Разные бывают четки: есть желтые — янтарные, есть белые — перламутровые, есть и черные: тяжелые — из обыкновенного дерева и легкие, иерусалимские — из самшита или кипариса. Есть с узорами и без узоров; есть редкостные, дорогие четки, привезенные из далеких земель, из-за девяти морей; есть и самодельные — из косточек маслин или желтого тутового дерева с красными прожилками, истертые и сглаженные временем.

А у деда Климента были разноцветные четки. Нечто невиданное и неслыханное: совсем пестрые! Каких только зерен там не было: и черные, и желтые, и белые, и коричневые; были эбеновые и кипарисовые зерна, были из перламутра и янтаря, были и цветные зерна из стеклянных бусинок.

Дед Климент служил рассыльным в женской гимназии. Его знали все жители провинциального города. Так и называли его: дед Климент рассыльный. Двадцать пять лет провел он среди стен, классных комнат и длинных запыленных коридоров гимназии.

Были у деда Климента два сокровища — четки и сын его Кирилл. Четки и Кирилл были ровесниками: они появились на свет одновременно.

Трех взрослых детей — одного за другим — схоронил дед Климент. И он, и хозяйка его, тетка Спасунка, потеряли всякую надежду оставить после себя потомство. Но неисповедимы пути господни: тетка Спасунка, когда ей уже исполнилось сорок лет, в день Кирилла и Мефодия родила мальчика.

Весь город был поражен этой новостью, поражен, но и обрадован — пришла радость в один горемычный дом. Женщины дивились, мужчины посмеивались, и все благословляли новорожденного.

Однажды вечером Климент зашел в кофейню. Там сидел чорбаджия[6] хаджи Кирилл. Хаджи увидел Климента, приветствовал его, усмехаясь, и рассказал тяжеловесный анекдот, в котором говорилось о курице, насиженном яйце и больше всего о красном гребне петуха.

Восхищенный своим остроумием, хаджи так расхохотался, что четки в его руках разорвались и крупные янтарные зерна рассыпались по полу.

Климент нагнулся, собрал их и подал ему.

Растроганный и возбужденный, хаджи порылся в своем глубоком бисерном кошеле, вынул золотой и отдал Клименту вместе с одним зерном от четок: пусть их зашьют в шапку молодцу, чтобы хранили его от дурного глаза и чтобы он поминал хаджи Кирилла, когда подрастет…

Так и сделали: зашили монету и янтарное зерно в чепчик ребенка. На сороковой день окрестили его Кириллом — в честь святого Кирилла, потому что родился в день его праздника, и по имени хаджи Кирилла, который одарил его самым приметным подарком.

Когда ребенок подрос, деньги спрятали, а янтарное зерно взял Климент. Уже давно зародилась у него одна мысль: в память о значительном событии в жизни ребенка прибавлять к янтарю хаджи Кирилла по одному зерну, пока не получатся четки. Отец и мать гордились сыном и перед своими и перед чужими. Рос ребенок — росли и четки. После перехода в старшее отделение начальной школы, после каждого свидетельства и отличия к четкам прибавлялось по одному цветному зерну. Когда Кирилл поступил в первый класс гимназии, довольный отец нанизал на нить одиннадцатое зерно.

Четки увеличились уже настолько, что можно было перебрасывать их из одной руки в другую и свободно пропускать зерна сквозь пальцы. Покончив с делами, старик садился где-нибудь в стороне в комнате рассыльных и доставал четки. Другие читали газеты, играли в карты, вели шумные разговоры о делах гимназии, иногда говорили о политике. Климент Кожухаров[7] (таково было занятие его отца, так он и был записан), сидя в стороне от всех, медленно пропускал зерна из правой руки в левую и обратно — из левой в правую. Время от времени он задерживал между пальцами какое-нибудь зерно, внимательно, с любовью рассматривал его и надолго задумывался. Иногда даже слышно было, как он шепчет что-то.

Товарищи с давних пор знали его слабость к четкам и добродушно подсмеивались над ним. Чаще всего, как только заметят, что он задумался, устремив взгляд на одно из зерен, какой-нибудь шутник подкрадывался, садился рядом с ним и спрашивал с притворной серьезностью:

— Рассматриваешь их, бай[8] Климе?

— Что здесь рассматривать… думаю.

— Это зерно рассматриваешь? За что оно? Забыл — за рождение или за крещение?

