Гюргя хорошо помнила тот день, в который она покинула свою деревню. Еще с вечера пришла к ним тетка и увязала в большой платок вещи Гюрги, потом поцеловала ее, хотела что-то сказать, но запнулась, глаза ее наполнились слезами, и, отвернувшись, она вытерла их своей загорелой ладонью, еле слышно промолвив:

— Счастливого пути, деточка, да хранит тебя господь…

При этих словах Гюрге вдруг сделалось очень грустно, хотя она и не знала, что ожидает ее впереди. Отец сказал, что отвезет ее в город и отдаст в прислуги, она будет жить там в больших домах, у богатых людей, увидит много нового, сделается горожанкой. Гюргя не знала, что значит — город и горожанка, но при этих словах сердце ее замирало от радости, а сейчас, когда тетка поцеловала ее, ей почему-то захотелось плакать. Ведь Гюргя была еще маленькая — ей едва исполнилось десять лет, и она не видела ничего, кроме гор и лесных полян, где летом пасла чужих волов.

На другой день они встали рано, до восхода солнца. Отец посадил ее в седло позади себя, перекрестился, ударил ногами свою тощую кобыленку, и они поехали в город.

Гюргя крепко держалась за пояс отца; она поворачивала голову то налево, та направо, смотрела на зеленые колосящиеся нивы, слушала жаворонков, которые пели, поднявшись к облакам, и время от времени выглядывала из-за спины отца, чтобы посмотреть, не показался ли город: далеко впереди, там, где за багровым горизонтом и зубчатыми горными вершинами блестели первые лучи солнца, раскинулся он, большой, белокаменный, и словно улыбался маленькой Гюрге, манил ее к себе…

Наконец они добрались до города. Гюргя шла по улицам, крепко сжимая отцовскую руку, и не переставала изумляться невиданным и неслыханным вещам, которые встречались на каждом шагу. Она вертела головой в разные стороны, как маленький зверек. Впрочем, со своим узким, нависшим над запавшими глазенками лбом, невероятно курносым носом и срезанным подбородком она в самом деле больше походила на зверька, чем на ребенка. Голова ее была непокрыта, на худеньких плечах едва держалось латаное-перелатаное нечистое деревенское платьишко, а ноги были обуты в постолы из сыромятной воловьей кожи.

Вдруг внимание Гюрги привлекла толпа людей. На широкой площади, перед церковью с золотым крестом и множеством куполов, собрались по случаю праздника окрестные жители. Там прогуливались, взявшись за руки, девушки, расхаживали и крестьяне, и горожане. Она увидела даже маленьких девочек.

Гюргя вздохнула свободнее.

В это время какой-то старый, бородатый человек подошел к ее отцу и заговорил с ним. Гюргя поняла, что разговор шел о ней. Старый господин сердился, кричал, показывал на нее рукой и смотрел на девочку страшными, налитыми кровью глазами. А Гюргя поглядывала на него исподлобья и прижималась к отцу, готовая заплакать от страха. Их окружили еще несколько мужчин и женщин. Перебивая друг друга, они кричали что-то ее отцу и сердито указывали на Гюргю. Какая-то барыня даже протиснулась вперед, недружелюбно оглядела девочку через очки, дернула за платье и сказала:

— Посмотрите, какая дикарка… В лесу ты ее поймал, что ли? Хоть имя-то свое знает, а?

Но Гюргя в смущении смотрела на нее, не смея открыть рта. Отец наклонился к ней, толкнул ее в плечо и приказал:

— Ну, скажи, как тебя зовут! Почему ты не отвечаешь, когда тебя спрашивает госпожа?

Девочка чуть слышно выдавила из себя: «Гюргя», но побледневшие губы ее тут же задрожали, и из глаз закапали крупные слезы. В толпе засмеялись, некоторые отошли, а барыня торжествующе сказала отцу:

— Видишь, какая она, а ты двести левов за нее просишь… Иди себе, дядюшка, иди…

И она обратилась к окружавшим их людям:

— Не берите ее, пусть возвращается в деревню. В прошлом году я намучилась с одной такой — дикая, бестолковая, все плакала о деревне да о лесе…

Сконфуженный отец отвел Гюргю в сторону, сердито замахнулся на нее и чуть не ударил.

— Изобью, — сказал он. — Слышишь, если не перестанешь хныкать, голову оторву.

Гюргя умолкла, но долго еще проглатывала душившие ее слезы. До полудня бродили они в толпе. Многие останавливали их, торговались с отцом, кричали, и маленькая Гюргя не понимала, что плохого она сделала этим людям, которые косо глядели на нее и бранили ее за что-то…

После полудня они снова пришли на площадь и проходили там до позднего вечера. Уже смеркалось, когда к ним подошел очень добрый человек. Он погладил Гюргю по голове и доброжелательно заговорил с ее отцом. Гюрге он сразу понравился, и когда человек спросил, хочет ли она жить у него в доме, она обрадованно кивнула головой и пошла с ним.

