Клуге и сам не понял, как согласился отправить телеграмму Димитрова. С его уст вот-вот готово было сорваться признание, что все письма задерживаются дежурным офицером и исчезают в коричневой папке. Наберись Клуге смелости сообщить это, он сразу освободился бы от гнетущего чувства постыдной полулжи, которое вот уже целую неделю не давало ему покоя. Но он не находил в себе силы открыть правду. В то же время у него не было никакого основания отказать Димитрову, особенно после того как он услышал, какое большое значение тот придавал телеграмме. Все смешалось в голове старика, а тут еще пфенниги, которые болгарин отсчитал в его ладонь, спрашивая, хватит ли денег на отправку. Одним словом, Клуге не запомнил, кому была адресована телеграмма и каково ее содержание. Вечером, собравшись идти домой и обрадовавшись отсутствию дежурного офицера (была суббота, и Вальтер улизнул со службы несколько раньше положенного), Клуге мельком заглянул в телеграмму, написанную четким почерком на правильном немецком языке. Обращение его успокоило — телеграмма была на имя какого-то болгарского министра и в Германии ни к кому не имела никакого касательства. Но, прочитав о восстании и приговорах, старик снова встревожился. «Возьму-ка я с собой эту штуку, а в понедельник отдам ее лейтенанту!» — решил про себя Клуге и со страхом вынес из тюрьмы запрещенную бумагу.

На следующий день было воскресенье, и Клуге отправился в церковь. Погода стояла скверная, и Рената осталась дома, занялась разными мелкими домашними делами. Девушка очень любила шить и гладить (старик приспособил для нее специальную доску, которую клал поперек коляски, чтобы Ренате было удобно заниматься любимым делом), и потому она в первую очередь заштопала и отутюжила одежду отца.

Вернувшись к обеду домой, освеженный зимним холодом и несколько успокоенный службой в церкви, Клуге увидел, что дочь с любопытством рассматривает телеграмму. Наверное, когда она чистила и зашивала его куртку, листок выпал из кармана.

Заметив отца, Рената подняла голову. В ее огромных чистых глазах светился живой интерес, и еще в них можно было прочесть легкое смущение, которое ей никак не удавалось скрыть в озерной глубине взгляда.

— Ты не сердишься, папа, что я прочла письмо? Я бы никогда так не поступила, если бы не этот странный почерк. Ты, видно, забыл передать его в канцелярию, чтобы там поставили печать и отправили как положено, да?

Клуге посмотрел на нее с легким замешательством. Он давно заметил, что дочь со всеми подробностями запоминала правила тюремного распорядка и требования служебных инструкций, о которых он порой ей рассказывал. У девушки было живое воображение. При этом она воспринимала любое правило, как железный закон, который ни в коем случае не следует нарушать. Вот почему она была встревожена оплошностью отца. Подбросив брикет в плиту, Клуге подсел к дочери:

— Не совсем так, Рената. Во-первых, это не письмо, а телеграмма. И, во-вторых, не забыл я, а просто оставил у себя, потому что… потому, что тот заключенный, болгарин, про которого я тебе рассказывал, попросил отправить ее по почте…

Сказав это, он в тот же миг пожалел о своих словах. Рената посмотрела на бумагу, потом подняла глаза на отца. Между ее густых блестящих бровей залегла морщинка.

— Но ты мне говорил, что вся корреспонденция заключенных проверяется в канцелярии?

— Да, но вчера была суббота, и некому было проверить телеграмму. Поэтому она осталась у меня… до понедельника.

Уловив в словах отца что-то неладное, девушка беспокойно заморгала.

— Постой, отец, не понимаю тебя. Ты сказал, что… болгарин попросил отправить телеграмму по почте, а в то же время ты должен ее отдать в канцелярию… Как же так, прошу, объясни мне!

Клуге попытался было сменить тему разговора, но Рената требовала, чтобы он рассказал обо всем, что случилось. Она очень любила слушать отца, знала, о чем тот беседовал с заключенными и своими коллегами, и, бывало, старик нарочно придумывал для нее разные поучительные истории, выдавая вымысел за истину. Но этот случай был иной — девушка подметила противоречие в его объяснениях, и старику никак не удавалось вывернуться.

Клуге закурил трубку, покрутился возле плиты и снова подсел к ее коляске.

