Телеграмма действительно была опубликована в известной швейцарской газете, и лишь несколько человек знали, как она туда попала.

Резонанс был необычайно сильным.

Болгарское правительство оказалось под серьезным нажимом со стороны левой прессы и широких народных масс, и, несмотря на то, что прошение Димитрова официально не было получено в Софии, правительство вынуждено было дать ответ. Мощные демонстрации всколыхнули крупнейшие города Европы. Людские реки текли к немецким посольствам, где собравшиеся часами скандировали призывы, выражая протест против действий германских властей по отношению к Димитрову и его соотечественникам. Предпринимаемые по дипломатическим каналам усилия, направленные на высылку болгар, также возросли, а в Германии комитет Галлахера активизировал свою деятельность, засыпая правительственные учреждения всевозможными посланиями — просьбами, требованиями, предложениями.

Сообщения об этом с неумолимой быстротой и полной неотвратимостью доходили до Дикса. Он узнал о телеграмме в тот же день, а утром следующего должен был проглотить две горьких пилюли.

Прежде всего, его помощник Хеббе в своем обычном служебном докладе с нескрываемым злорадством намекнул о крупном провале и извлек из папки номер цюрихской газеты, в которой телеграмма и редакционная заметка были педантично обведены красным карандашом. В последнее время Дикс получал все более убедительные доказательства того, как глубоко его ненавидел Хеббе. Дикс знал, что повод для этого недавно дал он сам. Привезя из Лейпцига копию переписки Димитрова, Дикс в числе прочих бумаг показал Хеббе и телеграмму, адресованную Мушанову, и попросил своего помощника высказать о ней мнение. Видимо заинтригованный, Хеббе вытянул длинную шею и, немного подумав, сказал:

— Очень странное прошение, господин директор… Но от этого человека, разумеется, можно всего ожидать.

— Верно, вам его лучше знать! — заметил с иронией Дикс. — Не благодаря ли ему на процессе вам пришлось узнать, почем фунт лиха?!

Хеббе обиженно вскинул брови… В ноябре ему поручили сделать в Лейпцигском суде большой политический доклад, к которому он готовился дней двадцать. Когда работа была закончена, его бледные, стоящие торчком уши стали еще прозрачнее. Насколько Дикс был осведомлен тогда и как впоследствии убедился из протоколов, успех Хеббе был более чем скромным — Димитров без каких-либо затруднений опроверг его туманные и несостоятельные аргументы.

— Я имел возможность ознакомиться с вашим докладом, — пояснил Дикс. — Должен сказать, что я им далеко не очарован. Таким оружием мы фактически только облегчаем положение Димитрова.

Бесформенные розовые пятна появились на худосочном лице Хеббе, он несколько раз открыл рот, словно ему не хватало воздуха…

В конце того же дня Хеббе снова оказался в его кабинете. С улицы доносился барабанный бой, слышались отрывистые выкрики поющих и марширующих людей. Дикс и Хеббе подошли к окну. Прямо перед зданием четким строем, со знаменами и нацистскими эмблемами, проходила колонна молодых эсэсовцев. Люди на тротуаре останавливались и подымали руки в гитлеровском приветствии. Но двое мужчин в макинтошах и с трубками в зубах — по-видимому, иностранцы — не сочли нужным вынуть руки из карманов. Руководитель колонны подошел к ним, сказал что-то, указывая на людей вокруг. Мужчины покачали головами. Тогда эсэсовец дал знак своим, и дюжина здоровенных парней направилась к упорствующим иностранцам. Прежде всего они вытащили их руки из карманов, потом принялись спокойно, методично бить людей в макинтошах.

— Молодчаги! — воскликнул Хеббе.

Дикс отвернулся и подошел к бюро.

— Не вижу, что мы выигрываем от этого! — заметил он.