Вскоре они подошли к высокому дому. Отец отдал ей узелок с вещами, попрощался и ушел, а новый хозяин повел Гюргю куда-то наверх, по широкой каменной лестнице.

Гюргя вставала раньше всех. Где-то внизу, у соседей, на рассвете пел петух. Гюргя с удовольствием слушала его и вспоминала деревню, где так хорошо рано утром. Услышав кукареканье, она вскакивала с узкой деревянной койки, потихоньку открывала дверь в коридор и на цыпочках пробиралась к окну, выходящему на восток. Оттуда были видны горы и багровое небо. Долго стояла она у окна, смотрела, как медленно бледнеет небо, и думала о деревне. Там сейчас кукарекают петухи, лают собаки, в соседних домах зажигаются огоньки, слышится торопливый говор вставших спозаранку людей, раздаются удары молота в кузнице… Боже мой, как хорошо сейчас там, в деревне!

Все так же, крадучись, она проскальзывала в кухню, умывалась и принималась разжигать самовар. Сколько мучений вынесла она, пока не научилась его разжигать! Но, слава богу, теперь она уже знает, как это делается. Гюргя наливает воду, кладет в трубу горящие угли, а когда самовар вскипит, заваривает чай и ждет пробуждения хозяина. Он всегда вставал раньше хозяйки, одевался, пил чай и уходил на службу, а хозяйка вставала поздно — когда солнце заглядывало в окна ее спальни. Иногда она просыпалась в плохом настроении, бранила Гюргю, долго лежала в постели, не спеша завтракала, умывалась, а потом часами причесывалась и одевалась, в то время как Гюргя готовила обед, вздрагивая от окриков хозяйки.

После обеда Гюргя мыла посуду, убирала комнаты, ходила за покупками, готовила ужин. Так проходили дни. Засучив рукава и подоткнув юбку, доставшуюся ей от предыдущей служанки, Гюргя с утра до вечера хлопотала, бегала, торопилась куда-то — усталая, измученная.

И затосковала маленькая Гюргя по своим родным горам. Как хорошо проводила она время вдвоем с Гиго, мальчиком из их деревни, с которым они три лета пасли деревенских волов. Каждое утро они встречались на околице и гнали волов в горы. Там они пускали их пастись на свободе, а сами с утра до вечера играли, кричали и пели, такие же беззаботные, как птички, которые порхали в густых кустах. В часы обеда они спускались вниз, к роднику, снимали с плеч сумки и закусывали черным хлебом с луком и творогом, а иногда и только с солью. Гюргя никогда не променяла бы такой обед на все яства своих хозяев. После еды они пили воду из родника — их родника.

Кто-то выкопал во влажной почве ямку, и она заполнилась водой, стекавшей по склону тонкой струйкой. Дети открыли источник и целыми днями копошились там, как муравьи. Они расчистили ямку, выложили ее мелкими камушками, посыпали дно песком, и получился настоящий колодец, в который весело смотрелись зеленые ветви вяза.

А однажды Гиго принес маленький красивый кувшинчик из долбленой тыквы с ручкой и горлышком, точно такой, какой был в хозяйской гостиной. Из вещей хозяев ей больше всего нравился этот кувшинчик. С каким удовольствием они с Гиго пили бы из него воду!..

Вечером, когда солнце пряталось за горами, они пригоняли волов в деревню. Впереди всех выступал Сивчо, любимец Гюрги, с гордо поднятой головой и большим бронзовым колокольчиком на шее, а за ним плелись остальные волы.

Однажды, по случаю приезда сестры, хозяйка задумала испечь пирог и послала Гюргю за ним в пекарню[5]. Гюргя взяла теплый противень и направилась домой, но противень был слишком велик для нее — она еле-еле его тащила. Девочка остановилась, чтобы отдохнуть, и собралась было уже идти дальше, но неожиданно услышала звон колокольчика и увидела перед собой стадо волов. Гюргя вздрогнула: в сумерках ей показалось, что впереди шел ее Сивчо с колокольчиком на шее. В смятении, она подняла глаза: он это или не он… он или не он… Вдруг она споткнулась обо что-то, покачнулась и упала. Пирог наполовину вывалился на землю.

Дома ей здорово попало за это. Хозяйка рассердилась, поругалась с мужем, который пытался заступиться за Гюргю, и чуть было не выгнала девочку на улицу.

В этот вечер Гюргя легла спать без ужина и долго плакала. Ах, если бы у нее была мама, как у соседской служанки Младенки! Она приходила бы к ней каждую неделю, и Гюргя пожаловалась бы ей. Но у Гюрги не было матери. Ее мама умерла давно, ей не было тогда и пяти лет.

Гюргя помнила день, когда хоронили мать. Было холодно. Глубокий снег покрывал землю, белил крыши. Отец взял у свояка сани, мать вынесли из дома и положили на них. Тетка голосила, а отец стоял возле волов, понурив голову, безмолвный, удрученный. В одной руке он держал поводья, а в другой — свою шапку… Он повел волов, и за санями потянулись две гладкие белые дорожки. По этому пути люди отвезли мать Гюрги на кладбище.