— Ну, ладно, расскажу тебе, Рената, все как было. Ты знаешь, я ничего от тебя не скрываю! Узник попросил отправить телеграмму, потому что она очень важна для него и во что бы то ни стало должна дойти до адресата. Он дал мне и деньги, да и я почти что пообещал ему.

Рената широко раскрыла глаза.

— И ты не покажешь ее в канцелярии? — спросила она, скорее недоверчиво, чем с укором.

Клуге промолчал — такой разговор был ему в тягость. Ему показалось нелепым убеждать свою дочь в том, что он вынужден пойти на нарушение правил, тогда как сам он внутренне еще не решился на такой поступок.

Вдруг счастливая улыбка озарила лицо Ренаты, и она принялась быстро-быстро перебирать руками колеса своей коляски. Привычным, точным движением остановила ее возле этажерки с книгами и взяла с полки большой географический атлас. Клуге невольно бросил взгляд на неподвижные ноги дочери, прикрытые каким-то платком, потом на книги, и старая боль вновь отозвалась в его сердце. Для чего эти идеально расставленные тома, если в коляске — мертвое, беспомощное тело?.. Это он соорудил такую отличную полку для книг, впрочем и все остальное в комнате было делом его рук — и шкаф, и комод, и рамки для портрета матери Ренаты и той странной картины с умирающей собакой, которую дочь сама выбрала себе в антикварном магазине. Распятие и иконы он не считал — Рената не дорожила ими, не слишком верила в бога, но отец не сердился на нее за это. Да, все это он сделал для нее, и хорошо, что успел закончить работу раньше, чем пришлось продать мастерскую со всем инструментом, вплоть до последнего рубанка… Видя, как дочь радуется библиотеке, старик испытывал несказанные муки. Какой толк был ото всего этого?

Рената вернулась к нему и раскрыла на коленях атлас.

— Вот где София! Смотри, отец, куда должна прийти телеграмма! Через Чехословакию, Венгрию, Югославию она попадет в Болгарию.

Рената перевела взгляд за окно, и на ее бледном, прозрачном лице появилось мечтательное выражение. Она слегка склонила набок прелестную головку, нежный изгиб ее шеи, в котором было так много женского очарования, составлял жестокий контраст с хилой, недоразвитой фигурой девушки. Привычка склонять голову и пушистая каштановая коса напоминали Клуге о покойной жене. От нее Рената унаследовала не только грациозность манер и глубину светлых глаз, но и странную склонность читать и мечтать о далеких краях, создавать свой мир людей и событий. Барбара, которая была наполовину полькой, часто впадала в точно такое же настроение. Двадцать пять лет они прожили вместе, но Клуге не решился бы сказать, что до конца понимал свою жену.

— Что это за сентябрьское восстание, отец? — прервал его мысли голос Ренаты. — Ты слышал что-нибудь о нем?

Отец ответил, что не слышал о таком восстании, что, наверное, речь идет о каком-то бунте против властей, поднятом болгарами. За участие в бунте Димитров, видно, и был осужден.

— Как бунт рабов под предводительством Спартака! — прошептала Рената, и это прозвучало не как вопрос, а скорее как мысль, которая родилась у нее под влиянием прочитанной книги.

— Почему он хочет вернуться на родину? — спросила она. — А если его снова бросят в тюрьму?

Старик задумался. Ему показалось вдруг страшно трудным ответить на этот вопрос. Только тут он осознал, что, в сущности, просьба Димитрова таила в себе большую опасность: как же раньше Клуге не обратил на это внимания. Он вспомнил о первом письме Димитрова к председателю суда и о других письмах, переданных ему вместе с деньгами на марки, — все они были адресованы именитым лицам в Лейпциге и Берлине. «Удивительный человек! Разве ему недостаточно десяти месяцев тюрьмы, чтобы опять лезть в лапы правосудия, но теперь уже болгарского!»

— А может, у него есть близкие, с которыми он хотел бы повидаться? — мечтательно продолжала Рената, будто рассуждала о вымышленном герое, созданном ее воображением.

— Едва ли, — ответил Клуге. — Мать и сестра его здесь, жена умерла в Москве… Кажется, я рассказывал об этом.

— Да, да, она еще писала стихи… А, может, у него есть дети, там, в Софии?

Клуге вопросительно поднял брови. Никогда у них с Димитровым не было разговора о детях.

