В одном Пьер был прав. Дикс в самом деле отправился в Тюрингский лес, чтобы избежать политических разговоров и, пусть ненадолго, сбросить с плеч тяжкий груз полученного задания.

Первой его удивила Марта. За прошедшие две недели, пока они не виделись, в ней произошла разительная перемена. Дикс понимал, под чье влияние подпала девушка, и, пожалуй, едва ли у него был бы повод для столь сильного беспокойства и раздражения, если бы он не узнал о непосредственных причинах такой перемены. После нескольких часов пребывания в Мюнхене, где разговор шел исключительно о процессе и Димитрове, он был уверен, что рядом с Мартой по крайней мере не будет вспоминать о загадочном болгарине. Он намеревался по возвращении в Берлин просмотреть кое-какие протоколы предварительного следствия и заседания суда, чтобы составить более точное представление о подсудимом. И вот стоило ему приехать сюда, в горы, как снова он слышит это имя — Димитров. И притом из уст существа, от которого привык выслушивать лишь шутки, полупризнания, а временами — правда, все реже — наивные и высокопарные восторженные рассуждения о силе духа немецкой молодежи. Еще более неприятно на него подействовал Пьер с его явно выраженной классовой ненавистью, плохо сочетавшейся с бесперспективностью любви к Марте. К этому следовало добавить и поведение девушки, не оставлявшее никаких сомнений в серьезности ее увлечения Диксом.

По правде говоря, Дикс давно заметил, что Марта увлечена… Они познакомились в сентябре, после ее возвращения из Америки. Вначале он не обратил на нее особого внимания — Марта не сразу привлекла мужской взор. Но на одном из «пивных» вечеров у фон Палена он вдруг открыл, что за внешней ее скромностью и неприметностью таится врожденное обаяние, обостренное чувство юмора и чистая, милая сентиментальность. Они быстро нашли общий язык, и вскоре Дикс стал посещать американское посольство. Вероятно, под влиянием Марты и прочие члены семьи проявили к нему живейшую симпатию. Посол довольно свободно поверял ему новости и мнения, представлявшие почти дипломатическую тайну; госпожа Додд относилась к Диксу с той чуть назойливой и фамильярной заботой, какую пожилые американки проявляют к молодым мужчинам, если те им понравятся; что же касается брата Марты Уильяма Додда-младшего, тот просто-напросто был покорен изысканными манерами директора гестапо — человека, занимавшего столь высокий пост, но нередко позволявшего себе смелые критические реплики в адрес властей.

Диксу льстили крепнувшие связи с семейством Доддов, он находил эти связи не только приятными и возбуждающе-пикантными, но и весьма полезными, если иметь в виду будущее с его непредвиденными сюрпризами. И все же он был осторожен. Старался не козырять в глазах общества своей дружбой с заокеанским семейством. Должно быть, поэтому и свои отношения с Мартой он держал на грани простой откровенной дружбы, не осмеливаясь сделать последний, решительный шаг. Разумеется, здесь помимо чисто политических соображений играл роль и неизбежный страх, который испытывает всякий стареющий холостой мужчина, завязавший отношения с девушкой намного моложе себя. Как бы то ни было, две недели назад Дикс был спокоен и не верил, что в его отношениях с Мартой могут наступить какие-нибудь существенные перемены. Теперь же он понял, что ошибался. Это обрадовало его и взволновало, но в то же время заронило в его сердце и смутное беспокойство.

Они вышли из ресторана и на миг остановились в пустом коридоре.

— Вы можете не провожать меня к нашим! — прошептала Марта, придвинувшись вплотную к нему и в упор глядя на него своими большими светлыми глазами.

Он окинул взглядом ее стройную фигурку в короткой юбочке с разлетающимися полами и спортивном трико, и его охватило внезапное желание крепко обхватить ее руками. Почти никогда он не смотрел на нее глазами мужчины и не подозревал, что ее маленькая хрупкая фигурка может разжечь в его крови такую сильную страсть. Неужели все дело в том, что он впервые увидел ее бедра?.. Он улыбнулся и с легким чувством самодовольства отметил про себя, что сейчас только от него зависело, будет ли она его и потечет ли вся его дальнейшая жизнь по новому руслу. Он находился от нее на расстоянии ладони, ощущал на своем лице ее горячее дыхание и, как всегда в подобных случаях, не знал, что предпринять.

— Ну, Вольф, пойдемте, я отведу вас в чудесный уголок! Там мы сможем наконец скрыться от любопытных взглядов, — продолжала шепотом Марта, придвигаясь к нему все ближе.