Когда через минуту он бросил взгляд на своего помощника, то увидел в его глубоких темно-голубых глазах такую бездонную ненависть, что невольно содрогнулся. Точно такое же выражение было у Хеббе и десять месяцев назад, в день, когда Геринг объявил о назначении Дикса. По нескрываемой зависти, которую он прочел тогда во взгляде Хеббе, и по тому, как тот не смог скрыть смертельной обиды, Дикс понял, что Геринг, верный своему пресловутому садизму, очевидно, не счел необходимым известить своих партийных сотрудников о смелом решении…

И вот сейчас Хеббе стоял перед бюро, чинно составив ноги, а в его протянутой руке была газета, и Дикс подумал, что если бы злорадство можно было измерить какими-либо музыкальными звуками, то его кабинет моментально наполнился бы оглушительной музыкой.

Вторую пилюлю преподнес Геббельс. Он позвонил по телефону и спросил учтиво, но холодно, какие высшие государственные соображения побудили задержать отправку телеграммы, в которой не содержалось ничего обидного и опасного для рейха. Спросил он также, что, по мнению Дикса, является более неприятным и невыгодным — отправить подобную телеграмму по месту ее назначения или опубликовать в швейцарской газете с соответствующими комментариями. Дикс начал было невнятно говорить о данных ему указаниях проверять корреспонденцию Димитрова и несколько неуместно поспешил уверить министра пропаганды в том, что сам недоумевает, как телеграмма могла выйти за стены тюрьмы и кто мог составить к ней сопроводительный текст. Геббельс слушал молча, потом заметил:

— Не знаю, но полагаю, это в вашей компетенции. Хочу, однако, предупредить, что дело, возможно, не кончится только телеграммой. Вероятно, вскоре в печати появятся и сами интервью, если и на этот раз вы не окажетесь достаточно твердым и предусмотрительным.

На этом разговор завершился, и хотя Дикс знал, в чей огород Геббельс кидает камни, его тревога и растерянность возросли. Он ждал очередного звонка — от Геринга — и был готов выслушать куда более тяжкие и оскорбительные обвинения. Но Толстяк молчал. Прошел день, два — от Геринга ни звука. Тогда Дикс взял себя в руки и решил последовать совету Геббельса. Прежде всего он связался с Лейпцигом и распорядился усилить тюремный режим Димитрова. Потом отдал приказ Хеббе вызвать тех двух корреспондентов и предложить им представить для предварительного просмотра заметки о встрече с Димитровым в тюрьме.

На другой день Хеббе докладывал, что английский журналист отказался предъявить свои записи и угрожал, что будет жаловаться. В тот же день встревоженный Нейрат уведомил Дикса по телефону, что английский атташе по печати вместе с американцем Галлахером заявили протест по поводу вмешательства гестапо в нормальную работу их корреспондентов. Так как поездка журналистов в Лейпциг была задумана и организована Нейратом, он считал себя обязанным довести до конца эту акцию и просил Дикса о содействии. Пользуясь случаем, барон повторил свою прежнюю просьбу ходатайствовать перед Герингом о скорейшем решении вопроса об участи болгар. Дикс пообещал сделать все возможное и, лишь положив трубку, сообразил, что их разговор подслушивали, как, впрочем, подслушивали и все другие разговоры, которые министры старого режима вели по своим служебным телефонам.

Прошел еще день, и лишь тогда позвонил Геринг. Он был в хорошем настроении, весело рассказал, как провел время на охоте, а под конец разговора предложил выслать Галлахера из Германии как иностранца, злоупотребившего гостеприимством рейха. Успокоенный неожиданной благосклонностью Геринга, Дикс обещал немедленно решить этот вопрос, но не нашел в себе смелости обеспокоить шефа просьбой Нейрата. Вместо этого он приказал берлинскому полицай-президенту издать распоряжение о том, что американский гражданин Лео Галлахер должен покинуть Германию в двадцать четыре часа как «персона нон грата».

На другой день в два часа Диксу позвонила Марта и попросила немедленно встретиться с нею. Вечером в американском посольстве должен был состояться прием, на который был приглашен и Дикс. Он спросил Марту, нельзя ли встретиться и поговорить на приеме, но она настаивала на встрече до этого, и тогда Дикс пообещал заехать за ней часам к четырем на центральный каток.

Едва было он собрался в Трептов, как раздался звонок секретаря Геринга, который сообщил, что шеф просил Дикса непременно быть в его ложе в Государственной опере.

