Глава 27

Зверь.

Теперь мои сны не заканчиваются. Жалко, конечно. Столько всего я не успел, столько не увидел и не попробовал. Но, значит так надо. Кто его разберёт…

Я больше не злюсь.

Чувствую себя, точно я — медведь перед зимней спячкой. Тяжёлый такой, отожравшийся. Глаза всё время слипшиеся, ходить тяжело…

Сны теперь вязкие, как свежая смола. Мне лень просыпаться. Лень тащиться из своей уютной темноты туда, наверх.

Я не помню, когда в последний раз это было.

Одно не даёт мне покоя. Точнее одна. Из-за неё во мне ещё появляется желание попробовать пошевелиться.

Кэтрин.

Как она до сих пор осталась жива — сам не знаю. Люди, оказывается, бывают покрепче, чем я думал.

Жаль, что ей со мной нельзя. Или можно? Вряд ли, очень вряд ли. Я и сам не понимаю, как сюда пришёл.

Мне снится, что я снова несусь через лес и мне навстречу бьёт ночной, сладкий ветер. Моя шерсть намокает от влажности вокруг.

На мне верхом сидит Кэтрин, оседлав мою мощную спину.

И это восхитительный сон.

Я чувствую, как сокращаются и растягиваются мои мышцы, как сердце замирает от восторга, когда я совершаю головокружительно длинный прыжок. Мне интересно, что будет, если я смогу допрыгнуть до луны и укусить её…

И мне хочется, чтоб этот волшебный бег продолжался целую вечность. Мне хочется, чтоб мы с ней бежали среди молчаливых деревьев, а на нас с завистью смотрели птицы и звери. Чтоб вокруг не было никого из людей на многие километры вокруг. Лишь мой бескрайний, волнующийся лес.

Мы встречаем рассвет и торопимся из сырости ночи к ласковому свету. Мы спешим укрыться в прелой листве и улечься вдвоём под тёплые солнечные лучи.

А потом сон заканчивается, и я снова бреду один в темноте. Сворачиваюсь клубком где-то под чёрной сосной на такой же чёрной земле и снова мечтаю.

Кэтрин…

Интересно, думаешь ли ты обо мне? Вспоминаешь меня?

Наверное, нет. Ты не простишь мне всего, что я сделал за одну жалкую помощь. Нет, не простишь.

Хотя, знаешь. Мне ведь очень хочется тебя увидеть.

Настолько сильно хочется, что я прямо сейчас попытаюсь проснуться.

Надеюсь, ты вытерпишь ещё немного моего общества.

Мне ведь можно попрощаться?

Ничего не сделаю, не трону. Только попрощаюсь и отпущу. У тебя будет хорошая и интересная жизнь. А я не буду мешать.

Теперь я понимаю, что чувствовал всё это время. Понял наверняка, когда с человеком слился в одном сознании.

Я люблю тебя. Пусть косячил, пусть был ужасен.

В конце я всё сделаю правильно.

Кэтрин.

Он был здесь.

Никуда не ушёл, не исчез. Лежал рядом со мной и с ненавистью смотрел на небо за окном, уже начинающее светлеть. Казалось, он пытается удержать рассвет, не пустить его внутрь, не дать дню разрушить эту хрупкую дымку последних ночных часов. Не дать солнцу снова разлучить нас…

Его шерсть слегка отливала серебром в первых лучах, а дыхание было тяжёлым, прерывистым, будто каждый вдох причинял ему боль.

Он обернулся на звук моего движения, и в его глазах мелькнуло что-то такое, от чего у меня сжалось сердце. Не дикость, не ярость — а глубокая, почти человеческая усталость. В звериной морде проступало знакомое выражение: то самое, какое бывало у Эрика, когда он пытался скрыть, как сильно устал бороться.

— Прости меня. — прорычал он, и голос его звучал так, будто слова царапали горло изнутри. — Я… Не должен был приходить. Но я не мог не прийти. Не сдержался.

Он сел на кровати и наклонил голову набок.

— Какая ты красивая… И снова вся изранилась. Такой я тебя и запомню. Ты не прогоняй меня, пожалуйста. У меня времени совсем чуточка осталась.

Я сглотнула, чувствуя, как по щекам покатились слёзы, хотя я совсем не собиралась плакать.

— Ты пришёл в последний раз? — прошептала я, хотя знала ответ. Знала по тому, как он смотрел на меня, по тому, как в звериных глазах проступало то самое выражение, которое я столько раз видела у Эрика.

Зверь кивнул, опустил голову, и его мощное тело словно стало меньше, словно стыд сжимал его, делал хрупким.

— Ты права. Это… последняя наша встреча. — он снова взглянул на меня. — Ты этому радуешься, наверное.

Я сжала губы и всё-таки коснулась его — провела ладонью по жёсткой шерсти на загривке, не думая о том, что передо мной оборотень, который причинил много боли.

— Нет. Я не радуюсь.

Он тихо зарычал, но в этом звуке не было угрозы — только боль.

— Я тебе столько плохого сделал… Прости меня за это. За всё. За то, что не смог удержаться, за то, что мучил. За то, что видел тебя слабой и воспользовался этим. Мне нет прощения, но я прошу его.

Я подняла голову, посмотрела ему прямо в глаза.

— Я прощаю тебя.

Зверь грустно склонил голову на грудь, а потом и лёг вовсе. Он снова засыпал. Мне стало невыносимо тяжело, точно я смотрела на смерть, хоть и понимала, что технически это всё ещё Эрик.

Я встала с кровати, но не успела повернуться, как услышала с кровати слабое:

— Не уходи. Побудь со мной немножко. Я ведь не вернусь больше.