И вдруг в Диксе что-то надломилось. В голове мелькнуло, что Пьер уже раструбил повсюду о его появлении. Он представил двусмысленные взгляды и подумал об остротах, которые разнесутся по отелю в связи с их демонстративным исчезновением среди бела дня. Все это выглядело крайне неосторожным с его стороны; оставалось одно — идти до конца и сегодня же попросить руки Марты. Но был ли он внутренне подготовлен к такому поступку?

— Нет, не надо, Марта, — он взял ее пальцы и поднес их к губам. — Будем благоразумны! Ваши беспокоятся… кроме того, вы сами предложили познакомить меня с адвокатом, который…

По лицу Марты пробежала легкая тень удивления и разочарования.

— Да, да, — промолвила она, склоняя голову. — Вы правы… Пошли!

Их встретили с живым интересом и откровенным радушием. Посол, почти двухметровый гигант, подошел к нему своей медлительной походкой, несколько в раскачку. Его грубоватое, с глубокими морщинами лицо американского фермера, которое от сильного загара казалось почти бронзовым, контрастировало, точно на негативе, с серебристой сединой волос. С трудом можно было поверить, что этот простодушный, небрежно одетый великан был одним из известнейших ученых-историков Соединенных Штатов. Было в нем что-то прямое, открытое и непритворное, что сразу выделяло его из числа прочих дипломатов. Впрочем, Уильям Додд никогда ранее не занимал дипломатических должностей и, как говорили, принял предложение стать послом в Берлине лишь по горячему настоянию своего старого друга Франклина Рузвельта.

Дикс поцеловал руку госпожи Додд: она лежала в шезлонге, закутав ноги в меховое одеяло. Ее скуластое худощавое лицо с глазами василькового цвета слегка зарумянилось.

— Вы похудели, мистер Дикс! — сказала она, окидывая его заботливым взглядом — Откуда вы прибыли?

— Из Мюнхена, — ответил он. — Последнее время у меня много работы, госпожа Додд. Известное дело — куришь больше, чем спишь.

— Да, да, сон особенно важен, мистер Дикс, — склонила набок голову госпожа Додд, и выражение ее голубых глаз стало еще более невинным. — Но я бы не сказала, что вы стали хуже выглядеть… — Она обернулась к Марте и, подчеркивая каждое слово, спросила: — Ты не хочешь покататься, милая? Думаю, что твой брат на озере.

Марта немного насупила брови и слегка прикусила губу, но тотчас заговорила с явным оживлением:

— Да, мама, но прежде мне бы хотелось представить… Вольфа господину Галлахеру. Считаю, что они оба извлекут пользу из этого знакомства.

И она объяснила нью-йоркскому адвокату, кто такой Дикс, точно назвав его должность. Потом вскользь бросила Диксу, не глядя ему в глаза: «А вы уже знаете кое-что о господине Галлахере», сделала всем роскошный книксен и, с очаровательной улыбкой повернувшись на одной ноге, ушла.

Дикс не сумел скрыть своего удивления и досады. Заметив это, Додд обратился к адвокату и самым серьезным тоном объявил, что господин Дикс — желанный гость посольства и добрый приятель всей семьи.

Галлахер с любопытством наблюдал за Диксом. Адвокату было около шестидесяти. Плешивый, некрасивый, с мясистыми ушами и носом, он был из числа тех анемичных и внешне невзрачных мужчин, в которых порой скрыты непостижимые источники энергии, остроумия и жажды жизни.

Додд и Галлахер стояли рядом, облокотившись о перила террасы. В пустых шезлонгах лежали газеты и какие-то бумаги, должно быть, доклады или бюллетени. Поблизости находилось трое молодых людей в спортивной одежде, относительно которых Дикс предположил, что они из окружения Пьера. Самого же Пьера нигде не было видно.

Поговорили о погоде, об условиях в отеле, посмеялись над каким-то важным нацистом, который требовал выделить для своих пятерых детей специальное место на катке. Потом Галлахер бросил на Дикса живой взгляд:

— Вы первое официальное лицо, с которым я имею удовольствие встретиться в Германии. Если вы можете, так сказать, послужить мне единицей измерения, прогнозы на успех моей миссии складываются довольно-таки оптимистично.

Додд объяснил, что Галлахер является представителем недавно образованного комитета спасения подсудимых Лейпцигского процесса. «Так вот что за птица этот гость из-за океана!.. Должно быть, весьма посредственный адвокат, если связался с какими-то общественными комитетами и пустился в странствия по белу свету, чтобы спасать коммунистов…» Он украдкой осмотрел его костюм, заметил малоподходящий для данного места галстук-бабочку и сказал любезно:

— Не затрагивая юридической стороны вопроса, могу уверить господина, что все возможное и не вступающее в противоречие с законом будет сделано. Как-никак мы государство с правовым статутом и, полагаю, доказали это именно Лейпцигским процессом.