— Не знаю, — произнес он неуверенно. — Про детей он ничего не рассказывал.

Рената снова пробежала глазами текст телеграммы и вдруг воскликнула с искренним сочувствием:

— Как это ужасно, когда обвиняют в том, чего ты не совершил! — И со вздохом добавила: — Этот бунт был в 1923 году. Мне исполнилось тогда десять лет, и моя болезнь только-только начиналась.

Клуге вздрогнул. И все это она сумела извлечь из краткого содержания телеграммы — какая все-таки фантазия у девочки! Иногда он пугался быстрых и неожиданных скачков ее мысли, поражался ее способности перебрасывать мосты между вещами, которые ему лично никогда бы не пришло в голову связывать между собой или противопоставлять.

— Пожалуй, я его понимаю, — услышал он ее чуть взволнованный голос. — Уж не хочет ли он им объяснить, что не несет вины за восстание, что не причастен к нему, как и к пожару? А вдруг этот бунт был неизбежен, потому что рабы не могли больше страдать!

— Какие рабы, Рената? — в изумлении посмотрел на нее Клуге.

Девушка умолкла, закрыла атлас и поставила его на этажерку…

За обедом оба долго молчали. Хотя был праздник, на столе стояло одно единственное блюдо — картофель со свиным ливером. Два месяца назад Гитлер ввел так называемые «воскресенья одного блюда», и два раза в месяц каждая немецкая семья должна была довольствоваться в воскресенье одним блюдом стоимостью не более сорока пфеннигов. Остальные средства, которые в других условиях были бы израсходованы на праздничный обед, надлежало направлять в фонд помощи голодающим и бедствующим. Клуге не одобрял полностью эту меру, но Рената пунктуально соблюдала новое предписание и постоянно настаивала на том, чтобы старик выделял деньги для внесения в фонд.

— Послушай, отец, — сказала Рената в конце обеда, — если ты отдашь телеграмму в канцелярию, как ты думаешь, ее отправят в Софию?

— Не знаю, — он отвел взгляд от дочери. — Полагаю…

— Но не уверен, так? Потому-то он и дал тебе телеграмму и попросил отправить лично. Ведь он сказал, что это крайне важно для него?

— Да, сказал.

Рената умолкла. К вечеру ветер стих, и Клуге вывез дочь на прогулку в парк. А когда они вернулись домой, то прежде чем лечь спать, Рената коснулась руки отца и, глядя на него снизу вверх, тихо попросила:

— Ты, правда, отправишь телеграмму завтра, отец? Он очень надеется на тебя… — Она задумалась и добавила как-то неуверенно: — Мне еще не приходилось быть несправедливо обвиненной, но я хорошо понимаю и его, и то, как ему тяжело. Ведь не случайно он так хочет вернуться на родину и бороться за свое оправдание. Ты должен ему помочь, отец! Ведь ты же говорил, что человек он хороший!

Клуге сжал ее тонкую руку, но ничего не сказал.

Немного погодя Рената включила свой маленький приемник, который он купил ей в одну из первых получек, и стала крутить ручку настройки. Она любила слушать далекие голоса, чужую речь, и слушала с таким самозабвением, что порой казалось, будто она всем своим существом переносится в дальние страны, в невиданные города, бродит по их незнакомым улицам. Старик, случалось, засыпал, а дочь, приложив ухо к маленькому круглому наушнику, совершала свои бесконечные путешествия по эфиру. Она понимала лишь передачи на немецком или родственных языках, но с не меньшим удовольствием слушала и чужую речь, пытаясь представить неизвестных людей и земли, откуда прилетали эти таинственные голоса. — Она была верна себе — у нее были свои понятия о вещах, столь далекие от реальности, что Клуге порой становилось не по себе, когда он пытался представить, какое разочарование ожидает дочь при неминуемом столкновении с действительностью. Но Рената словно была защищена от подобной опасности. Она жила в созданном ею мире, все объясняла по-своему, всему искала оправдание, исходя из собственного представления о добре и зле. Когда она узнала, что Димитров постоянно подкармливает птичек у решетки тюремного окошка, она тотчас решила, что он добрый человек, и, исходя из своего вкуса и жизненного опыта, принялась рисовать его черты. Каждая новая подробность, которую сообщал ей отец, дополняла уже созданный образ, подтверждая составленное ранее мнение. Когда Клуге как-то раз обронил, что Димитров проявил интерес к ее недугу и рассказал, что в Болгарии есть много целебных минеральных источников, помогающих при разных формах заболевания параличом, Рената тотчас представила огромный парк и себя, гуляющую по этому парку на здоровых резвых ногах. Она продолжала утверждать, что Димитров человек исполинского роста и силы, с большими черными глазами и громоподобным голосом, хотя в газетах давно были напечатаны его снимки и отец неоднократно довольно подробно описывал узника…

