Сразу по возвращении в Берлин Дикс подготовил письма и разослал их указанным Герингом членам кабинета. Он был уверен, что на первом же заседании после Нового года совет министров примет предложение о перемещении Димитрова в концлагерь, и на этом дело будет завершено.

Но события развивались совершенно непредвиденным образом.

Прежде всего на новогоднем приеме у Гинденбурга советский посол подтвердил то, что Дикс услышал от Галлахера, — Россия готова дать въездные визы трем болгарам, если германское правительство их освободит. Дикс узнал эту новость от министра иностранных дел Нейрата. Барон был доволен, и в то же время встревожен. Дикс его понимал. Сейчас на Нейрата и его ведомство падала вся ответственность — выслать из страны людей без определенного подданства не такой уж простой акт, даже если взглянуть на это только с точки зрения международного права.

И все же рейхсминистр был доволен — он получил новый серьезный аргумент в пользу своего мнения о необходимости любой ценой выслать Димитрова и двух других болгар за пределы Германии. Он даже поделился с Диксом идеей в ближайшее время встретиться с Гитлером и попросить его о срочном и окончательном решении вопроса.

Состоялась ли эта встреча, Дикс так и не узнал. Утром первого января по городу с быстротой молнии распространился слух, что поздно ночью между фюрером и Герингом произошло острое столкновение, завершившееся грубыми взаимными обвинениями и угрозами, в результате чего последовала отставка прусского премьер-министра. Утверждали, что к этому было два повода: упорное несогласие Геринга с намерением Гитлера и Геббельса подписать указ об объединении всей территории Германии и о ликвидации прусской администрации и, во-вторых, старый, обострившийся за последнее время религиозный конфликт между двумя нацистскими вождями. Геринг считал идею фюрера о введении к Германии культа бога Вотана кощунственной и несерьезной и накануне Нового года на одном католическом собрании самым язвительным образом высказался против нее.

Толчком к сваре, вероятно, послужил именно этот поступок Толстяка. Так или иначе, явно наступил серьезный разрыв, если Гитлер не счел нужным послать Герингу новогоднюю поздравительную телеграмму.

Дикс встретил весть о скандале с интересом, но без особого удивления. Ни для кого не было тайной, что среди партийной и правительственной верхушки существовали две группировки, во главе которых стояли Геринг и Геббельс. Эти два наиболее близких к фюреру нациста не выносили друг друга и постоянно искали повода скомпрометировать один другого и завоевать благосклонность Гитлера. Попеременно — то первый, то второй — брали верх и на какой-то период становились любимцами фюрера, что моментально отражалось на всей пирамиде их сторонников и приверженцев, вплоть самого незначительного.

По всему было видно, что новый, 1934 год начался счастливо для министра пропаганды и крайне неудачно для прусского премьер-министра. Дикс имел серьезное основание встревожиться по этому поводу — едва ли ему в своей карьере можно было рассчитывать на поддержку иного высокопоставленного нациста, кроме Геринга. Но он слишком хорошо знал людей и порядки Третьей империи и потому сохранял самообладание. Он располагал не только данными, но и личными впечатлениями о тайном глубоко скрываемом страхе Гитлера перед своим самым умным, самым хитрым и самым наглым единомышленником — хромым и уродливым министром пропаганды. Он знал, что фюрер побаивался проявить к нему слишком откровенное расположение, дабы не нарушить равновесия и не дать тому козыри в руки. Вот почему Дикс почти не удивился, когда второго января вечером услышал, что Гитлер принес извинения Герингу в присутствии всего руководства партии и заявил, что отказывается от идеи новой религии и временно приостанавливает действие указа о роспуске отдельных немецких ландтагов. О большей победе Геринг не мог и мечтать. И плоды этой победы не заставили себя ждать.

Явно воспользовавшись двухдневным нахождением прусского премьера в немилости, барон фон Нейрат поспешил назначить в своем министерстве совещание, на котором собирался обсудить подробности, касающиеся высылки Димитрова и его товарищей. И это совещание, на которое был приглашен и Дикс, должно было состояться четвертого января. Тем временем разнеслась новая молва о демонстративном примирении Гитлера с Герингом, и люди Нейрата пришли на встречу порядком-таки сбитые с толку. Дикс воспользовался этой ситуацией и сумел помешать принятию решения.

Он уведомил представителей министерства иностранных дел, что вопрос о Димитрове будет вынесен на обсуждение на первом же заседании кабинета и что, по всей вероятности, там возьмет верх мнение Геринга, согласно которому Димитрова следует отправить в концлагерь.