— Скорее его окончанием, чем началом! — мягко, весьма вежливо возразил ему Галлахер, элегантно склонившись в его сторону.

Дикс промолчал, а один из юношей, стоявших поблизости, подхватил с нескрываемой иронией:

— Конец венчает дело!

Дикс оставил без внимания эту реплику, хотя она его и задела.

— И если подсудимые находятся еще в тюрьме, — продолжал Дикс, повернувшись к Галлахеру, — то это делается не ради каприза тех или иных лиц, а главным образом, чтобы уберечь их от возможных нежелательных эксцессов со стороны некоторых экстремистских элементов.

Заинтересованные этими словами, молодые люди подошли ближе к собеседникам. Вглядевшись повнимательнее, Дикс припомнил, что встречал их в посольстве в обществе брата Марты. Это были отпрыски богатых американских и английских семейств, занимающиеся журналистикой, путешествиями и критикой буржуазного строя. Диксу показалось несколько необычным, что Додд не счел необходимым представить их ему, тем более, что один из них так бесцеремонно вмешался в разговор.

— Это старый избитый трюк, господин Дикс, — заметил второй юноша, — светловолосый, веснушчатый малый, хрящеватый нос которого покраснел от сильного солнца. — Чаще всего произвол по отношению к отдельным лицам и целым народам совершается якобы во имя их блага.

Госпожа Додд беспокойно задвигалась в кресле.

— Джонни, мне хотелось бы, чтобы ваша мать услышала ваши речи…

— Вряд ли она испытывает подобное желание, — ответил юноша.

Галлахер тихо засмеялся и затем обратился к Диксу.

— А не представляет ли опасности то обстоятельство, что мнение этих элементов, как вы изволили выразиться, станет решающим в судьбе Димитрова?

— Не более чем для вас, в Америке, существует опасность превратить линч в государственную политику, — отпарировал Дикс.

Галлахер и Додд переглянулись, обменявшись легкими снисходительными улыбками.

— О, от этого не застраховано даже такое демократическое общество, как наше, — сказал Галлахер. — Не так ли, профессор? Вы историк и, полагаю, сможете опровергнуть мое мнение?

Додд замахал своими длинными руками.

— Увы, думаю, что не смогу!

Воцарилось молчание. Дикс чувствовал, что теряет самообладание. Он искренне сожалел, что не последовал за Мартой в ее скрытый от чужих глаз уголок. Поведение Додда казалось ему все более странным и необъяснимым. Очевидно, за последние две недели произошла перемена не только с дочерью, но и с отцом. Посол всегда отличался оригинальными взглядами, но сейчас у Дикса было чувство, что этот человек зашел слишком далеко. То, что он взял с собой Галлахера и терпел в своей компании праздных болтунов, представлялось весьма знаменательным. Неужели история с Димитровым повлияла и на него?

Дикс огляделся по сторонам. Терраса начала пустеть, но внизу, у озера, было еще оживленно. Юноши и девушки в пестрых спортивных костюмах гонялись друг за другом, боролись на снегу. Со стороны ближайшей лыжни то и дело стремительно вылетали лыжники, и тогда слышались крики, звонкие удары лыжных палок, раздавались резкие, скрежещущие звуки внезапно останавливающихся лыж. Дикс напрасно пытался отыскать Марту в этой толпе, его раздражение росло. Могла бы она в это утро отказаться от катка! Достаточно того, что она вовлекла его в столь неприятный и бесполезный разговор, а в довершение, оставив одного, предпочла компанию своего нахального ухажера… Но тут ему пришло в голову, что, в сущности, он сам толкнул ее на этот поступок. Вспомнился пустой коридор перед рестораном и ее возбужденное дыхание, и он понял, что оснований сердиться на кого бы то ни было, кроме как на самого себя, у него нет.

— Предположим, что и в самом деле таковы были соображения вашего правительства, — услышал он снова мягкий, раздражающе медленный, отчетливый голос Галлахера, напоминавший своей интонацией речь учителя иностранного языка. — В данном случае гораздо важнее другое: можно ли считать, что германские власти разрешат немедленный выезд трем болгарам, если какое-либо правительство выразит готовность выдать им въездные визы?

— Думаю, что да! — ответил Дикс.

На несимпатичном лице Галлахера появилось хитрое самодовольное выражение.

— Такое правительство уже существует, господин Дикс, — сказал он, посматривая на Дикса с подчеркнутой благосклонностью.