— Нет, Иванчо, нет. За рождение — первое, вот это, самое крупное, янтарное; оно от хаджи Кирилла, царство ему небесное.

— А это какое — самшитовое?

— Самшитовое. За второе отделение. Как раз на Петров день его нанизал. В тот день Кирчо получил свидетельство о переходе в третье отделение — все шестерки, только две пятерки — по чтению и арифметике…

Любопытный собеседник подхватывал зерно, разглядывал его чересчур внимательно, едва сдерживая смех и украдкой подмигивая остальным. Но Климент ничего не замечал. Он тоже нагибался и разглядывал четки, как будто впервые видел их. И все говорил. Смотрел на зерно и говорил — больше для себя, чем для собеседника:

— На Петров день. Одели мы его в серый костюмчик, подпоясали коричневым ремешком. Сызмальства любит он быть аккуратным и обязательно с пояском. Приходим в училище, встречает нас учительница — в тысяче девятьсот четвертом году это было…

Но насмешник прерывает его и дотрагивается до другого зерна.

— А это? Это, бай Климент, за какое отделение?

— Это? Синее? Погоди… Оно не за отделение. Оно за болезнь.

— Болезнь?! Когда же это Кирчо болел?

— Болел… Думали, что потеряем его. Три года прошло с тех пор. И когда в первый раз он пошел в училище после болезни, я нанизал зерно — в пятницу, седьмого декабря…

Он помнил все даты, все дни недели и даже какая погода была — солнечная, облачная или дождливая.

Иной раз он и вперед заглядывал. Видел Кирилла уже выросшим, окончившим гимназию и высшее учебное заведение, уважают его люди за разум; и деньги у него есть, и имущество, и почет.

Годы шли, и Кирилл рос. Из маленького ребенка он превратился в крупного широкоплечего парня. От детства у него сохранилось только имя — Кирчо. Высокому статному юноше оно не подходило и звучало теперь не именем, а прозвищем. Но никто не задумывался над этим — не только близкие, но и чужие. Все звали его Кирчо.

Когда сын принес отцу аттестат, старик взял бумагу задрожавшими руками, надел очки и долго читал по складам слова, написанные большими красивыми буквами. Вот тут оно, счастье его сына, радость дней старика. Кирилл уже не был ребенком — с этого дня он становился зрелым и независимым мужчиной. Он сам мог зарабатывать себе на хлеб и быть опорой и защитой им, старикам.

В этот день четки увеличились еще на одно долгожданное зерно — самое важное.

А осенью Кирчо поступил на службу в Дорожное управление. Эх, были бы деньги, послать бы его в Софию учиться дальше!

До этого дня старик был глух и безучастен к мировым событиям. Его Кирчо учился в гимназии, и гимназия была для него важнее всего. Одна война только что пронеслась, как грозовая туча, над всеми головами. Омрачилось множество домов, омрачилась Болгария. Сначала, во время побед, старик видел одно — идет что-то доброе, и это доброе откроет широкий путь для Кирилла. Пришло несчастье — он безропотно принял и его: что с другими будет, то и с ними.

А когда через год Кирилла призвали на военную службу в Софию, старик сам не знал — к худу эти или к добру. Теперь глаза у него открылись, и он смотрел на мир, трепеща за свое детище. Вспыхнул пожар у соседей, огнем горела земля — нет ничего удивительного, если дойдет и до нашей хаты. Все открыто говорили, что не сегодня-завтра начнется. В конце концов так и получилось: разразилась новая война.

А теперь что? Кириллу оставалось шесть месяцев службы. А потом? Потом офицер и туда, туда, где остальные, — в огонь…

Старик не знал — горевать ему или радоваться. Однажды рано утром постучали в ворота. Он вышел посмотреть, кто это пришел чуть свет, и попал в сильные объятия молодцеватого военного в синей фуражке, с трехцветными шнурами вокруг погон.

— Тятя, мы — семеро из нашего города — сюда только на два дня — и уезжаем: отправляют нас на фронт.

Старик смотрел на сына, разинув рот от неожиданности: он улыбался, а из глаз его капали слезы.

Кирилл положил руки ему на плечи, затормошил и крикнул:

— Эй, слышь, отец, идем драться! Великую Болгарию создавать будем. Пришел наш черед…

— Слышу, слышу, сынок, пусть господь сохранит вас и поможет вам…

С теми же благословениями через два дня он в последний раз обнял Кирилла, провожая его в неведомые и страшные места:

— Да услышит вас и поможет вам господь!

