Приближалась полночь, когда в доме Доддов раздался резкий звонок телефона. Марта, которая еще не легла, взяла трубку и с удивлением услышала встревоженный голос Пьера.

— Извини, что звоню так поздно, — сказал он — Можно приехать к тебе?.. Да, срочно.

— Разумеется, Пьер… Но что случилось?

— Объясню через несколько минут.

Марта опустила трубку, неприятное предчувствие спазмой сжало горло. Некоторое время она задумчиво стояла у телефонного столика, потом привела себя в порядок и села, с нетерпением стала ждать позднего гостя.

Вместе с ледяным дыханием морозной февральской ночи Пьер принес холодок тревоги и предчувствие надвигающейся опасности. Бессвязно, как никогда путая английские слова, он стал объяснять, что по достоверным сведениям, поступившим к Игорю из нескольких мест, этой ночью или не позднее завтрашнего утра Димитрова должны вывезти из лейпцигской тюрьмы и, вероятно, по дороге ликвидировать «при попытке к бегству». По меньшей мере, его отправят в какой-нибудь отдаленный концлагерь, и тогда никто не узнает, что станет с ним.

Марта почувствовала, как пол уходит из-под ног, руки бессильно опустились. Хотелось обо всем расспросить детально, в подробностях, восстановить все во времени — по часам и минутам, чтобы больше не мучить себя и увериться, что это решение было принято именно в ту ночь, когда они прогуливались по берегу темного озера… Собственно, она тогда почти знала, что они замышляют недоброе. Она почувствовала это не только по тому, что Дикс не пришел на прием, хотя и обещал, но и по тому, что пережила несколько мучительных, крайне унизительных секунд, когда он, затаив дыхание, малодушно молчал в трубку, а ей по проводу передался его жалкий страх. И все же тогда еще оставалось место для сомнения. А вот теперь…

— Достоверны ли эти сведения? — обратилась она к Пьеру.

— Как утверждает Игорь, — полностью! У него свои источники информации, я не знаю точно какие, но час назад, когда он меня вызвал, он был очень встревожен. Рассказал мне о своем плане действий, сам пошел к своему послу, а меня направил сюда… Ты должна нам помочь, Марта!

Она удивилась — и тут же догадалась, что он имеет в виду:

— Да, да, разумеется, идем к отцу! Думаю, он еще не спит.

Пьер покачал головой.

— Ты не поняла меня, речь идет не об отце, а о тебе.

— Но, Пьер, ты же знаешь, отец всегда готов…

— Знаю, и все же сейчас нам нужно совсем другое… Советский посол будет действовать по официальным каналам. В данный момент он, может быть, уже у Нейрата и вручает ему чрезвычайную ноту, которая гласит, что с этого момента трое болгар являются советскими гражданами. А мы с Игорем и с тобой…

— Но если такая нота будет передана, нацисты, пожалуй, не решатся… — прервала его Марта.

— На это не следует рассчитывать. Порой и меньший срок чем два-три часа имеет роковые последствия. Не забывай, пока для гитлеровцев Димитров — человек без подданства. Сегодня болгарское правительство официально заявило, что не считает его гражданином своей страны.

Он опустил руку на ее плечо.

— Поверь, Марта, если бы все не было настолько серьезно, мы бы тебя не побеспокоили. Для судьбы Димитрова, с момента ареста, наступили самые решительные часы. Если удастся спасти его жизнь в эту ночь, в дальнейшем фашистам гораздо труднее будет решиться на задуманное… Так считает и Игорь.

Марта представила веселое, приветливое лицо молодого русского, его рано поседевшие волосы. На последнем приеме у себя в посольстве она видела его во второй раз, — он держался с ней совсем по-другому, чем у французов. Он нашел предлог остаться наедине с нею и признался, что у него тогда сложилось неточное, даже несколько превратное впечатление о ней. Такая откровенность незаметно сблизила их, сняла скованность в отношениях, и в конце приема они почувствовали себя уже друзьями… Сейчас, думая о нем, Марта представила, как он спешит к своему послу… И вдруг она схватила Пьера за руку.

