И вот опера давно уже окончилась, встреча в ложе премьер-министра — тоже, а он все продолжал сидеть в своем кабинете в расстегнутом пальто, не сняв шарфа.

Он пил — бутылка коньяка стояла перед ним, много курил — в комнате плавали клубы синего дыма. Сейчас он не делал ничего, просто сидел, вскинув брови и уставившись взглядом в полутемный угол… Если бы Толстяк ограничился высокопарными поучениями о музыке Вагнера и ее влиянии на германский дух! Дикс зло усмехнулся, вспомнив потуги Геринга выражаться афористично и остроумно, нелепо подражая Геббельсу.

В сущности, их деловой разговор перемежался суждениями об опере и исполнителях. Все произошло в первом антракте, хотя еще во время увертюры Геринг наклонился к нему и прошептал сердитым голосом:

— Телеграмма, которой вы крайне легкомысленно позволили выскользнуть из тюрьмы, спутала все наши планы!

Позже, когда закончилось первое действие и они прошли в фойе, Геринг расположился за круглым столом, уставленным всевозможными деликатесами, и, окинув сладострастным взором блюда, сказал:

— Дикс, совет министров оказался в затруднительном положении. Я вынужден был давать объяснения относительно беспорядков возле наших посольств, демонстраций и нот протеста. И знаете, какое желание тогда я испытывал сильнее всего — увидеть вас, да, да, лично вас, с вашей кроткой социал-демократической физиономией, чтобы… Прошу, подайте лимон! — И он указал пухлой белой рукой на другой край стола.

Дикс почувствовал, как кровь бросилась ему в голову. Он подумал было, что следует немедленно повернуться и уйти, но вместо того взял тарелочку с лимоном и, подавая Герингу, сухо сказал:

— Если вы недовольны мною, прошу дать мне отставку, господин премьер-министр!

Геринг, хищно оскалив зубы, бросил на него молниеносный взгляд.

— Нет, мой дорогой, так не пойдет! Вам придется жариться на огне до последней минуты! Проще всего отойти в сторону, когда становится горячо… Впрочем, вы, Дикс, ничего и не выиграли бы от этого. Когда человек знает слишком много, разумнее всего продолжать игру до конца!

Наступило долгое молчание, потом Дикс чужим голосом спросил, не принял ли совет министров какого-либо конкретного решения.

Геринг, проглотив кусок белого хлеба с осетриной, вытер рот большой крахмальной салфеткой и произнес:

— В ближайшие дни Димитров должен быть доставлен в Берлин!

— В Моабит? — вздрогнул Дикс.

— Почему в Моабит? К вам, в гестапо, — под ваш непосредственный и постоянный контроль… Впрочем, это едва ли имеет какое-либо практическое значение.

Дикс наблюдал за ним с нарастающим чувством смятения:

— С какой целью проводится… перемещение, господин премьер-министр?

— С той же, о которой мы уже говорили в моем кабинете! — ответил Геринг, строго глядя на него. — А все-таки любопытно знать, как он будет держаться теперь… Все чувствуют себя уверенно, когда знают, что с ними ничего не может случиться. — Он отбросил салфетку и сделал нескольку шагов по залу. — Как те двое англичан, что отказались приветствовать новую Германию. Пока не получили по заслугам, они держались воинственно и нахально, а потом даже не заявили официального протеста.

Геринг остановился перед Диксом, на его лице на мгновение появилось лукавое выражение.

— Впрочем, все это произошло на ваших глазах. Вы даже высказали тогда свое частное мнение по этому поводу… Не так ли?

Дикс почувствовал, что бледнеет, пораженный подлостью Хеббе.

— Догадываюсь, кто вам об этом доложил. Могу себе представить, как это было передано.

Геринг не ответил. Осмелев, Дикс продолжал:

— Я на самом деле считаю, что от подобных действий особой пользы нет.

— Неужели? — протянул с нескрываемой иронией Геринг. — Интересно, давно ли вы такого мнения? Не с тех ли пор, как зачастили в американское посольство и снюхались с дочерью посла?.. А, может, все дело в тайных встречах в бароном фон Нейратом?.. Только не думайте, что мне неизвестно о его визите к вам и о его гениальной идее направить в Лейпциг иностранных журналистов! Вы ухватились за эту идею, как утопающий за соломинку. Но одного не учли — во время интервью и могла состояться передача телеграммы… Вообще, двойная игра никогда не приносила успеха, Дикс, и вам бы следовало хорошенько это знать!

Дикс слушал, ошеломленный, сознанием того, что дела зашли так непоправимо далеко и что впервые в жизни он совершил столь роковую ошибку.

— Я вновь ставлю вопрос о моей отставке, господин премьер-министр! — промолвил он наконец.