Что еще он мог им сказать? Что ему оставалось, кроме упования на божью милость?

Потянулись дни, длинные и бесчисленные, то радостные, то горькие. Радостные, когда приходило письмо от Кирилла, горестные, когда распространялись слухи о новых боях, о жертвах, об убитых и раненых. А письмоносец Мито проходил мимо ворот и не останавливался, чтобы подать ему маленький желтый конверт, который бы развеселил и согрел их дом.

— Посмотри, Мито, поищи еще раз, перерой письма, может быть, ты не заметил нашего… Посмотри, желтый такой конвертик… маленький… Кирчо все на таких нам пишет…

Письмоносец смотрел на него с сожалением и виновато улыбался:

— Знаю, дед Климент, знаю его конвертики, но нет… Уж сколько раз перерывал письма. Вот — есть для бабки Костадиницы, есть Маноловым, Пеювым… В другой раз и вы получите. Ведь ты четыре дня тому назад получил.

Старик вытирал слезившиеся глаза большим платком и старался собраться с мыслями. Мито прав. Четыре дня тому назад они получили письмо от Кирилла. Длинное, радостное письмо. Дрались. Участвовал в сражениях, а сейчас они в тылу, на отдыхе… И все-таки он не мог не завидовать тем, которые сегодня получат письма.

Теперь он прислушивался ко всему. Спрашивал, старался услышать и понять. И не только о нашей, но и о других землях хотел знать, обо всем мире. Казалось ему, что во всех известиях было что-то и о его Кирилле — хорошее или плохое.

Он изучил карту военных действий, как опытный стратег. Раньше гимназические карты стояли свернутыми в углу в комнате рассыльных. Но когда началась война, их развесили по стенам, и с тех пор, как Кирилл уехал на фронт, старик не отрывался от них. Особенно после того, как получал письмо, где сын упоминал какое-нибудь селение, гору или какую бы то ни было местность.

Дед Климент запоминал название и, надев очки, водил рукой по карте до тех пор, пока не находил нужного ему места; тогда он звал других, показывал им и объяснял. А после особенно важных сражений, если и Кирилл участвовал в них, — к четкам присоединялось еще одно зерно — и место, и дата входили в семейную летопись.

Так он прошел сербские земли, Македонию, Дунай и Добруджу.

Однажды старик получил письмо, раскрыл его и прочел: Кирилл уже подпоручик, офицер!

Вся гимназия узнала: Кирчо стал подпоручиком. С этого дня старик возгордился, сделался придирчивым и важным. Отвечал медленно, с расстановкой. Понятно, ведь, он был уже не просто рассыльным, а отцом офицера!

Как-то раз, проходя мимо витрины магазина, где продавались принадлежности для воинского обмундирования, дед Климент остановил свой взгляд на погонах: особенно привлекли его внимание погоны подпоручиков — желтые, блестящие, с золотыми звездочками на конце. И не в силах устоять перед искушением он вошел и купил их.

А войска передвигались от фронта к фронту. Мысленно шел с ними и дед Климент. Но в его душе все еще боролись горечь и радость. Случалось, целыми днями ходил он веселый, преисполненный добрых надежд и упований. Нет! Кирилл уцелеет! Он вернется живым и здоровым — еще красивее и умнее, чем был. Не может господь посягнуть на его единственного ребенка… Ведь он сам ниспослал ему сына, когда уже не было никакой надежды дождаться новой радости…

В такие минуты он с улыбкой расхаживал взад и вперед, весело постукивал четками, и сердце его волновали хорошие, радостные мысли. Болгария уже становится великой страной. Македония свободна. Фракия и Добруджа свободны. Теперь хватит хлеба для всех, и для Кирилла, Кирчо — он такой заметный и способный. Жил бы да радовался до старости лет… Только бы сохранил его господь.

Но выдавались и тревожные дни. Особенно когда запаздывали письма от Кирилла. Тогда деду Клименту не сиделось на месте. Он, как призрак, бродил по комнатам, скитался по городу, рассеянно проходил мимо людей — смотрел на них и как будто не видел, не узнавал их.

Почему не пишет Кирилл? Почему мучит его? Болен ли он? Ранен ли? Или… или случилось что-то похуже? Он не смел назвать это «что-то», но чувствовал, что при мысли об этом кровь мигом леденела, в горле пересыхало, как будто его сажали в раскаленную печь… Он бессознательно тянул руку к шее, расстегивал ворот куртки и дышал тяжело-тяжело.