— И все-таки пойдем к отцу… Пошли!

Через минуту они уже входили в уютный кабинет Уильяма Додда. Посол сидел в своем любимом кресле возле торшера и читал книгу.

Марта коротко ввела его в суть событий. Она ожидала, что отец тотчас отбросит книгу и начнет действовать, но он всего лишь вытянул свои длинные ноги и сказал необычайно спокойным тоном:

— Не думаю, чтобы они решились на такое, хотя я не удивился бы, если…

В изумлении Марта отшатнулась.

— И ты говоришь это так спокойно!.. Ты должен что-нибудь предпринять, отец. Не мог бы ты позвонить Герингу?

Теперь Додд с изумлением посмотрел на дочь.

— Или хотя бы Нейрату! — добавила Марта, несколько смущенная его взглядом. — Твой советский коллега уже у него. Если и ты проявишь озабоченность, они, возможно, задумаются, прежде чем…

— От Нейрата ничего не зависит! — прервал ее отец. — Другие люди вершат дела в этой стране. Но они сейчас так опьянены успехами, что не желают ничего слушать… И, вообще, борьба против насилия зачастую бесполезна. Я бы даже сказал — она вызывает еще большее насилие.

Пьер, который явно старался не вмешиваться, не выдержал:

— Не понимаю, как может так рассуждать демократ, при этом отлично знающий историю.

— Именно потому, что знает ее, — ответил спокойно посол. — Насилие можно уподобить эпидемии чумы — ничто не в состоянии ее остановить, пока она не возьмет определенное число жертв.

Марта почувствовала, что теряет терпение.

— Отец, прошу тебя, сделай что-нибудь! Неужели ты допустишь, чтобы Димитров погиб?

Додд пожал плечами.

— Что можно сделать? Ты сама хорошо знаешь, что они не соблаговолили ответить мне на официальный протест против высылки Галлахера из Германии… Почему бы тебе не обратиться к Диксу? Он мог бы по крайней мере тебя проинформировать…

Лицо Марты вспыхнуло, она опустила голову, потом посмотрела на отца и тихо сказала:

— Я не имею ничего общего с ним.

Наступило короткое неловкое молчание. Несколько ошеломленный, Додд промямлил что-то и потянулся к книге.

— Сожалею.

— Страшно подумать, но, когда через год-два вы решите помочь ему, будет уже поздно! — сказал Пьер, и в голосе его прозвучали строгие, укоризненные нотки. — Все, кто рассуждает подобно вам, фактически становятся соучастниками… Я ухожу, Марта.

Марта от стыда закусила губу… Неужели ее отец и в самом деле останется безучастным? Она вспомнила, как он искренне и не однажды восторгался Димитровым перед ней и другими людьми, и недоумение ее еще более возросло. Опасался ли он дипломатических осложнений или действительно считал, что ничего не может изменить?.. Но какими бы ни были его побуждения, Марта знала одно — что не понимает и не может оправдать его. От этого на душе у нее стало еще тягостнее. Мало того, что Дикс нанес ей такой жестокий удар, теперь она должна краснеть из-за отца!

С виноватым выражением лица она повернулась к Пьеру и вдруг поняла его взгляд. Он смотрел на нее с глубоким сочувствием, словно только сейчас осознал ее слова в адрес Дикса. Тщетно пытался Пьер в эту минуту скрыть свое душевное состояние и стать твердым и деловитым. Это ему не удалось — неожиданно для себя он улыбнулся ей. И эта улыбка подействовала как теплое, дружеское рукопожатие.

В холле Пьер взглянул на свои часы и напряженно наморщил лоб:

— Согласна ли ты помочь?

— Да! — ответила она.

— Хорошо, тогда возьми теплое пальто и топай за мной!

Хмыкнул и словно про себя заметил:

— Посмотрим, столь ли непобедима эта эпидемия чумы!..