— Ах, глупости! — прервал его грубо Геринг. — Это невозможно. Или, точнее, может произойти при одном непременном условии — если вы предпочтете поменять свой кабинет на Альбрехтштрассе на одиночную камеру в Моабите… Вместо того чтобы разыгрывать здесь оскорбленное самолюбие, потрудитесь придумать что-либо разумное, как выправить положение. Считаю, что для вас еще не все шансы потеряны.

И, счищая пухлыми пальцами кожуру с апельсина, он продолжал разглагольствовать об обледеневшем шоссе, о преданных партии молодых шоферах, об умном использовании тех или иных факторов. Он не говорил ничего определенного, не требовал, не приказывал, но по многозначительности взгляда его запавших глаз, по коротким паузам, недомолвкам, по чуть беспокойному тону Дикс догадывался, какое тайное, жгучее желание скрывалось за этим двусмысленным разговором.

— Сегодня болгарское правительство официально сообщило, что не считает Димитрова и двух его коллег своими гражданами, — закончил Геринг. — Выходит, в данный момент они являются людьми без подданства, и это обстоятельство никоим образом не следует упускать из вида… Итак, перед вами открывается последняя, я бы сказал, счастливая возможность, Дикс! Не хотелось, чтобы вы меня поняли превратно, но в последнее время вопрос о вашем положении в министерстве возник вновь и притом весьма остро.

Из двери, приоткрытой в ложу, донеслись звуки настраиваемых инструментов. Дикс извинился и сдержанно поклонился. Геринг его не удерживал. Направляясь в ложу, он бросил с едва скрытым нетерпением:

— Идите!.. И действуйте! Все надо устроить самое большее за два дня… И притом окончательно!

Вскоре Дикс очутился на улице и двинулся бесцельно по городу. Сомнений не оставалось, что именно надо устроить окончательно! «Цель остается прежней!» — сказать точнее и недвусмысленнее не представлялось возможным… Да, цель была та же, а человеку, которому предоставлялось ее осуществить, давался один-единственный шанс, последний шанс. В случае неудачи для него наступал конец: далее его ожидала тюрьма, или, если повезет, лагерь Ораниенбург. Эту дилемму будут уже решать другие и среди них прежде всего Хеббе, штандартенфюрер Хеббе, который, несомненно, займет его место и отдаст приказ о его аресте.

Дикс пришел домой, но, сообразив, что Марта может позвонить сюда, вновь отправился бродить по холодным, мглистым улицам города. Так в конце концов ноги сами довели его до здания гестапо…

«Если вы предпочтете поменять свой кабинет на Альбрехтштрассе на одиночную камеру в Моабите», — вспомнил он циничную, откровенную угрозу Геринга. Были ли у него силы принять эту альтернативу? Могли он хоть на миг представить, что попадет за ту самую тяжелую железную дверь, за которой всего неделю назад видел Димитрова?

И сразу же в сознании всплыло с неожиданной ясностью все то, что, казалось, лишь мельком он видел в тюремной камере. Вновь перед его глазами появился болгарин в наброшенном на плечи макинтоше — вот он склоняется над этажеркой, потом присаживается к столу. Прядь все так же падает на лоб. Вот берется за очки. Интересно, что делает сейчас Димитров — быть может, не спит, тогда о чем он думает в ночь, когда окончательно решается его судьба?

Дикс горько усмехнулся. «Вы все еще платите дань личной ненависти и затронутому честолюбию, господин премьер-министр, если считаете, что он испугается, когда его повезут по обледенелой дороге! Нет, не доставит он всем нам этого удовольствия, можете быть уверены! Не порадует нас своей слабостью, потому что он опытный актер и умеет держаться на сцене жизни. Что он почувствует в глубине сердца, останется тайной. Только он один будет знать, что совершается там, а внешне останется спокойным и непременно использует и эту возможность для пропаганды своих идей, потому что через смерть шагнет в легенду. Вот уж этого вы с фюрером, господин премьер-министр, никак не могли предвидеть! Да, пожалуй, бессмысленно и разъяснять вам это — еще истолкуете мои слова как выражение симпатии к нему…»

Он вздохнул, подержал в руке пустую бутылку… Что ж, придется подчиниться. Совсем недавно была эта чудесная прогулка по берегу темного озера, была девушка, которую не назовешь ни красивой, ни эффектной, но которая его любит и, вероятно, еще не потеряла надежды быть вместе с ним. Но был там и типично северогерманский пейзаж, и странное чувство соединения самого прекрасного в немецкой стихии с готовностью пожертвовать всем сугубо личным, даже жизнью во имя высших интересов родины. Так не это ли и определяет суть и значимость человека, не это ли должно жить в нем до самого смертного часа!