Во второй половине дня Дикс был вызван в кабинет своего начальника.

Геринг встретил его любезнее чем обычно. Он выглядел возбужденным и вместе с тем внутренне удовлетворенным. Высказав Диксу похвалы и благодарность за достойное поведение на сегодняшней «нелегальной» конференции, как он иронично назвал состоявшееся совещание, Геринг сел напротив Дикса возле низенького столика и поднес Вольфу коробку с сигарами.

Дикс был восхищен оперативной и точной информацией и развеселился, пытаясь отгадать, кто же из верных людей барона сообщил Толстяку подробности о совещании. Срезая элегантным ножичком кончик сигары, Дикс сказал:

— Письма, о которых шла речь в Мюнхене, я отправил еще до Нового года. Полагаю, что они уже попали в руки адресатов.

— Да, да, я видел одно из них, — кивнул небрежно Геринг. — Очень толково составлены.

Это было сказано каким-то рассеянным тоном, как бы умалявшим значение сделанного, что несколько озадачило Дикса. Неужели вновь завоеванное доверие фюрера отодвинуло на второй план все прежние притязания Геринга? Но, взглянув на него, Дикс тут же понял, что тот боролся со жгучим желанием рассказать о новогоднем инциденте. Дикс сознавал, что этого не избежать и что, вероятно, ради этого и вызвал его шеф: пройдет еще минута-другая внутренней борьбы, а потом со всей неудержимостью рухнет поток похвальбы, угроз и мрачных острот.

И, действительно, посмотрев на него долгим, испытующим взглядом, Геринг зашевелился в кресле и начал притворно бесстрастным тоном:

— Вы, разумеется, слышали о шумной новогодней неразберихе. Большинство поспешило записать меня в покойнички, и я теперь могу пересчитать их по головам. В числе немногих, кто, я был уверен, не оставит меня, были вы… — Он поморщился и бросил на него быстрый, неожиданно строгий взгляд. — Только не воображайте, что я считаю вас ангелом неподкупности. Просто мне слишком хорошо известно, что значу я для вас и какой шанс для вашей дальнейшей карьеры предоставил здесь, в этом кабинете, два месяца назад… Припоминаете?

Дикс невольно усмехнулся. Во второй раз за последнее время ему напоминали о том памятном дне, хотя и по совершенно различным поводам. Ему припомнилось волнение, с каким Марта говорила об этом случае, и он тотчас испытал в душе приятное чувство. «Надо бы ей позвонить, она, пожалуй, в недоумении, почему я молчу», — промелькнуло у него в голове. Он всегда удивлялся, каким образом девушке стала известна эта история. Впрочем, она знала ее явно лишь до половины, другая же часть знаменитого диалога, как видно, ей была незнакома…

Геринг тогда, действительно, спросил, не думает ли Дикс в данный момент, что он, Геринг, станет пятым по счету министром внутренних дел, которого переживет Дикс, и Вольф хладнокровно ответил, что примерно так и думает. Тогда новый сановник с искренним удивлением посмотрел на него и пробормотал:

— Гм, однако это следует выбросить из головы! При нашем режиме, в отличие от социал-демократического, министры будут оставаться, а меняться станут их помощники. Любой другой порядок глуп, Дикс, и ваши начальники доказали это. Не возьми мы власть, однажды утром все мы могли бы оказаться под красным сапогом, и сейчас бы в этом зале расхаживали комиссары.

— Пока я возглавлял первое отделение, ничего подобного произойти не могло, господин министр! — сказал Дикс вежливо, но холодно.

Геринг смерил его взглядом:

— Посмотрим, посмотрим! Все о вас говорят то же самое, но я люблю проверять сам.

Позднее, когда они сблизились, он признался, что дерзкие откровенные ответы Дикса доставили ему особое удовольствие именно тем, что были произнесены в присутствии «самоходной афишной тумбы, облепленной партийными лозунгами» — так Геринг называл штандартенфюрера Хеббе…

Все это промелькнуло в голове Дикса, вызвав в душе смутную тревогу и недоумение. Неужели он и в самом деле позволил себе произнести эти смелые и бесцеремонные слова? Показалось невероятным, что они сорвались с его уст. И так как Геринг напомнил о некогда оказанной поддержке и слишком часто бросал на него испытующие взгляды, Дикс пришел к заключению, что, наверняка, начальник вызвал его не только, чтобы высказать свою признательность за верность или поделиться соображениями о мерах, которые считал необходимыми принять против поспешившей отречься от него «братии св. Петра». Пожалуй, все это было лишь поводом, главное же заключалось в другом.

