Печальная весть пришла еще перед концом войны. В общине было получено сообщение, что полк, в котором служили крестьяне села Искрево, принял участие в последних крупных боях, отличился, но понес потери. Дальше перечислялись фамилии: такие-то и такие-то погибли, другие ранены, третьи попали в плен, а в конце стояло имя Борко Лозанова — пропал без вести.

Письмо прошло после полудня. До вечера село оглашалось воплями и причитаниями женщин. Только в доме Борко стояла скорбная тишина, как будто там лежал покойник. С началом войны в доме остались только его мать — баба Ринка да две невестки, жены старших братьев, с детьми.

Невестки поплакали, как водится, и начали утешать свекровь. Они порасспросили на селе, что значит «пропал без вести», и теперь объясняли матери: «Исчез, не знают, где он… Стоит ли плакать понапрасну: может быть, он попал в плен, а может, и убежал куда-нибудь… На войне всякое бывает…»

Бабка Ринка сидела около дома, раскачиваясь из стороны в сторону, и била себя кулаками по седой голове. Из глаз ее двумя ручейками текли слезы, обливая морщинистые щеки. Она стонала и, словно в забытьи, повторяла монотонно и нараспев все одни и те же слова:

— Борко… Боренце… Самый маленький, самый любимый сынок! Как матери тебя забыть… Как матери тебя не жалеть…

Но мало-помалу она стала прислушиваться к словам невесток и, наконец, успокоилась. Может быть, они и правы. Могут ли господь бог и святая богородица допустить, чтобы ее любимое детище пропало, погибло. Ведь неделю тому назад получила она письмо от сына: жив, здоров, скоро вернется домой…

Старуха умолкла, вытерла глаза концом головного платка, поправила растрепавшиеся волосы и встала.

— Жив Борко! — твердо сказала она. — Жив и здоров! Что-то мне говорит… Божьей матери голос слышу — живо мое дитятко… Пойду в церковь, поставлю свечу перед иконой богородицы.

Старуха взяла свою палку и заковыляла к церкви, где собрались уже и другие опечаленные матери и жены.

Через несколько дней бабка Ринка совсем успокоилась, утвердившись в своей вере, что Борко жив. Но с тех пор она стала равнодушна ко всему, что раньше было дорого ей: к работе, дому, имуществу, к детям и невесткам, даже о двух старших сыновьях, которые тоже были на войне, слова не промолвит. Целый день бродила она по селу, останавливала людей, заговаривала с ними, доставала из-за пазухи бережно свернутое последнее письмо Борко и просила их прочесть его. Люди уже знали содержание письма, но из жалости к бедной матери снова перечитывали его.

— Вот видите, что пишет Борко, — говорила она обрадованно, — жив-здоров, скоро вернется…

В терпеливом ожидании дожила она до конца войны. Вернулись домой уцелевшие. Прибыли и двое старших ее сыновей — целыми и невредимыми. Они подтвердили то, что было написано в сообщении — пропал без вести. Правда, в тот день они не были вместе с братом, но его товарищи рассказали им, что произошло. Наступали, отступали. В то утро наскоро зарыли в братскую могилу десятерых убитых и еще до полудня отошли, оставив ее у неприятеля. Точно не помнили, кого похоронили, но нашлись люди, утверждавшие, что видели на деревянном кресте и имя Борко Лозанова.

Братья печалились — погиб младшенький. Они пытались подготовить мать к этому известию, начинали издалека, но старуха догадывалась, к чему они клонят, сердилась, плакала: Борко жив, а они, они виноваты во всем: смерти ему желают, брата живым хотят похоронить.

К концу второго года братья решили поделить отцовское имущество. Но бабка Ринка расплакалась:

— А Борко? Как же с его долей? Они и его долю хотят поделить…

На этот раз братья остались непреклонными. Поделили имущество пополам. Бабка Ринка махнула на них рукой.

— Делайте, как задумали, но придется вам отвечать перед Борко, когда он вернется. А это время уже не за горами.

Каждый вечер мать ложилась с надеждой, что в полночь постучат в ворота, она выскочит, отворит их и обнимет своего Борко. Утром она выходила на дорогу и долго глядела то в одну, то в другую сторону — не идет ли странник с дальнего пути? Не возвращается ли ее Борко?

В доме все открыто говорили ей:

— Смирись, переплачь о нем, не вернется Борко.

Соседи смотрели на нее и покачивали головами — помешалась с горя старуха, потеряла рассудок. Ненадолго ее хватит.

Из всех родных на ее стороне была только старшая дочь Неда. Она жила с мужем в соседнем село Мокрено — за час можно было добраться до них. Еще во время войны баба Ринка частенько захаживала к дочери. Они вдвоем горевали о Борко и сами себя утешали:

— Жив Борко, все равно рано или поздно он вернется.

После войны продолжалось то же самое. Не поверили вести о гибели Борко только мать и сестра Неда. В течение этих двух лет ни одного праздника не проходило без того, чтобы старуха не наведывалась в Мокрено.

— Пойду к Неде: спрошу ее, может, письмо от Борко получила.

Сначала сыновья сердились, не пускали ее, а потом махнули на старую рукой: пусть идет, коль блажь в голову пришла. Пусть потешатся обе пустыми разговорами.

Так прошел и третий год. Подходил к концу рождественский пост. Бабка Ринка с каждым днем становилась все беспокойнее: на этот раз придет конец ее ожиданию — к рождеству Борко будет дома…

К концу декабря начались холода. В самый сочельник небо покрылось облаками, закружились крупные хлопья снега. В полдень бабушка Ринка обула постолы и приготовилась в путь.

