Клуге вытянулся перед дежурным офицером в ожидании неприятного разговора. Вальтер выглядел сердитым и немного обиженным, казалось, его только что несправедливо отчитали. Он долго молчал, заставляя старика по стойке смирно стоять возле бюро и, лишь выдержав мучительную паузу, произнес необычайно тихо:

— Я, кажется, предупреждал вас смотреть в оба и не вести разговоров с этим поджигателем Димитровым?

Клуге опустил голову.

— Предупреждал? Отвечайте!

— Так точно! — промолвил Клуге, встревоженный странным тоном начальника и особенно тем, что сам за собой не чувствовал никакой вины.

— А если так, почему же вы продолжаете шляться к нему и киснуть в его камере?

— Никак нет, господин лейтенант! — сказал Клуге. — Я прихожу, когда положено.

— И тотчас уходите, так? — насмешливо вскинул брови офицер.

— Да.

— Посмотрите мне в глаза, Клуге!.. Каким же образом узнал этот тип, что его письма задерживают?

Клуге вздрогнул, изумленный и испуганный этим неожиданным вопросом.

— Не могу знать, господин лейтенант, — ответил он. — Я ничего ему не говорил. Все письма, которые он мне давал, я приносил вам лично.

Оба замолчали. Клуге не смел поднять глаз на офицера… Неужели Димитров его выдал?.. Ерунда, как только такое может прийти в голову! Наверняка, он догадался сам и заявил протест. А эти сразу ухватились за меня… «Сами ничего не знают, вот и выспрашивают, надеются взять на испуг… И все же, пожалуй, меня уволят… Что-то будет с Ренатой?»

Клуге решительно шагнул к бюро.

— Поверьте, господин лейтенант, могу поклясться, если хотите… Я ни о чем ему не говорил.

— Разберемся! — с досадой бросил Вальтер. — А сейчас ступайте! Я предложил перевести вас в другое отделение, завтра сообщу куда.

И, увидя, как с облегчением вздохнул надзиратель, добавил вновь раздраженно:

— Разумеется, я не могу вам обещать, что этим дело и кончится. Не удивлюсь, если вас… заставят быть немножечко поразговорчивей в гестапо.

По пути домой Клуге тщетно ломал голову, пытаясь уразуметь, что же случилось… Слава богу, он не послушался детских советов Ренаты и не отправил телеграмму, а отнес ее на следующее утро в канцелярию! Да, еще эти деньги… Но он вернул их Димитрову, да и знали об этом лишь они оба, а кроме того, Клуге не объяснил, почему возвращает их. И вообще он не проронил ни единого слова о письмах. Клуге с чистой совестью мог утверждать это, даже если бы его подвергли самым страшным истязаниям.

Он вдруг остановился посреди тротуара, неожиданно вспомнив о двух парнях, которых на днях доставили в тюрьму. После побоев и пыток они едва держались на ногах. Как узнал Клуге позже, они распространяли листовки с призывом освободить Димитрова и только за это получили по три года тюремного заключения.

Он вздохнул, охваченный внезапным страхом. Три года за листовки, призывавшие дать свободу человеку, оправданному верховным судом! Всего этого Клуге никак не мог понять, и его тревога продолжала расти… «Ничего не скажу Ренате!» — подумал он, но не поверил, что сдержится, — уж слишком хорошо он знал себя, и дочь сразу поймет — что-то случилось.

Когда он вошел в свое маленькое жилище и стал снимать сапоги, из комнаты раздался счастливый голос Ренаты:

— Отец, скорей!.. У меня очень важная новость.

Клуге застал дочь с раскрытым на коленях атласом. На ее лице была радость и глубокое, внутреннее удовлетворение. Обычно таким становилось ее лицо, когда она кончала чтение книги, где добро торжествовало над злом.

— Отец, ты этого, должно быть, еще не знаешь… Телеграмму напечатали в одной швейцарской газете.

В первую минуту Клуге никак не мог взять в толк, о какой телеграмме идет речь, потом, потрясенный, уставился на дочь:

— Кто тебе сказал?

Рената не обратила внимания на его глухой голос и, заставив отца сесть рядом, взяла его замерзшую руку в свои теплые, слабые ручки и воскликнула с искренним волнением:

— Я горжусь тобой, милый папа, ты не знаешь, как я горда! — Она проглотила подступивший к горлу комок и продолжала: — Как всегда, в час дня я решила послушать новости. Стала настраиваться на Вену, но неожиданно наткнулась на радиостанцию Цюриха. Передавали обзор сегодняшних газет. Я хотела было повернуть ручку, как вдруг услышала, что в «Нойе цюрихер цайтунг» помещена телеграмма Георгия Димитрова болгарскому премьер-министру… Наша телеграмма, та самая, я сразу ее узнала… О, папа, как я обрадовалась!.. — Она крепко сжала его руку, потом, задумчиво глядя, тихо произнесла: — Да, мне тогда стало радостно и как-то грустно. Теперь ему, конечно, разрешат вернуться в Болгарию, — подумала я, — и он уедет. Я никогда его не видела, но знала, что он здесь и что ты каждый день ходишь к нему… — Рената виновато улыбнулась, и лицо ее вновь радостно оживилось. — Я понимаю, что все это глупо, и ты удивляешься, как я могу рассуждать так, правда?

— Послушай, дочка, а они не сказали, как к ним попала телеграмма? — осторожно спросил Клуге, стараясь не выдать растущее чувство страха.

— Ну как же, в конце сообщили, что телеграмма была хитростью вынесена из тюрьмы. Когда я услышала это, у меня чуть сердце не выскочило из груди. Мне захотелось закричать: «Знаете, кто вынес телеграмму? Мой отец! Сперва он показал ее своей дочери, а потом передал копию близким Димитрова, потому что так разумнее и безопаснее всего!».