Я села назад и положила ладонь на ушастую голову.

Он хотел что-то сказать, но вместо слов из его груди вырвался тихий, мучительный стон. Его тело дрогнуло, шерсть начала таять, растворяться в воздухе, и через мгновение на кровати, свернувшись калачиком, лежал Эрик — бледный, измученный, с закрытыми глазами. Он дышал, но так слабо, что я испугалась, что он больше не проснётся.

Я накинула на него одеяло, села рядом, взяла его руку в свою и стала ждать. Ждать, когда он вернётся ко мне.

Утро пришло тихо, будто дом сам старался не потревожить наше хрупкое спокойствие. Эрик открыл глаза, и первое, что он увидел — моё лицо, склонившееся над ним и мои глаза, полные тревоги и нежности. Он слабо улыбнулся. Показалось, что даже эта улыбка давалась ему с трудом.

— Привет. — прохрипел он. — Что-то мне нехорошо…

Я рассмеялась сквозь слёзы и тут же прижала палец к его губам, заставляя молчать.

— Ни слова. Тебе нужно отдохнуть.

Но Эрик покачал головой, сел, опираясь на локоть, и посмотрел вокруг, будто пытаясь собрать осколки ночи в единую картину.

— Что тут было? — спросил он, и в его голосе прозвучал страх — тот самый, который всегда приходил после превращения. Страх узнать, что он сделал что-то непоправимое.

Я села рядом, взяла его за руку и рассказала про зверя.

— Он и сам понял, что не сможет вернуться. Мне было его жаль.

Эрик слушал, опустив голову, и когда я закончила, он долго молчал. Потом поднял глаза, и в них стояли слёзы. Он сжал мою руку так крепко, что мне стало больно, но я не отняла её.

Пусть боль будет от этого, а не от разлуки. Пусть слёзы льются от облегчения, а не от страха…

В зале нас уже ждал Грег, намывающий винные бокалы.

На столе дымился кофе в толстых керамических чашках, рядом стояли тарелки с горячими тостами, джемом и маслом. Пахло уютом и домом.

Он улыбнулся нам, но улыбка вышла немного грустной, словно он догадывался, что этот день — переломный.

— Доброе утро. — сказал он, наливая кофе в чашки. — Еле разобрался, как пользоваться этой штукой. — мужчина махнул рукой на кофемашину.

— Сварил бы в турке. — пожал плечами Эрик, но я тут же ущипнула его сзади за спину. — То есть это… Брат, ты молодчина!

Грег просиял, а я села за стол и взяла чашку, согревая озябшие пальцы. Эрик тоже сел, посмотрел на Грега, и в его взгляде мелькнула благодарность.

За то, что тот был здесь, за то, что не задавал лишних вопросов, за то, что мы просто были рядом с ним, как семья.

Все трое, мы вдруг ощутили единовременное и сильное желание говорить. О погоде, о старых фильмах, которые любили в детстве, о том, какой цвет лучше подойдёт для кухни в новом доме. Слова лились легко, будто пытались заполнить пустоту, которая осталась после ночи.

Потом мы уселись на диван и взялись за ноутбук. Открыли сайты с объявлениями о продаже домов. Искали что-то тихое, уединённое, где лес подступал бы к самому крыльцу, где можно было бы слышать, как ветер шепчет в кронах деревьев.

Я предлагала варианты, Грег их активно критиковал, а Эрик молча кивал, но его взгляд скользил по фотографиям, не задерживаясь ни на одной.

— Вот этот. — вдруг сказал он, указывая на домик, спрятанный в чаще, с деревянной террасой и видом на озеро. — Ну и вид!

Я улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается тепло.

— Да. — прошептала я. Именно такой.

— До ближайших соседей прилично топать… А если там будет слишком тихо? — неожиданно спросил Эрик. В его глазах мелькнул испуг. И я понимала откуда он.

Я накрыла его руку своей.

— Тогда мы будем шуметь. Будем смеяться. Будем музыку слушать, приглашать гостей.

Грег, отошедший к окну и смотревший на сад, тихо хмыкнул.

— Если не потянете — маякните мне. Помогу.

Перед тем как уехать, мы в последний раз прогулялись по лесу. Листья шуршали под ногами, воздух был свежим, пропитанным запахом хвои и влажной земли. Я шла, держа Эрика за руку, и чувствовала, как каждый шаг отдаляет нас от прошлого, от тьмы, которая пыталась нас поглотить.

Тропа вилась между старых сосен, и казалось, что лес провожает нас, шепчет что-то на своём древнем языке. Где-то в вышине кричала птица, и этот крик звучал как обещание: впереди что-то есть. Что-то новое. Интересное…

Грег шёл чуть позади, давая нам этот момент наедине, но время от времени кидал в спину Эрика шишку, после чего братья начинали носиться друг за другом и громко хохотать.

Грег собрался уезжать ближе к вечеру. Стоял у своей машины, смотрел на нас, и в его глазах читалось столько всего — и грусть, и радость, и надежда.

— Берегите друг друга, ребятишки мои. — сказал он, обнимая сначала меня, потом Эрика. — И не забывайте: дом — это не стены. Дом — это те, кто рядом. Вы крутые, всё у вас получится. Люблю вас.

Мы с Эриком стояли, держась за руки, и смотрели, как машина исчезает за поворотом. Потом повернулись друг к другу, и в наших взглядах было одно и то же: впереди новая жизнь.

Нам нечего скрывать, не от кого прятаться.

Мы молоды. Мы свободны.

И когда ветер тронул верхушки деревьев, лес будто вздохнул с облегчением — он отпускал нас, зная, что теперь мы будем в безопасности.