Звездной апрельской ночью в просторном хлеву хаджи Зафира, самого богатого человека на селе, произошло важное событие: одна из молодых буйволиц принесла потомство мужского пола.

При родах помогал пастух Куно.

Когда новорожденного подняли на ноги, хаджи подошел и взял в руки еще мокрую головку буйволенка. Куно тоже наклонился над ним.

Зажгли фонарь.

— Да у него глаза разноцветные, — весело воскликнул старик, а Куно засмеялся от радости:

— Верно, хаджи, верно. Погляди: один глаз у него черный, а другой — пестрый; редко случаются такие… И на лбу белое пятнышко… смотри, смотри… Ах, ты карачакал такой, — похлопал он его по шее и по бокам.

Хаджи тоже был взволнован.

— Слушай, Куно, — торжественно заявил он, — попомни мое слово, если выживет новорожденный, выращу его и подарю селу…

Карачакал. Так в ту же ночь назвал Куно новорожденного. Домашним хаджи Зафира понравилось это прозвище. Карачакал! Казалось, никакое другое имя не подходило так буйволенку, как это непонятное им турецкое слово. Словно он с ним появился на свет.

Так и осталась за ним эта кличка.

На другой день хаджи Зафир щедро угощал друзей в корчме и так радовался, будто у него родился внук. Он еще раз повторил перед всеми свое обещание: вырастить его и подарить селу.

Две осени и две зимы прожил Карачакал в доме хаджи Зафира. Прошли крещенские холода. В конце января снег сошел, перестали дуть северные ветры, и почерневшие поля начали понемногу покрываться зеленым ковром.

Карачакала все еще держали взаперти. В темном хлеву слышалось лишь сонное сопение да равномерное позвякивание железных цепей. Только два раза в день животных выводили на водопой, но с каждым днем они все дольше задерживались во дворе.

Карачакал чувствовал, как горячие лучи солнца проникают в его молодое тело и оживляют его.

Однажды утром, когда Карачакал вместе с другой скотиной был во дворе, туда пришла группа жителей села и направилась прямо к нему. Возглавлял группу сам хозяин. Хаджи хлопнул Карачакала по шее, провел рукой по гладкой спине и сказал торжественно:

— Вот, поглядите, какой красавец. С сегодняшнего дня он ваш.

Крестьяне один за другим гладили и хвалили Карачакала.

— Куно, — обратился хаджи Зафир к тщедушному оборванному пастуху, который тоже был тут, — возьми Карачакала, с сегодняшнего дня ты будешь смотреть за ним, береги его, как своего ребенка.

Куно звонко и весело засмеялся в ответ.

— Головой своей за него отвечу; если дам хоть волоску упасть с него, пусть судит меня все село.

У пастуха была длинная, вырезанная из корня кизила палка с утолщенным шарообразным концом. Он вскинул ее себе на плечо и прикрикнул на буйвола. Карачакал покорно двинулся вперед. Сначала он не понял, что собираются с ним делать, куда хотят вести, но, дойдя до раскрытых ворот, повернул голову и остановился. Может быть, ему не хотелось отделяться от своих товарищей. В тот же миг у самых его глаз просвистела кизиловая палка и, если бы он не отклонил вовремя голову, ему пришлось бы испытать ее тяжесть. Послышался отрывистый окрик пастуха. И Карачакал пошел вперед.

На широкой площади пастуха ожидало целое стадо рогатого скота, принадлежащего селу. Карачакала подвели к нему. Он остановился в стороне и с любопытством поднял голову: никогда еще не приходилось ему видеть такого множества собратьев. Для чего их привели сюда? Куда хотят вести? Но раздался властный окрик человека, животные вздрогнули, подняли головы и покорно двинулись вперед, к полю.

Пошел с ними и Карачакал.

С этого дня жизнь его круто изменилась. Его ввели в стадо. Разумеется, он не подозревал этого. Целый день бродил он по полю, держась в стороне от других животных, недружелюбно поглядывая на них, и часто поворачивал голову в сторону села, где оставил своих прежних товарищей.

