Ночь он провел спокойно и, когда на рассвете за ним действительно пришли, молча собрал свои вещи и покинул камеру.

Он все еще находился в плену того странного, невыразимого чувства, которое зародилось в его душе поздней ночью после долгих размышлений и которое вселило в него неясную надежду на спасение. Он знал, кому обязан этим чувством, и, шагая по глухим коридорам тюрьмы, видел лица Клуге и Штайнера, вновь слышал их голоса и с мягкой горечью сожалел, что не успел попрощаться ни с тем, ни с другим так, как ему бы хотелось.

Но когда он оказался на тюремном дворе, где еще густел предрассветный сумрак, и увидел черный фургончик с открытой задней дверцей, его мысли тотчас обрели деловитость. Конечно, он не ожидал никаких чудес, но все же втайне на что-то надеялся. Однако ничего не изменилось, события разворачивались, следуя неумолимой железной логике.

Над входом тускло светила лампа; в ее слабом, желтом мерцании, смешанном с мутным светом утренних сумерек, Димитров различил двух полицейских и человека в штатском, в кожаной каскетке и сапогах.

Привели Танева и Попова, они были еще сонные и зябко поеживались в своих тонких пальто.

Когда все трое заключенных оказались вместе, тот, что был в штатском, подошел к ним, и Димитров узнал его — это был Хеббе.

— Господа, я получил приказ перевести вас в Берлин! — сказал Хеббе. — Так как погода холодная, на вас наденут шубы.

Он дал знак полицейским, и те достали из фургончика три огромным тулупа.

— Кто отдал этот приказ и с какой целью? — спросил Димитров.

— Не могу вам сказать ничего определенного, но предполагаю, что это связано с вашей высылкой.

— Будем надеяться! — подхватил Димитров и поспешил перевести товарищам объяснение Хеббе.

Танев и Попов оживились, охотно облачились в широкие шубы.

Димитров взял свою, но не надел, а перебросил на руку. Он не ожидал от нацистов подобного шага и немного недоумевал: предположим, их должны застрелить «при попытке к бегству», зачем тогда наряжать их в такие тяжелые шубы?.. Уголком глаза он стал наблюдать за Хеббе и заметил, что полицейский чиновник замялся.

— Прошу вас одеться, господин Димитров, — произнес он наконец.

— Благодарю, но мне пока не холодно. Я наброшу шубу внутри машины.

Хеббе нетерпеливо настаивал.

— И все же наденьте! — Он открыл портфель и извлек оттуда какой-то лист бумаги. — В приказе четко сказано, что, учитывая малочисленность охраны, на вас полагается надеть… наручники. И если это сделать сейчас, вы не сможете надеть шубу.

— Какие наручники?! — гневно произнес Димитров. — Вы забываете, что мы оправданы!

Хеббе пожал плечами.

— Я протестую! — повысил голос Димитров. — Мы не убийцы!

— Приказ, господа! — проговорил чиновник. — Вы должны подчиниться.

— Покажите этот приказ!

Хеббе чуточку поколебался, потом подал листок… «По указанию министра внутренних дел… — прочел верхнюю строчку Димитров. Бросив взгляд вниз, он остановился на последней строке: — …доставить в Берлин, в здание гестапо, на улицу Альбрехтштрассе, где ожидать дальнейших распоряжений… Возлагаю исполнение настоящего приказа…»

Димитров опустил руку. Так вот почему все сохранялось в полной тайне, вот отчего Клуге и Штайнер были так осторожны… Итак, их отправляют в гестапо. И теперь никто не скажет, куда будет лежать их дальнейший путь. Разумеется, это еще вопрос — доберутся ли они вообще до Берлина. Если учесть эти шубы и наручники, — тем более. Скорее всего по дороге их сбросят в пропасть, инсценируя катастрофу на обледенелом шоссе…

Димитров посмотрел на своих товарищей и вдруг почувствовал, как некая невидимая, но плотная стена отделила его от них — он понял все и теперь знал совершенно определенно, что наступавшее утро станет последним утром в их жизни. А они ничего не подозревали, даже выглядели довольными: впервые за все время они могли согреться.