«Что станет с нею? — подумал старик и вздохнул в темноте, поняв, что Рената наконец заснула в своей постели. — Как можно жить фантазиями, в выдуманном, иллюзорном мире? А чего стоят все эти книги, атласы, радио?»

Он долго ворочался под стеганым одеялом: сон не шел к старику. С тех пор, как он поступил на службу в тюрьму, жизнь впервые поставила его перед таким испытанием. И более всего смущало Клуге то, что по нелепой случайности к этой истории теперь уже имела отношение и его дочь, а он не мог придумать, как объяснить ей истинное положение вещей и оправдать шаг, который предстояло совершить завтра. Он было подумал, что утром Рената, возможно, забудет о телеграмме, другие заботы отвлекут ее внимание. С этой мыслью он заснул. А когда на другой день собрался идти на работу, девушка подкатила к двери и успела схватить его за руку.

— Ты ее отправишь, отец, да? Если не хватит денег, добавь! Сэкономим на чем-нибудь… Обещаешь мне?

Он стушевался, растерянно моргая и сам не заметил, как с губ сорвалось неуверенное: «Да, Рената, обещаю…»

Никогда еще дорога на службу не казалась ему столь длинной и мучительной, как в то хмурое, мглистое утро. Он шел, сжимая в кармане шинели сложенный несколько раз листок, и непрестанно спрашивал себя, имеет ли право выполнить такую просьбу дочери. Возможно, что в тюрьме не докопаются, кто вынес телеграмму. Правда, Клуге мог попросить любого случайного прохожего отправить ее. Но все-таки подозрение падет в первую очередь на него и его коллег. Отпираться будет бесполезно, к тому же Клуге не умел обманывать. Его, конечно, уволят за такой страшный проступок. Среди зимы. Где тогда устроишься на государственную службу? Вот сейчас он служит менее года, а сумел-таки сколотить чуток деньжишек, они немножко приоделись, для дома купили кое-что да и питаются нехудо… А могут за такое и в лагерь закатать.

Он прошел мимо еще одного почтового отделения, отвернувшись в сторону, словно этим мог обмануть себя, что было просто глупо… Имела ли Рената ясное представление об этом человеке и его странных и опасных делах?.. «Бунт Спартака!» — вот какие мысли вертелись в ее наивной головке.

Клуге поднял воротник — резкими порывами дул ледяной ветер. Старик представил, как вечером вернется в натопленную комнатку и как Рената еще в дверях задаст ему вопрос о телеграмме. Какую радость он доставит ей, если скажет, что отправил!

Опять на его пути оказалась почта — Клуге никак не предполагал, что этих почтовых контор развелось так много. Он остановился, в раздумье потер лицо… «Ах, доченька, какую заботу взвалила ты на мою голову! И откуда у тебя только все эти мысли о бунтах и прочей чепухе? Да и что ты вообще знаешь о нашем гнусном, запутанном-перепутанном мире?..» Он тяжело, безнадежно вздохнул, достал листок и принялся рассматривать его вновь. Хотя текст был написан на правильном немецком языке, любой почтовый чиновник моментально догадается, кто отправитель телеграммы, и старик живо представил себе, как тот с удивлением подымет голову и взглянет на него, на Клуге… «Я прежде всего должен думать о тебе, Рената. Кто другой позаботится о твоем трудном, полном неизвестности будущем?.. Хотел бы тебя порадовать, дочка, но не могу, не имею права. Придется пойти, отнести листок дежурному офицеру, а сегодня вечером…» И он прошел мимо дверей почты, внезапно осененный подленькой, но удивительно простой мыслью, которая его успокоила и в то же время исказила ему лицо гримасой стыда и муки — словно он уже стоял перед Ренатой и лгал ей прямо в глаза, принимая в ответ горячую благодарность, которой не заслужил.