Дикс недоуменно повел бровями.

— Вот как? Не знал… Какое же именно?

— Советское. Я узнал об этом два дня назад лично от русского посла в Берлине.

Дикс несколько театрально развел руками.

— Вот уж никак не ожидал, что вы меня поставите в тупик.

Вокруг засмеялись полуучтиво, полуоблегченно, а молодые люди, не найдя, что возразить, вскоре молча отошли.

Тогда Галлахер заговорил о большом размахе борьбы в защиту Димитрова, которая велась по всему миру и активнее всего во Франции и Англии. Он рассказывал спокойно, но живо, образно, называл имена известных людей науки и искусства, приобщивших свои усилия к мощной международной кампании, приводил цифры о количестве митингов и демонстраций протеста. Дикс заметил, что Додд слушал его внимательно, время от времени кивая головой, тогда как его жена, устроившись в шезлонге, подставляла лицо под последние лучи солнца. Диксу подумалось, что она, должно быть, не слушает разговора, но каково же было его удивление, когда он услышал ее слегка взволнованный голос.

— Мне бы хотелось познакомиться с этим человеком. Полагаю, он будет интересен.

Словно только того и ожидавший, Галлахер принялся говорить о необыкновенных качествах неизвестного дотоле болгарина, о его исключительной интеллигентности и культуре, самообладании и чувстве собственного достоинства, поразивших не только его друзей, но и врагов. «Сейчас вспомнит о Геринге!» — с досадой подумал Дикс, взволнованный тем, что происходило на террасе, и особенно нелепым совпадением между возложенной на него вчера задачей и сегодняшним разговором. Но Галлахер продолжал восхвалять качества Димитрова, и Дикс вновь почувствовал глухое раздражение.

— Вы, наверное, были знакомы с ним ранее? — спросил он.

Галлахер покачал головой.

— Никогда его не видел. И даже — позвольте признаться — как и многие в Америке да и в Европе тоже, не подозревал, что среди коммунистов могут быть такие замечательные люди. Выводы мои основаны главным образом на впечатлениях от этого процесса, но этого недостаточно. — И, несколько смущаясь, добавил с улыбкой: — Впрочем, едва ли мне нужно убеждать именно вас — вы наверняка присутствовали на процессе и имеете более яркое представление о Димитрове.

Дикс помолчал.

— Ошибаетесь, я не был там.

— Да-а… — поспешил заметить Додд. — Этим процессом занимались другие люди, Лео. Господин Дикс не имел с ними ничего общего.

— И слава богу! — отозвалась госпожа Додд, чье лицо теперь лишь на одну треть было освещено солнцем. — Чем меньше человек связан с подобными режимами, тем лучше… Думаю, пора уходить, Уильям.

Солнце совсем скрылось за зданием, и на террасе стало холодно. Госпожа Додд откинула одеяло и попыталась встать. Дикс смотрел на нее рассеянно и с некоторым запозданием догадался подать руку. Поднявшись, супруга посла с чарующим выражением лица и голосом ангельской невинности произнесла:

— Благодарю вас, мистер Дикс!.. Надеюсь, вы еще не начали проклинать ту минуту, когда решили прийти сюда. Будете ли вы в состоянии выдержать и обед в такой компании?

Додд рассмеялся добродушно, а Дикс энергично возразил против ее подозрений, заявив, что разговор доставил истинное удовольствие и что он готов помочь господину Галлахеру в его благородной миссии.

— А я бы вам посоветовала держаться в стороне! — прервала его госпожа Додд, семеня по широкой террасе…

Сразу же после обеда Дикс уехал. Марта проводила его до вокзала. Во время обеда он несколько раз встречал ее беспокойный взгляд, и это слегка озадачило его. Сердилась ли она еще на него?.. И вообще, что это такое — каприз или нечто иное, чего он пока еще не может уяснить?

По дороге к станции они молчали или же обменивались ничего не значащими фразами. Когда подошел поезд и пассажиры начали садиться в маленькие вагоны, Марта прижалась к Диксу и прошептала:

— Вы были чудесны, Вольф… Благодарю вас за все.

Он смотрел на нее в изумлении. Раздался гудок локомотива, и Дикс пробормотал в смущении:

— Я рад, если вы в самом деле…

Тогда она поднялась на цыпочки и быстро, но с большим чувством поцеловала его в губы.

— Позвоните мне в Берлин! — бросила она и, грациозно махнув рукой, исчезла в толпе.

Несколько секунд он остолбенело стоял на месте, провожая ее взглядом, потом, улыбнулся, повернул голову и, ухватившись за поручни, одним прыжком очутился на площадке вагона первого класса.