— Благодарю за большое доверие, господин премьер-министр, — сказал Дикс, сделав легкий поклон, не подымаясь с кресла. — Сколь естественным и закономерным ни считаю это при наших отношениях, все же не могу не быть глубоко тронутым новым откровенным проявлением доброты ко мне.

Геринг выслушал его с едва уловимым чувством нетерпения.

— Да-а, доверие — штука нужная, особенно в критические моменты… Разумеется, если оно взаимное… И поскольку я считаю, что как раз и наступил именно такой момент, то позволю себе поверить вам нечто, о чем кроме фюрера и меня не знает ни одна живая душа.

Дикс затаил дыхание, польщенный и вместе с тем охваченный недобрым предчувствием. Геринг резво поднялся с кресла и широкими шагами двинулся по толе тому ковру. Его простая коричневая форма, единственным украшением которой был партийный значок, производила странное впечатление на фоне роскошной обстановки просторного кабинета. Геринг редко появлялся в министерстве в партийное форме, и Дикс догадался, что сегодня он ее надел, чтобы доказать всем, что снова стал вторым человеком в партии.

Подойдя к двери, он остановился на секунду и вернулся к столику.

— Речь опять пойдет о Димитрове, — начал он тихо, подчеркивая с мрачноватой веселостью словечко «опять». — В Мюнхене мы обговорили официальный план действий. Сейчас посвящу вас в наши истинные намерения, которые только вчера были окончательно уточнены при продолжительном и довольно откровенном разговоре с фюрером… Наше твердое решение — Димитров не должен живым покинуть Германию.

Внешне Дикс остался спокоен, хотя новость удивила, даже поразила его. Нетерпеливо ожидая, когда Геринг продолжит, он весь обратился в слух, застыв, как мумия, с таинственным, загадочным выражением лица.

Как видно, шеф остался не очень доволен такой формой подчеркнутой беспристрастности. Он тяжело навалился на подлокотник кресла и произнес, уставившись взглядом перед собой:

— В Мюнхене я вам привел большую часть серьезных доводов, которые заставляют нас любой ценой обезвредить этого человека. Есть, однако, еще одна причина, о которой тогда не шла речь. Она до известной степени носит, я бы сказал, литературный и… приватный характер, но не менее важна и существенна… Димитров — человек с бесспорным обаянием и талантом прирожденного трибуна. Он из числа тех людей, что способны повести массы к любой цели. Лишь тот, кто стоял против него и имел возможность видеть молнии в его больших дерзких глазах, может понять, что означает дать свободу этому поразительному моральному поджигателю… Вот что необходимо принять во внимание, решая его судьбу!

Дикс слушал озадаченно, не веря своим ушам. Всего каких-то полтора месяца назад Геринг хвалился тем, как прижал к стенке этого«дикого балканского субъекта». Неужели шеф позабыл о своих прежних словах? В этом факте да и в том, что сейчас обо всем говорилось без малейшей капли ярости и презрения, как-то необычно спокойно и объективно, было нечто поразительное, и Дикс внезапно испытал чувство сожаления, что все еще не нашел времени ознакомиться с судебными протоколами.

— Все это, конечно, так, — произнес он после короткой паузы. — Я верю в вашу беспристрастную и проницательную оценку… И все же, не зайдем ли мы слишком далеко, нет ли опасности бросить подобным актом тяжелую тень на режим и имя Германии?

Геринг, нахмурясь, посмотрел на него и быстро, не задумываясь, ответил:

— Такая тень окажется более невинной, чем тот вред, который живой Димитров может принести и нашему режиму, и самой Германии!

Наступило молчание. Со стороны Бранденбургских ворот долетали ритмичные звуки: там маршировали колонны и приглушенно звучала барабанная дробь. Геринг, который славился чрезмерным любопытством, никогда не упускал случая поглазеть из своего кабинета на эти шествия. Но теперь он лишь на мгновенье повернул голову к окну и тут же вновь обратился к Диксу:

— Разумеется, чем внимательнее, умнее и деликатнее все это будет сделано, тем лучше мы будем выглядеть в глазах всего мира. — Не удержавшись, он подошел к окну, но тотчас вернулся и с сердитым видом принялся расхаживать возле столика. — Собственно, что касается меня, так я не даю и ломаного гроша за это так называемое общественное мнение. Я хорошо понимаю, почему весь этот сброд хнычет о судьбе какого-то коммуниста и зачем созывает свои демагогические митинги протеста. Думаете, им так уж дорога жизнь Димитрова? Глупости! Все направлено против нас и нашей партии. Английские и французские плутократы лишились разума от страха. Они всегда боялись Германии и сейчас отчетливо сознают, что приходит конец их неограниченному господству… Окажись такой зубастый коммунист, как Димитров, в их странах и начни агитировать у них в судебных залах, вы бы и глазом моргнуть не успели, как они разделались бы с ним. А сейчас протестуют, создают комитеты, посылают к нам людей и петиции! Все это крокодиловы слезы, дорогой Дикс, которым ни один серьезный человек не верит…

Он остановился около Дикса и уставился на него своими запавшими глазами.

— Впрочем, вы разбираетесь в таких вещах не хуже меня, и лекции здесь ни к чему. Пусть с других позиций, но вы также боролись против плутократии и коммунизма и обладаете богатым опытом… К тому же у нас к вам полное доверие. Вот мы с фюрером и решили возложить на вас исполнение этой ответственной и сверхсекретной задачи.

Дикс вздрогнул и почувствовал, что ноги у него становятся ватными… Он уже догадался, к чему клонит Геринг. Услышав о тайном решении, он понял, зачем его вызвал шеф. Дикс моментально представил себе, как Геринг, вернув себе расположение фюрера, в тот же момент склонил его дать согласие окончательно расправиться с ненавистным противником. И не только вырвал согласие, но и заручился целым ворохом пламенных уверений в полной поддержке и готовности удовлетворять все его желания. Обычно после временного охлаждения щедрость и любвеобильность Гитлера становились безграничными.

Дикс подумал, что, возможно, отблески этой щедрости коснутся и его, тем более что в критические дни он сохранил верность Герингу. От робкой и обманчивой радости потеплело в груди. В тот же миг он ясно отдал себе отчет, что никогда еще за всю десятимесячную службу гитлеровцам те не требовали от него столь ответственного, опасного и решительного шага. Неожиданно припомнились отрывки из разговора с Галлахером и Доддом, наивно-восторженные отзывы Марты о Димитрове, и это еще более усугубило состояние неуверенности.

Дикс заметил, что Геринг внимательно наблюдает за ним, ожидая ответа. Он молча поднялся, щелкнул каблуками и утвердительно кивнул головой. Было во всем этом что-то комическое и неуместное. Тон разговора и полная откровенность между ними как бы исключали строгое и беспрекословное подчинение. Но Дикс не случайно сделал этот жест. Ему хотелось подчеркнуть, что он на службе и принимает приказ, с которым, возможно, внутренне и не был вполне согласен.

Уловив это, Геринг нахмурился.

— Чтобы быть совершенно откровенным, добавлю, что ваши профессиональные качества и подготовка послужили не единственной причиной того, что выбор пал на вас. Может, не время заниматься этим, но все же вы должны знать! Существует серьезная оппозиция против выдвижения вас на этот пост, против моего заступничества… словом, вы понимаете, что я хочу сказать. До фюрера также дошли некоторые возражения и протесты. Не считая их основательными, все же не следует забывать о них. Тем более, что вы, действительно, стояли в стороне и от процесса и от прочих важных акций нашей партии. Дело идет к тому, что пора, так сказать, выкупаться с друзьями в одной воде, Дикс, и для вас этот час пробил!

Дикс чуть заметно прикусил губу, горечь досады жгла его. Ему пришло на ум, что и в самом деле хорошо бы окунуться в холодную воду, но он смолчал, потом поднял голову и тихо, но твердо сказал Герингу:

— Понимаю вас, господин премьер-министр! Можете быть совершенно спокойны.

Изложив несколько вариантов возможных действий, Геринг подошел вплотную к Диксу и посмотрел на него с нескрываемым удовлетворением.

— Принимайтесь за работу, Вольф! Проявите присущую вам зрелость, ум и находчивость. Могу вас заверить, что партия и народ щедро вас отблагодарят.

Обезоруженный этими словами, взглядом и тем, что шеф почти никогда не обращался к нему по имени, Дикс лишь кивнул головой в ответ. Через несколько секунд, направляясь к двери, он уже испытывал странное чувство, словно до этой минуты он не был директором гестапо, а стал им лишь сейчас, и что несмотря на это теперь он уже никогда не сможет позволить себе произнести так вольно и независимо те слова, какие десять месяцев назад бросил Герингу и его соратникам по партии.