Вскоре двинулись в путь. Кузов машины был разделен на две узких, темных клетки по бортам. В одну вошел Димитров, в другую — Танев, Попов в сопровождении единственного полицейского сели на скамейку позади двустворчатой дверцы.

В стенке фургончика было сделано небольшое зарешеченное отверстие, и Димитров стал смотреть в него. Мимо проплыли серые, мрачные стены тюрьмы, потом проскрипели массивные ворота, послышались грубые, сонные голоса — здание тюрьмы осталось позади. Постепенно стало светать — в хаосе мутных тоскливых потоков света предметы казались нереальными, словно плавали в пространстве без опоры и связи между собой.

Димитров опустился на узкую скамеечку, положил на колени руки, туго перехваченные железными обручами наручников. Он подчинился — что же еще оставалось! Шесть месяцев провел он в наручниках и сейчас, за несколько часов дороги, они не принесут ему особого беспокойства. Гораздо сильнее его тревожила мысль о матери и сестре. Он представил, как они идут в темноте к тюрьме, как ждут перед громадными воротами, когда их пустят на свидание, и как тюремщик бездушным голосом объявляет, что свидание отменяется, так как его уже нет в Лейпциге. Они, конечно, спросят, где же он теперь, но представитель тюремных властей, — может быть, им окажется тот отвратительный офицер с короткими кудрявыми волосами — пожмет плечами и промолчит. А мать и сестра поспешно возвратятся в город, обеспокоенные за его судьбу, напуганные и замерзшие, и там примутся за поиски, станут наводить справки, писать. В их души вселится страх за него, но друг другу они не признаются в этом, хотя мать своим вещим сердцем сразу поймет, что задумано черное дело. Как она переживет все это?.. Сколько раз он собирался поведать ей все, что думал о своей жизни — и о прошедших годах, и о будущем. И хотя возможности поговорить по душам почти не представлялось, все равно он считал, что не использовал короткие минуты их встреч, чтобы рассеять тревогу и сомнения матери, вдохнуть в нее веру, убедить, что иным быть он не может и что от нее взял он все самое доброе, чем мерил свою совесть и убежденность…

Видно, так устроена жизнь, что людей, которых мы больше всего любим, мы обходим своим вниманием, принося им одни лишь страдания, а сами так и остаемся для них неузнанными, непонятными, далекими. Разве не был он виновен перед Любой? Что дал он ей за двадцать пять лет совместной жизни, кроме забот, тревог, лишений… Замкнутость, отчужденность и даже подозрения, которые не имел права рассеивать?! Узнала ли она с ним счастье? Едва ли… Всю жизнь он боролся за лучшее будущее людей, а своим, самым дорогим и близким людям, приносил лишь муки, страдания, несчастье…

Машина прибавила скорость, и ее стало немного заносить. Димитров привстал со скамеечки и приник к оконцу. Уже совсем рассвело. Они выехали за город и мчались по пустынному, заснеженному шоссе. Перед глазами расстилалась голая равнина, тонувшая в морозной мгле. По временам из снежной белизны возникали одинокие, точно нарисованные, черные деревья и быстро исчезали, словно их стирали резинкой с листа ватмана. Вскоре дорога приметно стала забирать вверх, равнина как бы опустилась, оставаясь где-то внизу. Все чаще у полотна шоссе начали змеиться овраги с заросшими хилым кустарником склонами, покрытыми нетронутым снегом.

Вот снова машину сильно занесло, и тотчас за стенкой, где находилась кабина, послышался глухой и, как видно, сердитый голос. Димитров прислушался — в кабине разговаривали. Вскоре по тембру голоса он узнал Хеббе, который, должно быть, ругал за что-то шофера… Интересно, как они поступят? Был ли посвящен в тайный замысел только Хеббе?.. Не может быть, чтобы шофер ничего не знал — ведь именно он должен был «произвести» катастрофу и сбросить машину в пропасть! Чтобы все выглядело вполне правдоподобно, они, вероятно, пожертвуют несчастным полицейским, что сидел сзади, ничего не подозревая. Не потому ли и отправили их в путь со столь немногочисленной охраной, — зачем подвергать смертельной опасности своих людей, если достаточно одной жертвы.