Дикс опустил трубку и закрыл глаза. Неожиданно он почувствовал себя прижатым к стене, прижатым крепко и незаслуженно. Ему вдруг захотелось броситься в машину и мчаться вперед, не разбирая дороги, лишь бы не видеть никого, не знать ни о чем, не ведать, куда едешь. Он догадывался, зачем понадобился Марте, представлял тему разговора вечером в ложе оперы, с беспощадной ясностью понимал, что его ждет, и все это усиливало в нем непреоборимое стремление бежать… Как хорошо было бы махнуть на все рукой и отправиться в Ганновер, в отчий дом. Потихоньку войти в столовую. Мать и отец оторвутся от своих книг и оба одинаковым движением снимут очки. Потом мать встанет со старого расшатанного стула и со счастливым вскриком бросится к нему. Он дождется, когда все сядут за большой круглый стол, а отец с немного ворчливыми нотками в голосе спросит о его работе. Тогда он скажет тихо и просто: «Я оставил службу, возвращаюсь к вам, буду работать адвокатом или поступлю в какую-нибудь фирму…» Дикс представил, как довольны останутся его старики. Отец спустится в погреб, принесет бутылку вина, налитого в год рождения сына, т. е. в те далекие времена, когда в Германии никто не имел и понятия, что к власти придет маньяк-ефрейтор и что его собственный сын, Вольф… Отец не закончит фразу, но Дикс легко догадается, что должно последовать за этим.

Он взглянул на часы. В его распоряжении было около четверти часа. И это его обрадовало, он почувствовал себя счастливым, совсем как в годы детства, когда, бывало, студеным зимним утром он просыпался минут на десять раньше положенного срока и мог себе позволить поваляться еще немного под толстым пуховым одеялом. Он вспомнил свою маленькую комнатку на втором этаже, постель и шкаф, которые и ныне стоят там где двадцать пять лет назад, и вдруг ощутил смутную досаду. Он уже не представлял, как смог бы всерьез вернуться туда, на ту тихую, безлюдную улицу, как мог бы оставить свою роскошную квартиру, позабыть о кафе, приемах… Неужели нужно пожертвовать всем этим ради добровольного заточения в глухой провинции? А Марта? А возможности, которые вместе с ней открывались перед ним, если он вдруг окажется выброшенным за борт?

Дикс встал и в задумчивости поправил галстук. В душе он ощущал глухую боль, тоску по родителям, по отчему дому, по давно ушедшему детству, но в то же время все с большей четкостью и определенностью им овладела мысль, что путь к прошлому отрезан навсегда и что единственно здесь может быть брошен великий жребий его жизни…

Марта, свежая и разрумянившаяся, ждала его перед раздевалкой. Едва он подъехал, она тотчас прыгнула в теплую машину и забросила коньки на заднее сидение.

Он спросил, каким временем она располагает, не хочет ли посидеть где-нибудь или предпочитает совершить прогулку на машине по окрестностям Берлина. Поспешил он также сообщить и то, что в семь часов у него важная, неотложная деловая встреча, после которой он непременно придет на прием.

Марта бросила на него быстрый недоверчивый взгляд.

— Имейте в виду, что на этом вечере у вас будут серьезные конкуренты!

— Не сомневаюсь, — ответил он. — День ото дня вы становитесь все привлекательней. К тому же у меня нет никакого права сердиться — я сознаю, что продолжаю вести себя отвратительно!

Она улыбнулась, но по всему было видно, что думала она о чем то другом.

— Да, вы совершенно перестали звонить! Вот мне и пришлось разыскивать вас… Вы слышали, что Галлахера высылают из Германии?

«Ну вот, мои предвидения начинают сбываться!» — подумал он и ответил с легким вздохом:

— Да, слышал — персона нон грата!

Марта помолчала, потом в порыве откровенности коснулась его руки.

— Не могли бы вы, Вольф, что-нибудь сделать? Быть может, на той встрече, куда вы отправитесь вечером, будет Геринг?

Он вздрогнул едва заметно, но не ответил. Весь поглощенный ритмичным шумом мотора, он не отрывал глаз от шоссе. Несколько дней назад вновь прошел снег, потом приморозило, и от этого на шоссе то здесь, то там поблескивал лед.