Целый день пастух ходил следом за ним. Карачакал знал, что если он повернет голову в направлении села, его встретит тяжелая дубина. Поэтому он держался кротко. Пастух стоял ему поперек дороги. Карачакал чувствовал, что ему предстоит тяжелая борьба с ним.

И она не замедлила начаться.

Вечером, когда стадо вернулось в село, Карачакал направился было к дому хаджи Зафира. Пастух погнал его в другую сторону. Прошли одну улицу, другую и остановились посреди широкой площади перед высоким белым домом — общиной. Позади него находилось невысокое строение с зияющим входом. Туда и направлял его человек. Карачакал переступил порог, но там было темно, холодно, и он остановился. Вдруг кто-то сильно толчком впихнул его в стойло. Карачакал подскочил, повернул голову — сзади него неподвижно стоял пастух, крепко сжав палку в руке.

В глазах Карачакала вспыхнули злые огоньки. Он наклонил голову, зафыркал и устремился вперед, готовый поднять человека на рога. Но он не увидел того, что произошло дальше: страшный удар по ноздрям оглушил его, и Карачакал чуть не повалился на колени. В следующий миг хлопнули тяжелые ворота, и палка пастуха засвистела во мраке. Посыпались частые тяжелые удары. Один, два… пять… десять… Испуганный Карачакал метался от стены к стене, наталкивался на ясли и двери. Пряча голову, он оставлял незащищенными ноги, а когда оборачивался — горели от боли его ноздри и рога. Наконец обессиленное животное опустилось на колени, из груди его вырвался глухой, отчаянный рев. Человек накинул веревку ему на рога, привязал ее к железному кольцу и открыл ворота. Стало чуть светлее. На пороге обрисовывалась безмолвная, зловещая тень пастуха. Карачакал поднялся и покорно опустил голову в ясли.

Так прошла его первая одинокая ночь. Он скоро забыл о ней, но страх перед пастухом Куно остался у него навсегда.

Теперь он пасся в поле в общем стаде. Медленно тянулись дни — один за другим. Прошла весна, пригрело июньское солнце, и над зелеными полями и нивами поползло желтое лето. За пятьдесят дней Карачакал вырос, прогрелся на солнце, в его жилах закипела горячая кровь. Он был гораздо крупнее и сильнее своих сверстников. Над шеей у него поднимался крутой загривок, поросший короткими волосами. Особенно украшали его острые рога, перед которыми преклонялись все окружающие. Он беспокойно обходил стадо, оглядывал своих собратьев, задирал их и выжидал, посмеет ли кто-нибудь дать ему отпор. А когда все вокруг надоедали ему — поднимал голову и отправлялся к реке.

Он останавливался там, входил в холодную воду, пил, оглядываясь по сторонам, отдыхал. Потом переходил на противоположный берег, гулял по нивам, бродил, где ему вздумается, а под вечер сам возвращался в стадо.

Однажды днем над безбрежным полем нависли тучи. Они спустились с далеких синих гор, распростерлись, придавили землю. Сначала появились отдельные облака с освещенными солнцем белыми гребнями, за ними поплыли мутные серо-синие тучи и, наконец, все словно слилось в черные колыхающиеся клубы, которые просвечивали сквозь пелену беловатой мглы, расстилавшуюся под ними.

Пастухи погнали скотину в сторону села. В поле остался только Куно, и его пестрое стадо стояло под потемневшим небом, словно врезанное в желтое поле.

В сотне шагов от остальных пасся Карачакал, как всегда — в одиночестве. Время от времени он замирал на месте, поднимал голову и тревожно поводил ушами. К чему он прислушивался? К притихшей ли земле, взбунтовавшемуся ли небу или к дрожи, охватившей его могучее тело?