Димитров провожал взглядом мрачные деревья по обрывистым склонам ущелий… «Итак, это случится где-то здесь!» — подумал он невольно. Прямо скажем, не лучший выбор — за свою бурную, полную опасностей жизнь ему не раз предоставлялась возможность умереть в более достойных и живописных местах… Но человек никогда не выбирает место, где пробьет его смертный час. Он должен выбирать, как ему прожить жизнь… А Димитров давно сделал свой выбор.

Сейчас он думал о том, что ему не приходится стыдиться своего прошлого, сожалеть о прожитых годах. Да, многое ему пришлось испытать за свой век. Он встречался с умнейшими и вдохновеннейшими людьми своего времени, вместе с ними строил планы прекрасной жизни. Чего же более может пожелать человек от своей столь краткой жизни? Да, он чувствовал себя еще сильным, способным действовать, творить, окрылять; как ему хотелось дожить до другой поры, когда счастливой станет большая часть людей на земле и прежде всего в его маленькой стране, горячо любимой родине. Теперь становилось ясно, что до этого времени не дожить, — здесь, на чужой земле, в этой враждебной стране, где его столько месяцев безуспешно пытались согнуть, сломить, сделает он свой последний вздох; где-то здесь нанесут ему внезапный, подлый смертельный удар. И единственным утешением может послужить лишь то, что умрет он за великое дело, а которое боролся всю жизнь, отдав ему до капли всю свою кровь, всего себя без остатка… Вот и выходит, если поверить словам доктора, — это и есть то самое важное, что он должен сделать!..

Он улыбнулся, вспомнив о Штайнере. Показалось странным, что сейчас он подумал о нем с волнением и искренним сожалением. Жаль, что не придется больше поговорить с ним и с такими, как он, которых еще можно изменить! Жаль, что не будет больше никогда тех маленьких, чудесных праздников, когда воочию видишь, как в темных душах людей появляются первые проблески света и как к далекой цели начинают стремиться даже самые отчаянные, казалось бы неисправимые пессимисты.

Осознав это, он лишь сейчас ощутил леденящее дыхание смерти, почувствовал, как кровь начинает стынуть в жилах. Нет, нельзя умирать — еще есть ради чего жить: надо сделать еще так много и здесь, и в других странах, на которые уже медленно и властно надвигается мрак фашизма.

Он опять выглянул в оконце и снова увидел глухие, подернутые туманной, морозной дымкой места. Обрывы вдоль пути становились все отвесней, повороты дороги все круче. Что в самом деле могло помешать им исполнить свое намерение? Здесь или там, за этим поворотом или у той — еще более глубокой пропасти! Что изменит ход событий? Остается одно — не дать им повода торжествовать. Надо показать, что ты даже не помышляешь о смерти, презираешь ее, как презирал во время процесса!

Из кабины вновь послышались неясные сердитые голоса, и вдруг машина резко снизила скорость. Лишь сейчас Димитров обратил внимание, что ехали они как-то странно — то начинали стремительно убыстрять ход, то едва-едва ползли, чуть было не останавливаясь. «Может, подыскивают подходящее место», — решил он, и в этот момент машина окончательно стала.

Хлопнула дверца, обледенелая земля захрустела под чьими-то сапогами, забряцало железо замков, загремели задвижки, и в клетку хлынул свет.

— Вылезай! — грубо скомандовал полицейский.

Димитров лихорадочно соображал. Неужели их хотят застрелить? Зачем тогда эти шубы и наручники?.. Он спрыгнул на землю и огляделся. Они остановились на обочине шоссе, у опушки густой дубравы. Наверное, они находились на самой вершине перевала, так как сразу же за машиной дорога начинала резко опускаться.

Их подвели к кабине, где Хеббе свинчивал крышку с большого блестящего термоса.

— Освободите им руки! — сказал он, не подымая головы от термоса.

На земле, возле него, стояла сумка, в которой виднелись маленькие алюминиевые чашки. Хеббе извлек пробку, присел над сумкой и стал разливать теплую, дымящуюся жидкость по чашечкам. Через минуту, раздав им кофе, он обратился к Димитрову:

— Вот видите, как мы стараемся сделать ваше путешествие приятным.