Некоторое время они ехали молча, затем Дикс сказал:

— У меня такое чувство, что это распоряжение исходит от Геринга.

— Но почему? — прервала его Марта. — Так ли уж опасен Галлахер? Вы же его знаете. Единственная его вина состоит в том, что он борется за спасение Димитрова!

— Это не так уж мало, — тихо заметил Дикс. — Вы мне не сказали — согласны совершить прогулку или должны вернуться?

Она резко отпрянула в сторону, и он понял, что, видимо, задел ее самолюбие своим вопросом.

— У меня вполне достаточно свободного времени, смотрите, как бы вы не опоздали.

Дикс обернулся и нащупал ее руку, освещенную светом зеленых лампочек приборов.

— Не будьте со мной такой колючей, Марта. Прошу вас. И без того мне тяжело последнее время.

Она откинулась на спинку сидения и уставилась взглядом вдаль.

— Не могу вас понять. Вам трудно, одолевают заботы и неприятности, а вы не находите нужным разыскать меня. Неужели так мало я значу для вас. А, может, что-то другое вам мешает?

— Однажды я вам сказал — мы, немцы, не имеем обыкновения делиться служебными невзгодами со своими… близкими.

— Удобная позиция, особенно если у человека совесть недостаточно чиста.

Дикс онемел, пораженный необычной резкостью ее слов.

— Это несправедливо, — сказал он, и в голосе его прозвучали горькие нотки.

— Извините, если оскорбила вас, но в вашей стране меня приводит в ужас растущее число людей, которые высказывают совершенно противоположные суждения об одних и тех же вещах в зависимости от того, кто их слушает.

— Все гораздо сложнее, Марта, чем вы это себе представляете. Как-нибудь я вам это объясню.

— Если к тому времени и мы не станем… персоны нон грата… кажется, так будет множественное число или, быть может, я ошибаюсь?

Он остановил машину, выключил мотор и обернулся к ней:

— Этого никогда не случится — можете мне поверить… По крайней мере, пока я занимаю этот пост!

— Почти то же вы сказали и о Димитрове. По последним сведениям из Лейпцига его перевели на более строгий режим, не разрешают свиданий, не дают газет и, вообще, никто не знает, что еще может обрушиться на его голову.

Дикс как-то съежился — стало неприятно, что она заговорила об этом. Он понимал, что Марта захотела встретиться с ним ради Галлахера. Никогда еще она не держалась с Вольфом так холодно и деловито. Он предложил ей сигарету и, когда Марта отказалась, закурил сам, жадно вдыхая дым. Он сознавал, что отсутствие душевной теплоты с ее стороны задевало не только его интересы, связанные с дальними «американскими» планами. Поведение Марты ранило и мужское самолюбие Дикса, но стремление к ней сейчас он почувствовал особенно остро.

Он осторожно обнял ее и легонько привлек к себе.

— Я так обрадовался, когда вы позвонили, и подумал, что хоть на несколько часов вы вырвете меня из кошмара заседаний и официальщины…

Несколько секунд она сидела совершенно неподвижно, потом обернулась к нему и посмотрела прямо в глаза.

— Порвите, Вольф, с этими людьми! Разве вы не видите, куда все идет? Человек не может остаться незапятнанным, особенно занимая ваш пост.

— Легко давать советы, — сухо сказал он, — труднее исполнять.

— Почему? Вы честный человек, видите все… Нужно сделать всего один шаг… Если бы все честные люди Германии были чуточку смелее…

— Получилась бы отличная кровавая баня, а потом установилась бы еще более глубокая тишина!

Он сказал это и тотчас опомнился. Никогда еще он не поверял столь откровенно свои мысли и не заходил так далеко в своем доверии к ней. Лишь на один момент он увлекся красивой, сладостной мечтой — не думая ни о чем, последовать ее совету, но тут же изгнал из сердца эту опасную, расслабляющую волю мысль. Мог ли он с уверенностью почувствовать в Марте опору, могла ли она обещать ему помощь и поддержку своей могущественной родины?

Он взял ее лицо в ладони и нежно поцеловал.

