися глазами. Очень красивыми…

Так, а ну-ка отставить! Что я тут в самом деле буду на своего пленителя слюнки пускать? Этого ещё не хватало.

Эрик торжественно объявил, что в новостях никаких новых сведений касательно недавней аварии нет и можно посмотреть какой-нибудь фильм из его коллекции. Коллекция оказалась внушительной.

В итоге остаток дня и вечер провели в гостиной, на разных сторонах дивана за просмотром ужастиков и «Ван-Хельсинга».

Эрик бухтел по поводу неправдоподобия съёмки, а на моменте обращения волка вообще стал чернее тучи. Я же в свою очередь сидела как на иголках, пытаясь высмотреть или выгадать где мой тюремщик мог спрятать телефон.

— Как думаешь, твой волк мог видеть аварию?

— Может и видел. Но просто так вряд ли расскажет.

— Потребует что-то взамен?

— Кэтрин, то, что он захочет от тебя — возьмёт в любом случае. Сама же знаешь.

— А если я ему, скажем, сама предложу своего рода обмен?

Мужчина глянул на меня как на умалишённую:

— Слишком опасно. Мы не знаем в каком он будет настроении, да и вообще.

Тему замяли, но об этой идее я думала до тех самых пор, пока снова не оказалась в комнате на втором этаже, сжимая в руках ключ.

Зверь не заставил себя долго ждать. Ещё не было десяти часов, когда я услышала клацанье когтей и нетерпеливое биение хвоста по полу.

— Ну как, сегодня пустишь? Ненадолго… Совсем на чуть-чуть. Я потом на охоту уйду, а ты поспишь сколько захочешь, идёт?

Сегодня голос из-за двери был почти ласковый, какой-то просящий. Я тут же принялась воплощать в жизнь свою безумную задумку:

— Как я могу доверять тебе? Ты опять взбесишься, сорвёшься, а мне потом неделю валяться. Нет уж, лучше тут посижу.

Раздалось глухое, протяжное урчание, хвост забился быстрее.

— Я тебя не трону, мне так грустно одному! Просто посидим, немножко.

— Подумаю.

Тишина длилась недолго. Волк, видимо, думал чем меня можно выманить, а затем вдруг заявил:

— А хочешь… Я тебя угощу вином?

Напоить меня хочет, чтоб сопротивлялась меньше? А если притвориться, что пью?

Ладно, была не была.

— К вину не помешала бы закуска. — голос за дверью тут же оживился:

— Хочешь жареного мяса? Я могу приготовить на мангале, будет очень вкусно и как раз подойдёт к вину!

— Я спущусь. Но не просто так.

— Что ты ещё хочешь? — слишком недовольный тон, надо сбавлять обороты.

— Ты расскажешь мне, что видел той ночью, когда нашёл меня у дороги. Если согласен — тогда я спущусь и поужинаю с тобой. Но недолго. И ты не будешь трогать меня, потому что у меня тяжёлые ранения, которые могут открыться и ты не сможешь мне помочь. Понял?

Короткая пауза и… Бинго!

— Хорошо. Жди.

Послышался топот по лестнице, а затем хлопок входной двери.

Я разжала пальцы — на ладони образовались тёмные следы там, где лежал ключ. Ничего… Я обязательно найду выход.

Пару часов ничего не было слышно, а затем я почуяла неописуемо манящий запах шашлыка.

Внизу зазвенели тарелки, а затем раздался крик:

— Кушать подано, миледи!

Я, сглотнув, как можно тише повернула ключ в замке и спрятала его под половицей между стеной и плинтусом.

Картина, открывшаяся мне внизу, была просто ошеломляющей.

Волк, стоя на задних лапах и прижав уши к голове, нервно чиркал спичкой, пытаясь зажечь последнюю из пяти свечей, стоявших на столе. Ещё с десяток их стояло по углам, создавая великолепную атмосферу в сочетании с убрансивом из тёмного дерева.

Посередине красовалось блюдо с дымящимся и уже нарезанным мясом, а рядом с ним стояли бокалы и бутылка вина с тёмно-фиолетовой этикеткой. Зверь откуда-то выудил то самое фамильное серебро и разложил вилки вокруг тарелки.

Заметив меня, он, как можно спокойнее втянул носом воздух и подошёл к столу, галантно отодвигая стул.