Гюргя заснула поздно, почти под утро. Ей снилось, что она в деревне, в гостях у дяди. Она играла с ребятишками, а дядя что-то сердито кричал на дворе, а потом вошел в комнату, с размаху хлопнув дверью.

Гюргя в испуге подскочила и пробудилась: солнце уже взошло, хозяин поднялся и сердито звал ее из кухни.

Через месяц отец пришел навестить Гюргю. Девочка встретила его на лестнице, ухватилась за него и громко заплакала.

— Возьми меня домой, тятя, — молила она его, — возьми меня, мне здесь плохо.

Отца тронули ее слезы, но он сделал строгое лицо и прикрикнул на дочь. Чего она хочет? Чем недовольна? Разве ей здесь плохо? Но Гюргя все повторяла сквозь слезы: «Не хочу здесь оставаться, не хочу!»

Разве могла рассказать бедная девочка, как ей тяжело здесь, среди чужих людей, которые косо смотрят на нее, смеются над ней и обижают ее на каждом шагу. Разве могла она рассказать, как гнетет ее город своими огромными зданиями, шумом, даже широкими улицами. Разве понял бы отец ее тоску по горам, по солнечным весенним дням и беззаботности, с которой она пасла волов…

Весь день Гюргя была грустна и задумчива. А вечером с ней случилось еще одно несчастье. У хозяев были гости, и перед ужином Гюргя должна была поднести им водку в таких маленьких красных, как маки, рюмках с тонкими длинными ножками, каких она до сих пор еще не видывала. Хозяйка очень дорожила этими рюмками и тысячу раз наказывала ей беречь их. Гюргя дрожащими руками взяла поднос и, пройдя по коридору, вошла в гостиную. Осторожно, затаив дыхание, приблизилась она к столу. Вдруг одна из рюмок колыхнулась. Гюргя замерла на месте, но руки ее задрожали еще сильнее, рюмки запрыгали, хозяйка закричала, и девочка не поняла, что произошло потом: поднос очутился на полу, все до единой рюмки были разбиты; хозяйка вскочила, позеленев от злости, схватила Гюргю за руку и поволокла ее в кухню. Размашистым ударом она повалила девочку на пол, потом схватила ее за волосы, подняла и стала в бешенстве бить куда попало.

— Молчи! — шипела она. — Молчи, или я изобью тебя до смерти!

Оцепеневшая от страха девочка, закусив руку, стонала под ударами разъяренной женщины. Наконец хозяйка втолкнула Гюргю в темную комнатку, где та обычно спала, и захлопнула дверь. Упав на колени перед своей деревянной койкой, девочка зарыла голову в подушку и замерла, задыхаясь от горьких рыданий.

Нет, Гюргя не хочет, не может больше жить здесь. Она убежит в деревню. Она будет плакать и молить отца, молить тетку, чтобы не посылали ее больше в город, лучше она будет пасти волов в горах. Гюргя не знала, как добраться до деревни, но решила, что найдет дорогу туда, обязательно найдет.

Девочка заснула поздно и видела много снов. Приснилось ей, что хозяйка ругает ее, потом она увидела, как с соседской служанкой Младенкой они пришли в деревню, в горы, к Гиго. И странно, горы теперь выглядели совсем по-другому — на них возвышались большие дома. Она вздрагивала, просыпалась и снова засыпала. А ночь была такой длинной, что, казалось, она не дождется утренней песни петуха…

Но вот он запел — она услышала его!

Гюргя вскочила, неслышно, как кошка, прокралась в гостиную, взяла что-то со стола и спустилась вниз, в погреб. Там лежал узелок с ее вещами. Гюргя переоделась в свое платьишко, обула постолы. Они немного покоробились, но ничего — на ногах разомнутся. Девочка поднялась наверх, открыла парадную дверь и бросилась бежать по безлюдной улице…

Она бежала, не переводя дыхания, все дальше и дальше. Лишь бы ей вырваться из города, а потом она уже найдет дорогу в деревню. И вот дома остались позади, она очутилась на окраине. Небо светлело, где-то вдалеке гудел фабричный гудок, высокие трубы пускали густые черные клубы дыма.

Гюргя потуже перевязала узелок, потому что в нем лежала дорогая для нее вещь — гипсовый кувшинчик из гостиной хозяев. Гюргя отнесет его в горы. Они с Гиго поставят кувшинчик около колодца и будут пить воду из него…

Ах, только бы добраться, только бы добраться до деревни…

Подавляя усталость, она бежала по длинному прямому шоссе и не смела оглянуться назад, потому что ей все казалось, что кто-то гонится за ней, окликает ее, протягивает руки, чтобы ее схватить.

Бедная девочка, она не знала, что ей никогда уже не убежать от большого города!