— Все, о чем вы говорили, Марта, прекрасно, но будем реально смотреть на вещи… Считайте, что в тот момент, когда вы говорили, меня не существовало.

Она молчала.

— Другое дело, если бы человек мог рассчитывать на кого-то, воспользоваться поддержкой и участием…

— А Димитров на что рассчитывал? — прервала она его вдруг, резко отстраняясь.

И в тот же миг он понял, что Марта, собственно, не могла предложить ему ничего надежного, что просто она витала в облаках, находясь под впечатлением Димитрова, процесса. Он посмотрел на нее, внезапно охваченный чувством разочарования. Легкая дрожь охватила ее.

— Вам холодно?

— Немножко… Давайте пройдемся.

Они вышли из машины и зашагали по берегу озера — одного из многочисленных озер в окрестностях Берлина. Смеркалось, все тонуло в серо-синей мгле. У самого берега смутно поблескивала тонкая кромка льда, а дальше, простирались черные, неподвижные воды. На противоположной стороне едва виднелась бледно-зеленая полоска соснового леса, далекого и бесплотного, — казалось, в любую минуту она может растаять в надвигающихся сумерках. Было совсем тихо, пусто и дико, но если присмотреться внимательнее, в идеально поставленных оградах, в разбитых на равные квадраты группах деревьев, в крошечных пристанях на просмоленных сваях можно было заметить невидимое, умное присутствие людей, их немалый труд, приложенный умело и старательно к этим, пока еще малообжитым местам.

Дикс окинул все это взглядом, вдохнул знакомый до боли запах воды и мокрых сосновых веток и вдруг ощутил себя частью этой суровой, мрачной природы, и низкого неба, и молчаливых, неподвижных лесов. Неприметно для себя он стал рассказывать о своем детстве, о родных краях, о своей стране, без которой не мог представить свою дальнейшую жизнь. Говорил с упоением, и ему казалось, что он искренен и верит в каждое свое слово. Наверное, и Марта так же воспринимала эту исповедь, потому что она неожиданно взяла его под руку и прижалась к нему.

Они шагали возле черной воды, а темнота быстро надвигалась. Мрак стремительно заливал все вокруг, оставляя их совсем наедине. Должно быть, поэтому Марта все теснее прижималась к нему, и он чувствовал сквозь пальто каждое движение ее грациозной, стройной фигуры. Они шли не разбирая дороги, забыв о недавнем разговоре, приобщенные к таинственной тишине, покоренные темнотою. Иногда они останавливались и целовались горячо, страстно, но беспокойно, словно не смели до конца отдаться своим чувствам, Дикс понял, что несмотря ни на что Марта продолжает его любить и, возможно, поэтому мечтает видеть его смелым, честным, неустрашимым, но, наверное, она приняла бы и таким, каким он раскрылся ей в этот вечер, — с обычными человеческими слабостями и недостатками. На мгновение перед ним встал вопрос, как поступила бы она, если бы узнала всю правду о его делах и смогла проникнуть в глубины его души? Он испытал тягостное чувство неудовлетворения и поспешил прогнать эту мысль. Вдруг Марта остановилась и с тихим грудным смехом воскликнула:

— Мы сошли с ума… Ты опоздаешь! Сколько времени?

Он привлек ее к себе и осыпал лицо поцелуями.

— Ничего, это не имеет значения… Никакого значения.

Он почувствовал, как ей стало радостно от этих слов, и сам он ощутил трепет в сердце. И все же она первая овладела собой. Поняв, что нужно идти, Марта прижалась к его груди, посмотрела прямо в глаза и произнесла как-то необычно, властно и очень преданно:

— Я хочу, чтобы после приема мы были опять вместе… Совсем одни. Долго-долго… всю ночь… А ты?

— И я! — ответил он.

По пути в Берлин она сидела рядом с ним, свернувшись в клубочек, положив голову ему на плечо, притихшая и странно сосредоточенная. Время от времени Дикс оборачивался к ней и улыбался. Тогда Марта закрывала глаза и чуть подавалась лицом к нему, словно мысленно целовала.

Они расстались перед посольством, и Дикс пообещал прийти на прием сразу, как только освободится. Потом он вздохнул и отправился к Государственной опере.