Несколько секунд Дикс оставался серьезным, пожалуй, даже слегка расчувствовался от возвышенных мыслей. Потом коротко и цинично рассмеялся. «Уж если говорить об актере, так им являешься ты, дорогой мой! — пронеслось у него в голове. — И при этом ты играешь не перед другими, а перед собой, стараешься обмануть самого себя!.. Какой там пейзаж, какие вечные и возвышенные чувства!.. Почему бы не сказать прямо: слова Геринга парализовали тебя, заставили позабыть обо всем на свете, и ты испугался, что тебя могут посчитать нелояльным и уничтожить! Значит, чем глубже ты поймешь это и чем скорее возьмешься за дело, тем проще для тебя будет выполнить поставленную задачу. А уж если ты намерен сердиться и изливать на кого-то свою злобу, то прежде всего тебе следовало бы вспомнить о тех, чью участь сегодня вечером отдали в твои руки. Все твои беды, и личные и служебные, проистекают от него — от его силы, его веры, его безграничного обаяния. А если так, то пошло все к дьяволу!»

Дикс тяжело поднялся из кресла, подошел к шкафу, достал большую карту шоссейных дорог Германии и, развернув на бюро, склонился над ней. Нашел Лейпциг, потом Берлин — между ними извивалась тонкая артерия шоссе, по которому нужно было провезти Димитрова не позднее чем через два дня. На миг Диксу пришла в голову невероятная мысль — а если и в самом деле он доставит его невредимым? Если выполнит лишь формальную часть распоряжения Геринга, прикинувшись, что не понял его другого, недоказуемого смысла, подтекста приказа? И его охватило странное волнение, он представил себя сидящим рядом с шофером фургона и бдительно следящим за дорогой. Но это длилось всего несколько секунд, потом он снова склонился над картой.

И тогда-то ему бросилось в глаза небольшое искривление дороги между Ойчем и Виттенбергом, где дорога пересекает реку, и Дикс вспомнил, что там был старый деревянный моет с расшатанными, прогнившими балками, у которого были поломаны или частично отсутствовали перила… Вот где мог легче всего произойти «несчастный случай»! Совсем нетрудно сделать так, чтобы машина заскользила по обледенелому мосту и, сбив шаткие ненадежные перила, свалилась в реку…

Телефон зазвенел в тишине, и Дикс машинально поднес трубку к уху. В тот же миг он вздрогнул и как-то бессознательно поник. С другого конца провода донесся голос Марты:

— Алло, алло, Вольф, это вы? — спрашивала она, искренно обрадовавшись, что, наконец, нашла его.

Дикс молчал — в его груди, казалось, что-то оборвалось, зубы были стиснуты до боли. Постепенно он стал отстранять трубку от уха, и это стоило ему неимоверных усилий, будто он преодолевал действие сверхмощной пружины. И в тот самый миг, кто знает, по какой причудливой логике мысли, он вдруг вспомнил слова Марты, сказанные во Фридрихсдорфе, когда она впервые упомянула перед ним имя Димитрова: «Мне кажется, что у вас много общего с этим болгарином, Вольф, — та же смелость, когда высказываете непривычное или неподходящее для окружающих мнение».

Когда он положил трубку, в лице его не оставалось ни единой кровинки, а продолговатый шрам на щеке побелел.

— Вы мне заплатите за это, Хеббе! — прошептал он и опять приник к карте…

Утром Дикс вызвал к себе Манделя, молодого шофера тюремного фургончика, активиста гитлерюгенда, развернул карту и объяснил суть задачи. Чтобы правдиво выглядел объезд по старому мосту, шоссе между Ойчем и Виттенбергом следовало закрыть под видом ремонта. Шофер принял приказ, ничем не выдав своего душевного состояния, — не дрогнув ни единым мускулом, не выразив ни радости, ни гордости за оказанную высокую честь. Дикс подумал было, что парень просто невменяем или напуган, а потому спросил — не боится ли он выполнить приказ.

— Никак нет, господин директор! — Мандель вытянул свою тонкую, нежную шею. Все будет сделано, как вы распорядились.

Дикс немного помолчал, потом невинным тоном, с некоторым сожалением в голосе произнес:

— Да, вот еще что, Мандель. Чтобы сложилось впечатление, будто действительно произошло несчастье, и чтобы никто за границей никогда не усомнился в этом, с вами поедет еще один человек — один ваш начальник, который ничего не знает… Возможно, он погибнет, самое меньшее — он может быть ранен при падении машины в реку. И тем не менее он не должен узнать заранее об этом плане, потому что может испугаться и выскочить, как это сделаете вы в последний момент. Вы понимаете меня, Мандель?

— Так точно, господин директор!

— Хорошо, вы свободны!.. Рассчитываю на вас — имейте в виду, это приказ фюрера.

— Хайль Гитлер!

Едва шофер вышел, Дикс поднял трубку телефона и набрал номер Хеббе.

— Прошу вас зайти ко мне! — сказал он, и голос его был совершенно спокойный и дружелюбный.