Я попыталась изобразить на лице подобие улыбки и, стараясь не трястись, устроилась за столом.

Оборотень тут же плюхнул на мою тарелку несколько крупных кусков шашлыка и налил вина в мой бокал. Брякнул невпопад:

— Выпей за… За своё здоровье.

Дар речи, наконец, ко мне вернулся:

— Где ты всему этому научился?

Волк с гордым видом прошествовал к другому концу стола, уселся на стул с ногами и лапами закинул себе на тарелку здоровенный кусок.

— Я не такой тупой, как тебе кажется. Зимой в лесу холодно, заняться нечем. Ну я и листаю эти ваши книжки, иногда смотрю картинки вон в том экране. — он кивнул головой на телевизор сзади и впился клыками в мясо.

— Фильмы, ты хотел сказать. — я взяла бокал, поднесла его к губам, но до напитка коснулась самым кончиком языка, делая вид, что пью. Вино и правда было очень неплохим.

— Угу. Ты лопай давай, худая как щепка. — я возмущенно подняла брови, отрезая кусочек мяса ножом. Это я худая? У меня, между прочим, с фигурой всё отлично. Но виду нельзя подавать. Спокойно…

— Спасибо. А как ты мясо жарил, неужели огня не боишься? И свечи…

— Чего там бояться. Не на огне ведь жарил, а над углями. А свечи маленькие.

Какое-то время ели молча. Оборотень бросал на меня аккуратные взгляды, но вёл себя очень даже учтиво, по сравнению с прошлыми ночами.

— Ну так что, поделишься наблюдениями? — я откинулась на спинку стула, поглаживая себя по животу.

Оборотень отвлёкся от облизывания пальцев и повернул уши в мою сторону.

— Вечер перестаёт быть томным, как вы говорите. Ну, что ж. Мне не сложно, а тебе приятно будет. Только ты лучше выпей ещё. — я напряглась, сжала в руках бокал, медленно поднесла край ко рту.

Волк облизал как следует пальцы, выдержал паузу и начал рассказывать:

— Вы сбили кого-то. Кого сбили — не увидел. Потом подъехала большая чёрная машина и двух девушек вынесли из вашей. Забрали ещё тело с дороги чьё-то. Может, олень дорогу перебегал. Они этих девушек на носилки и в свою машину. Я уже собрался валить, но вдруг ты вылезла. Мне было скучно, хотел поиграть. Но ты была такая жалкая и вкусно пахла, вот я тебя и забрал.

Я сама не заметила, что начала дрожать. Сделала машинально большой глоток вина, потом ещё один и ещё…

— Подлей… — хрипло попросила, протягивая волку пустой бокал. Увидела озадаченное выражение на лице зверя. Он помедлил, но всё же вина налил.

— Ты осторожнее, оно неслабое совсем.

Я выпила ещё, не замечая, как снова текут по щекам слёзы. Беззвучные, пустые слёзы от безысходности и разочарования. Так и знала, что тут всё не так просто…

— Там были твои близкие? Не плачь, может их сейчас лечат. Зачем забирать — если не лечить?

Я мотнула головой и посмотрела на дрожащее пламя. Опрокинуть сейчас все их разом, потянув за скатерть? И пусть этот чёртов дом сгорит, всё сгорит и пропадёт пропадом.

Эрик…

Ну нельзя же так раскисать, в конце концов. Но я ведь тоже человек… Имею право.

Слёзы полились сильнее. Тоскливые, не приносящие расслабления.

Мыслями я унеслась куда-то далеко. Туда, где был спокойный вечер в кругу семьи, туда, где были забавные игры с детьми подруг, а потом весёлые ночные тусовки, пока малышня сопит в кроватках у понимающих и заботливых бабушек. Туда, где я была счастлива, свободна и так не ценила этого.

Я не заметила, как оборотень опустился на пол и подполз к моим ногам. Не среагировала, когда зверь положил на мои колени свою мохнатую голову и замер так, закрыв глаза.

Как-то машинально и безотчётно я положила руку поверх этой косматой, ушастой головы и услышала, как оборотень глубоко вздохнул, словно верный пёс.

Растаявшие свечи одна за другой начали затухать, пока не осталась одна единственная, стоявшая рядом с моим винным бокалом.

Я посмотрела на волка, сжавшегося в комок у моих ног, затем в окно.

И осторожно задула последнюю свечу.