— Чего еще хотят эти министры? До каких пор будут воевать и погибать люди? И для чего им столько земли? Не пора ли кончать?! Вот и до трех морей дошли… Или хотят погубить его сына, доброго и умного Кирилла, Кирчо… Его красавца…

Однажды после долгого ожидания пришло письмо от Кирилла. Старик надел очки, осторожно разорвал конверт и прочел. Жив-здоров сын. Было им тяжело, но сейчас все в порядке. Они на отдыхе, а потом еще одно наступление — и конец.

Дед Климент свернул письмо, поднялся и приблизился к большой карте. Оглядев ее, пошарил по ней рукой и подозвал товарища помоложе.

— Марин, подойди-ка сюда. Стань на стул и посмотри там наверху, в углу… Все говорю вам, что очень высоко эта карта — вы ее так и не перевесили на гвоздь пониже. Ведь знаете, что часть Кирилла в Добрудже, а она вон где, на самом верху. Погляди теперь, поищи Кубадин. Запомнил Ку-ба-дин. Там они дрались. Страшные редуты, говорит, настроил противник… Колючая проволока, орудия… Но пройдут и через них, бог даст, пройдут и через них… Может быть, и прошли уже — полмесяца прошло с тех пор, как написано письмо… Где пропадало до сих пор?..

Действительно, на письма стояла дата двухнедельной давности. Но для старика оно было свежим — все равно, что вчера написанным. Он переходил от одного к другому и показывал письмо. Письмо от Кирчо. Здоров. Наступают.

А на другой день в гимназию пришел какой-то солдат. Случилось так, что первым его встретил дед Климент. Остановив его, порасспросил, как и всех попадавшихся ему военных.

Парень пришел из комендатуры. Спрашивал директора. Вызывают его зачем-то к коменданту.

Солдата проводили в директорский кабинет. Директор прочел бумажку, поспешно сунул ее в карман, взял шляпу и, ни слова не говоря, ушел. Все поняли, что он вызван по какому-то важному делу, и с тревогой ожидали его возвращения.

Дед Климент не находил себе места. Сгорбившись, сновал он по коридорам, постукивая за спиной четками, и бранил учениц за дело и без дела. Все видели, что старик обеспокоен, и старались его развлечь.

Но вот директор вернулся — никто не ожидал его так скоро. Он поднялся по лестнице, прошел мимо деда Климента, не глядя на него, — как будто его там и не было.

Тяжелое, мучительное предчувствие сковало сердца.

Директор вошел в кабинет и позвонил, — он вызывал к себе деда Климента.

Когда старику сказали об этом, он спрятал четки, провел дрожащей рукой по лицу и пошел наверх.

А немного погодя двое рассыльных вывели старика из директорской, поддерживая его под руки, чтобы не упал.

Совсем согнувшись, прижав к глазам свой большой красный платок, он плакал навзрыд.

Не было больше красивого, статного Кирилла. Еще до того, как пришло его письмо, он заснул вечным сном в братской могиле под Кубадином.

Три дня старик крепился. Порой сослуживцы даже начинали верить, что его крепкое сердце и на этот раз вынесет беду. Все окружили его заботой и любовью, и товарищи, и учителя, и дети.

Его освободили от всякой работы. Директор возложил на него единственную обязанность — давать звонки с урока и на урок. С покрасневшими глазами, с безучастным подпухшим лицом, он целыми днями молчаливо сидел у стола. Ни с кем не разговаривал, и с ним никто не смел заговорить. В комнате было тихо, как у постели больного. Слышалось только размеренное тиканье больших стенных часов. Время от времени старик поднимал глаза на стрелки, вставал и молчаливо выходил из комнаты с колокольчиком в руках.

Но на третий день звонок на второй урок запоздал. Часы уже показывали десять часов, десять с четвертью; ученицы сами разошлись по классам, а звонка все не было.

Наконец выскочил из кабинета директор. Почему дед Климент не звонит? Где он?

Бросились его искать. Старик был один в своей комнатушке. Голова его склонилась на стол, очки отлетели в сторону, а в простертых руках блестели развязанные четки, оба конца которых завершались только что нанизанным последним большим черным зерном. Но он не успел завязать четки — горе навеки остановило биение его скорбного сердца.