Клуге отвернул от Ренаты голову и потихоньку освободил руку из ее ладоней. Недоразумение, смущение и страх переплелись в его душе и заставляли прятать взгляд от дочери… Разумеется, она поверила в его наивную ложь и считала, что он поступил так умно и благородно! А он и сам не понимал, как вечером в тот понедельник пришло ему в голову сочинить всю эту историю. Он сказал тогда ей, что долго думал, прежде чем решил передать телеграмму в канцелярию, но предварительно переписал текст и передал близким Димитрова, которые — как он знал — живут в гостинице «Зеленое дерево». Клуге казалось, что Рената должна остаться довольной, а с другой стороны, вся эта ложь не была слишком грубой. И, действительно, дочь с облегчением и радостью выслушала его слова, и это его успокоило.

И вот сейчас произошло самое страшное и самое неожиданное — телеграмма все-таки была передана из тюрьмы и опубликована в иностранной газете. Клуге не мог объяснить, как это случилось, и начал испытывать легкую дрожь, стоило вспомнить разговор с дежурным офицером, его зловещий, тихий голос и, особенно, туманный намек насчет гестапо. Сейчас ему стала ясна причина скрытой ярости лейтенанта и то, в чем он подозревал Клуге. Ноги старика подкосились. Если Рената знала эту новость, в тюрьме, наверняка, знали то же и уже подумали о нем. И поскольку доказательствами, чтобы уличить его, они не располагали, то, конечно, учинят допрос и будут следить, а может, в довершение всего отправят в лагерь. Если все обойдется увольнением, нужно будет только благодарить бога!

— Но ты не радуешься, отец, что с тобой? — донесся до Клуге грустный голос Ренаты. Старик поднял голову.

— Радуюсь, Рената, отчего бы не радоваться? — произнес он неуверенно и попытался через силу улыбнуться.

Она задумалась, по привычке склонив голову набок.

— Не нужно расстраиваться, что ты сделал так мало для него… Конечно, он заслуживает большего, но и то, что сделано, никак не назовешь пустяком.

Клуге в смущении смотрел на нее. Ему стало предельно ясно, что думала дочь о нем и какими незаслуженными похвалами награждала. Он вдруг почувствовал такой стыд, что был готов провалиться сквозь землю. Какая кристально невинная душа обитала в этом хилом, полумертвом теле! Какой ангел жил рядом с ним, как же он не подозревал об этом!.. О, если бы Рената могла представить себе тот ужас, от которого леденела кровь в его жилах, если бы всего на миг могла допустить, что он обманул ее и не имеет никакого отношения к тому, что телеграмма проскользнула сквозь стены тюрьмы!.. Клуге собрался было сказать ей обо всем, но, встретив взгляд больших лучистых глаз, озаренных необыкновенным светом, тотчас отказался от своего намерения. И в самом деле, так поступать не следовало — это выглядело бы святотатством, поступком более низким, чем любая ложь, которая несла ей радость…

Во время ужина они почти не разговаривали. Клуге заметил, что теперь Рената стала особенно задумчивой, углубленной в свои мысли, и им ненадолго овладело сомнение — а не выдал ли он невольно себя или, может, дочь поняла его мнимый героизм. Перед сном Рената не стала ни читать, ни слушать радио, попросила погасить свет. Клуге еще больше удивился и обеспокоился. Такого с ней почти не случалось. Еще более странным казалось то, что происходило это именно сегодня, в такой радостный для нее день. Он снова испугался, что, возможно, как-то проговорился и разочаровал ее. И вдруг, когда он думал, что она уже уснула, почувствовал, как ее рука ищет его руку.

— Ты спишь, отец? — спросила она удивительно бодрым голосом. — Хочу тебе признаться в том, что уже давно меня мучает.

— Я слушаю тебя, Рената! — пожал ободрительно Клуге ее тонкие пальцы.

— Я виновата перед тобой, отец… Много раз, особенно с тех пор как ты был приставлен к Димитрову, я спрашивала себя, можно ли назвать твою работу достойной… Не хочу от тебя скрывать, но я чаще всего отвечала отрицательно, и не понимала, как можно заниматься таким делом…

— Ты же знаешь, Рената, что поступил я туда ради тебя, — прервал он ее с горечью.

— Да, знаю, потому и говорю, что виновата… Я не имею права сердиться на тебя, и все же, когда представляла себе, как каждый день ты запираешь заключенных в их камерах и оставляешь их наедине самих с собой, а сам отправляешься в город, мне становилось тяжело и как-то… темнело в глазах. Я не знала, был ли ты достаточно добр с ними, не оскорблял ли каким грубым словом, отвечал ли на их вопросы… Вот обо всем этом я и думала тогда, милый папа… Прости меня!

Он почувствовал, как сжалось горло, а в глазах защипало. Он не нашелся, что сказать Ренате, да та словно и не ждала ответа. Часто дыша, она приподнялась к нему еще ближе, крепко вцепилась в руку и приложила ее к своей щеке.

— Теперь знаю, что мои страхи были напрасными, — я поняла это сегодня, когда слушала радио… И потому так счастлива! Это лучший день в моей жизни, а ты — лучший из отцов, я так люблю тебя и прошу простить, что могла думать такие ужасные вещи…

— Я не сержусь… Спи!.. Не думай об этом! — сказал он сдавленным голосом.

Рената притихла, и вскоре до слуха Клуге донеслось ее равномерное, спокойное дыхание. Тогда Клуге повернулся на спину и уставился в темноту сухими, широко открытыми глазами. Он знал, что его ждут трудные, полные неизвестности дни, но думать о них ему не хотелось — это было бы грешно в такую чудную, поистине святую ночь.