Димитров посмотрел на него недоверчиво и испытующе.

— Да, вижу! — ответил он, отпивая кофе.

Заметив, что Танев и Попов смотрят на него, не решаясь поднести чашки ко рту, он подошел к ним и тихонько прошептал:

— Пейте! Это не опасно… Хотят нас довезти.

— А нас действительно везут в Берлин, чтобы выслать?

— Наверное! Не могут же нас бесконечно держать в тюрьме.

Полицейский предупредительно кашлянул, Димитров бросил на него молниеносный взгляд, и тут неожиданно его внимание привлек шофер — молодой парень с тонкой, красивой шеей, который, отдыхая, стоял чуть поодаль, прислонившись к крылу автомобиля. Раньше Димитрову не приходилось его встречать. От всего его облика веяло мрачным отчаянием, за которым угадывалось глубокое душевное смятение. По тому, как быстро он отвел взгляд и принялся лихорадочно шарить по карманам в поисках сигарет, можно было недвусмысленно судить, какое сильное душевное беспокойство испытывает он сейчас… «Неуравновешенный человек», — подумал Димитров и невольно подивился самообладанию Хеббе. Неужели этот скучный, весьма посредственный чиновник обладал талантом незаурядного актера?

Он пристально посмотрел на Хеббе, и смутное подозрение закралось в его душу.

— Я бы полностью согласился с вами, не будь этих поистине необъяснимых предохранительных мер, господин Хеббе, — сказал Димитров, осторожно нащупывая путь к разгадке. — Неужели вы полагаете, что мы решимся на побег во время поездки? Мы не пойдем на это хотя бы потому, чтобы не давать вам повод ликвидировать нас «при попытке к бегству».

Хеббе нахмурился.

— Впрочем, подобный поступок выглядел бы крайне нелогично, и вам едва ли бы пришло в голову обряжать нас в шубы, будь у вас такое намерение, — продолжал рассуждать непринужденным тоном Димитров. — Совсем другое дело — вариант падения в пропасть…

— Не понимаю, на что вы намекаете! — нервно прервал его Хеббе и стремительно обернулся к шоферу, — на лице его было написано бесконечное удивление и глубокое беспокойство. Димитров с интересом следил за Хеббе. Неужели он все-таки ничего не знает?.. Словно почувствовав любопытство, которое проявлял к нему Димитров, Хеббе глотнул кофе и пробормотал:

— Думаю, что мы никогда не давали вам повода быть недовольным.

Димитров иронично усмехнулся:

— О, это сказано недостаточно веско, господин Хеббе. По крайней мере, если иметь в виду те органы, которые вы представляете… В остальном же у меня действительно нет никаких оснований быть недовольным немецким народом и рабочим классом Германии. И я уверен, что еще вернусь в Германию, но как гость ее будущего рабоче-крестьянского правительства.

Хеббе, который снова уставился на шофера, вздрогнул и холодно заметил:

— Пока я жив, едва ли это произойдет.

— Весь вопрос в том, что никто не знает, сколько он будет жить, господин Хеббе! — ответил с вежливой улыбкой Димитров и отдал ему чашку.

Им снова надели наручники и стали сажать в машину. И в тот момент, когда Димитров занес было ногу на стертую до блеска металлическую ступеньку, он увидел в сотне метров позади от их фургончика три легковых автомобиля, стоявших у обочины шоссе, возле самой опушки леса. Это были машины различных марок — ему сразу же бросилась в глаза знакомая форма черного советского лимузина, потом он узнал большой темно-серый «форд» и зажатый между ними старенький «ситроен».

Времени рассматривать все это в подробностях не было ни секунды, — с сильно бьющимся сердцем он шагнул внутрь кузова. Успел лишь шепнуть товарищам: «Не бойтесь ничего, за нами следуют советские люди!» — и снова оказался в тесной, темной клетке.

И только теперь понял, что, в сущности, произошло. Они были спасены! За ними двигались верные, надежные друзья, которые не допустят, чтобы случилась беда. Он почувствовал, как руки в наручниках бессильно опустились, повиснув, как плети… Неужели это правда? Как же все произошло? Кто им сообщил?.. Выходит, напрасно он боялся, что люди доброй воли ничего не узнают! До них дошла тревожная весть, и они приняли необходимые меры! Что другое могли они предпринять, как не отправиться за ними следом?