Вот он опять остановился, поднял голову кверху и глотнул посвежевший воздух. Холодные струи вливались в его легкие, растягивали их и будто воспламеняли его кровь. Глаза горели, как угли, но ничего не видели. Он был подобен бунтовавшему небу — готов был греметь, рассыпать молнии… Задвигался, забил копытом, испустил два-три коротких зловещих звука, обнюхивая теплую землю, и снова поднял расширенные ноздри. На этот раз он услышал, увидел… Откуда-то издалека к нему неслись глухие, тяжелые удары копыт. Там, далеко за полем, со стороны соседнего села над самой землей летел черный шар. Он двигался прямо, не разбирая дороги, — через нивы, через поле. Стремительный бег нарастал с каждой минутой. Уже можно было различить буйволицу. Наклонив голову к земле, подгибая передние и задние ноги, она неслась бешеным галопом, и земля звенела под нею.

Карачакал встретил ее, ощетинившись. Он еще не знал — друг перед ним или враг. Но вот буйволица остановилась, и раздался ее нежный, горячий зов. Когда? Когда он слышал этот призыв? Когда-то в далеком прошлом? Когда-нибудь во сне?

Буйволица прошла мимо, коснувшись его ноздрями, обдав теплым дыханием, и снова раздался короткий, подавленный призыв. Карачакал задрожал, его глаза налились кровью. Как будто из раскаленных недр земли вылетел вихрь, поднял его, как пушинку, и, ослепленный, он бросился вперед…

По небу разнесся глухой раскатистый рокот, застучали крупные капли, полил дождь.

Прошло два года с тех пор. В тот бурный вечер Карачакал осознал свою силу. Он — единственный, непокорный и непобедимый. Он — и при нем стадо.

То, что запрещалось другим, ему позволялось. Даже пастух Куно стал другим — он был уже не враг, не господин, а товарищ и защитник. Он ухаживал за Карачакалом в холодные зимние дни: кормил, поил его. По утрам Куно расчесывал Карачакала круглым железным гребнем, ласкал его и говорил ему нежные слова. И Карачакал отвечал ему такой же лаской. Он обнюхивал руки пастуха, терся лбом о его грудь и помахивал короткими рогами, а пестрый глаз его весело посмеивался.

С наступлением весны ворота хлева растворялись, и Карачакал уходил в поле, вольный, как птица. Никто ни в чем не стеснял его свободы. Он бродил по зеленым нивам, пасся, где ему захочется, ночевал там, где его застанет мрак, возвращался — когда пожелает.

Он чем-то отличался от всех. Так думали люди, глядя на его огромное, могучее тело. Перед ними была безграничная сила — темная, первобытная, чей источник лежал в глубине веков. Представьте себе южную летнюю ночь. Звездное небо, тишина и зной, духота. Вдруг, озаренный таинственным блеском луны, вырастает силуэт чудовища. Оно идет откуда-то, шаги его бесшумны, походка медлительна и неуклюжа. Идет, останавливается, прислушивается, двигается дальше и, наконец, исчезает. Как будто раскрылись века, тысячелетия исчезли, как мгновения, и над землей царит одна из тех древних ночей, когда по тем же самым полям бродили страшные предки Карачакала. Не он ли их последний отпрыск, не слышит ли он в эту ночь их далекий зов из глубины веков?..

Но днем Карачакал не забывал стада: он был первым членом этого большого семейства, чувствовал себя его владыкой и защитником. Он и пастух Куно.

По временам поле оглашал его рев. Он поднимал голову и отправлялся без цели, без направления. Как будто царская особа совершала обход своих владений. И не были ли действительно его владениями эти тучные нивы, нагретые солнцем луга, бескрайнее поле, синее небо и просторы?

На севере и на западе поднимались высокие горы. Ясно различались их вершины, складки и бездонные пропасти. Оттуда приходили грозовые тучи, ветер и бури. На востоке зеленел пологий холм, а над ним простиралось синее небо. Оттуда по утрам поднималось солнце. А на юге, слившись с горизонтом, едва обрисовывались призрачные горы. Не они ли посылали теплый весенний ветер, короткие живительные дожди и жаркое солнце?