— Пойду к Неде. Видела я этой ночью сон: Борко возвращается. Мимо Недки лежит его путь… Может, весть прислала… Он скоро придет, говорю вам…

Лозан, ее старший сын, рассердился и крикнул:

— Хватит, мама! Достаточно нас люди на смех подымали. Никуда ты не пойдешь!.. Борко весть прислал… Волки тебе весть прислали! Нет у меня времени идти завтра, в самый праздник, собирать в снегу твои старые кости.

Бабка Ринка села у печки, подперла голову обеими руками и словно окаменела. Скоро на двор пришли соседи, все собрались вокруг зарезанной свиньи.

Смеркалось, когда кто-то вспомнил о бабушке Ринке. Начали искать ее, но старухи и след простыл. Побежали к соседям — и там нет. Только через час домашние узнали, что еще засветло видели ее люди, как шла по дороге на Мокрено.

Лозан, старший, решил.

— Не будем ее искать. Пусть идет, раз не слушает, что ей говорят. Упрямая она — дойдет и сама.

Но Нейко был настроен более миролюбиво.

— Нельзя так, Лозан. Видишь, какая непогодь — снег идет, ветер дует. Завалит ее снегом. Вы оставайтесь дома, а я пойду, догоню ее.

Он оделся, взял теплую одежду для матери и пошел по мокренскому шоссе разыскивать ее.

А бабка Ринка, действительно, пустилась в путь. Долго сидела она у очага, искоса наблюдая за тем, что творится вокруг нее. Когда дом опустел, она поднялась, взяла свою одежонку и задворками вышла на дорогу, никем не замеченная. Сначала она в самом деле шла по мокренскому шоссе, но дойдя до прямого проселка, свернула и пошла по нему. Днем здесь возили дрова и ясно виделись следы.

Мокрено лежало за холмом. Пока она добралась до вершины холма, прошло порядочно времени. Снег становился все глубже и глубже. Стемнело. В лицо дул пронзительный ветер, порошило снегом глаза. Утомившись, она остановилась, передохнула и опять двинулась вперед. Но, пройдя шагов двадцать, увидела, что впереди нет никакого пути. Кругом был лишь низкий заснеженный кустарник. Вдалеке раздавался собачий лай. Старуха пошла наугад, но чувствовала, что ноги ее все больше и больше слабеют. Ей казалось, что собаки сейчас уже лают и слева, и справа, и спереди — совсем близко от нее, а села все не было видно.

— Туда! — решила она и продолжала идти.

Закоченевшие ноги ее покрылись снегом, а порой вязли по колено в сугробах, и ей приходилось останавливаться, чтобы вытаскивать их.

Мало-помалу мысли ее начали путаться. Она видела то своих домашних, то Неду. Говорила им что-то, слышала, как они отвечают. Но яснее всего перед глазами стоял Борко. Она смотрела на него, и на обледеневших губах появлялась счастливая улыбка.

— Борко… Борко… — говорила она. — Ты ли это, дитятко мое? Ты идешь… Пришел уже… Иди, иди сюда, сынок…

Старуха остановилась, опершись на клюку, чтобы передохнуть. Но когда она хотела продолжать путь, ноги не сдвинулись с места.

— Отдохну еще немного, — решила она. — Присяду, мне легче станет.

И опять перед ней замелькали люди, много людей. А когда она попыталась разглядеть их, они растаяли, как во сне. Остался только один — он был далеко-далеко — и шагал по снегу прямо к ней. Сердце ее пробудилось, затрепетало, безумная радость согрела его.

— Он! Он! — крик рассек морозный воздух.

А человек все приближался, он был уже в нескольких шагах от нее. Вырос перед ней — огромный, как гора.

— Борко! Сынок! — вскрикнула она и услышала милый, желанный голос.

— Мама… Мамочка!.. Это ты, мамочка?

Мать потянулась к нему и почувствовала, как сильные руки подняли ее высоко над землей и понесли. Она облегченно вздохнула и спрятала голову на груди сына. Ее изможденная рука искала его лицо. Пальцы нащупали оледеневшую бороду.

— Да у тебя борода выросла, сынок.

— С дороги я, мама. Большой путь проделал. Через чужие земли, через леса и горы, через реки и моря…

— Боже мой, а они не верили, сынок…

— Кто они, мама?

— Лозан… Нейко… все… Умер, похоронили его, — говорили они мне.

— Так и было, мама. Я, как говорится, воскрес из мертвых. В Греции в плену был. На греческих островах меня держали. Но я сбежал… А сейчас я здесь, на своей земле, с тобой, мама… И ты, ты первая меня встречаешь, беспокойная ты душа.

— Я, Борко, я и Неда…

— Да, сестра Неда. Знаю. Виделся с ними. Они оставляли меня ночевать. Останься, говорят, переспи тут, а завтра рано утром их обрадуешь. Но я не мог ни спать, ни ждать, а ты, ты мамочка…

Он говорит и говорит, но мать уже не слышит его. Убаюкивают ее сладкие слова, навевают чудный сон. Она чувствует сильные руки сына, и ей так хорошо, что хочется, чтобы он нес ее все дальше и дальше, на край света…

Поздно ночью у Лозановых залаяли собаки и вдруг смолкли.

— Наверное, Нейко возвращается. Посмотрите, привел он ее или нет.

Кто-то отворил дверь, посмотрел:

— Несет ее на руках.

Но когда путник приблизился, они увидели, то это не Нейко, а высокий бородатый человек в чужеземной шапке.

— С рождеством вас, люди добрые, — сказал он и внес в комнату окоченевшее тело своей матери.