Так вот почему их фургончик двигался так неровно — то медленно, то быстро. Шофер явно пытался отделаться от преследователей, но безуспешно. Это, видимо, послужило и причиной частых распрей в кабине. Должно быть, Хеббе требовал, не взирая на эскорт трех машин, следовать спокойно по намеченному маршруту. А это означало, что он ничего не знает о задуманной операции. Димитров вспомнил, как Хеббе держался, когда пили кофе, вспомнил беспокойные взгляды, которые он то и дело бросал на порядком обескураженного и смущенного шофера. Итак, Хеббе не был посвящен в тайный план. Получается, что готовились пожертвовать и им…

Машина стремительно мчалась к долине, но, сколь бы ни возрастала ее скорость, как бы ни заносило ее на поворотах, Димитров был спокоен, — теперь они уже вырвались из рук своих палачей. И пусть он не видел своих незнакомых, но преданных и верных защитников, зато чувствовал их рядом с собой и знал, как зорко следят они за каждым маневром их мрачного катафалка.

А вот уже началась равнина, — он ощутил это всем своим существом и, выглянув в оконце, увидел бескрайнее поле в серо-молочной мгле. Шум мотора стал тише, и из кабины до слуха Димитрова опять донеслись неясные, сердитые голоса Хеббе и шофера.

Прильнув к окошечку, Димитров пытался рассмотреть, нет ли позади машин, и, хотя ничего не увидел и не услышал шума автомобилей, он знал, что они следуют за ними на неизменном расстоянии и что именно это вызвало очередной спор в кабине за тонкой стенкой.

Вдруг где-то впереди и чуть слева показался неровный ряд верб. Машина резко уменьшила скорость, затем как-то неуверенно рванула вперед, подпрыгивая на неровностях дороги. Все сильнее стал доноситься шум клокочущей воды, деревья придвинулись вплотную, и он понял, что сейчас они ехали берегом большой реки.

На секунду машина остановилась, потом тронулась снова, но уже не по шоссе, а по каким-то расшатанным, кривым обледенелым балкам. Димитров привстал на цыпочки и увидел мост — перила были поломаны, кое-где не хватало целых секций, за зияющими проемами бурлила коричневая, вспененная вода.

Они ехали так медленно, что он невольно затаил дыхание. Он понимал, что, наверное, все планы были построены в расчете на этот старый, прогнивший деревянный мост и что, по всей вероятности, здесь их намеревались сбросить в реку. Мороз прошел по коже, когда он представил, как большие шубы начинают тяжелеть от ледяной воды. Он стоял, прижавшись к холодной стенке фургона, — вместе с машиной его подбрасывало, когда колеса перекатывались с одной балки на другую. По шуму воды он догадался, что проехали середину моста и приближались к противоположному берегу.

Внизу, сухо потрескивая, прогремели последние бревна, машину тряхнуло раза два-три, она выехала на шоссе и тотчас остановилась. Несколько секунд стояла полная тишина, потом до слуха Димитрова донеслось мерное гудение, которое постепенно усиливалось, — мимо фургончика, рядом с окошечком, прошел большой серый «форд» и остановился впереди. Димитрову показалось, что за рулем сидела молоденькая девушка с нежным профилем.

Потом снова послышалось гудение, и мимо фургона, побрякивая и дребезжа, прополз старенький «ситроен». Он также остановился поблизости.

Последним показался черный лимузин. Но он не стал объезжать тюремную машину, — остановился сзади, чуть сбоку. Через ветровое стекло советского автомобиля Димитров увидел лицо молодого человека с ранней проседью в волосах.

Никто из водителей трех машин не покинул своих мест, вокруг стояла полная тишина, но Димитров знал, что он и его товарищи окружены чрезвычайно надежной, верной охраной.

Было тихо, лишь вода шумела в реке, и этот ее равномерный, несмолкаемый шум звучал в ушах все сильнее и радостнее, будто гремела на все голоса сама жизнь.