Карачакал любил смотреть на горы. Он останавливался посреди зеленого поля, медленно поднимал голову и смотрел, вперив взгляд то в одну, то в другую сторону далеко к горизонту. Не преграждали ли они путь его взору, не стягивали ли сердце обручами тоски и одиночества?

Он отводил свой взгляд от гор и шел, прямо смотря перед собой. Шаги его были быстры и четки, огромное тело покачивалось в плавном ритме, а вытянутая вперед голова рассекала воздух, как нос быстроходной лодки. В такие минуты лучше было держаться подальше от него. Он разгонял стадо, искоса поглядывая на пастуха Куно, и отправлялся искать приключений. Преследовал отбившийся от стада скот, нападал на овец и их пастухов, пугал беззащитных пахарей.

Пешеходы сворачивали, чтобы не попадаться ему навстречу, перепуганные возницы гнали лошадей, запряженных в телеги, а погонщики волов искали спасения на деревьях.

Карачакал проходил мимо них, гордый и самодовольный, а его пестрый глаз смеялся незлобивым смехом.

Разве он был виноват в том, что в нем кипит избыток силы и ему скучно оттого, что вокруг все так слабы, трусливы и не могут себя защитить.

Он начал бедокурить. Сначала убил совсем еще молодого буйволенка из стада. Через несколько недель забодал в поле стреноженного коня. Один возница спасся только тем, что успел вовремя распрячь волов, а полевой сторож два раза взбирался на дерево, спасаясь от него.

Все село переполошилось. Он был известен даже в окрестностях. Стоило упомянуть имя Карачакала — и люди вздрагивали.

Крестьяне села собрались, чтобы решить, что делать дальше. Люди постарше были за то, чтобы уничтожить Карачакала, а молодежь его защищала: нужно подождать, — быть может, он и утихомирится. Верх взяли молодые, и село обязалось возместить все убытки, принесенные быком.

Случилось так, что во время жатвы прошли обильные дожди и, закончив уборку, люди смогли вспахать и посеять. К концу лета в низинных местах зазеленело, а потом зажелтело густое просо.

По другую сторону речного брода, куда Карачакал любил забираться, тоже колыхалась отяжелевшая золотая нива. Карачакал привык ходить туда. Из-за этого-то он и враждовал с полевым сторожем. Они не хотели уступать друг другу — и сторож был молодым и непокорным. Даже раз он одержал победу над Карачакалом — прогнал его с нивы!

Но напрасно он торжествовал! С этого дня для Карачакала не существовало уже других нив. Выйдя на поле, он тотчас же поворачивался спиной к стаду, и все знали, куда он держит путь.

Он вступал на ниву, жадно захватывал колосья своим длинным языком, а время от времени поднимал голову и оглядывался — не покажется ли откуда-нибудь сторож. Он запомнил этого человека, и вся его ненависть сосредоточилась на нем.

Стоило ему только заметить в поле кого-нибудь, похожего на сторожа, он вскидывал голову и несся навстречу. Два раза встречались они один на один, но оба раза сторож был с ружьем. Он стрелял в его сторону и успевал скрыться прежде, чем Карачакал приходил в себя.

Однажды в жаркий день Карачакал лежал в реке, укрывшись в тени вербовых кустов. Вдруг он услышал подозрительный шум, поднял голову и увидел за кустами в пяти шагах от себя сторожа. На этот раз тот был без ружья, лишь держал на плече короткую палку с накинутой на нее курткой.

Карачакал не терял ни минуты — он поднялся, перелез через кусты и очутился перед сторожем. Растерявшийся человек огляделся вокруг, увидел, что спасения ждать неоткуда, быстро схватился за палку и приготовился к отчаянной борьбе.

Он тоже был сильным и смелым. Не дожидаясь нападения, он издал крик, исполненный ярости, и бросился на быка. Удар страшной силы пришелся как раз по ноздрям. Послышался глухой треск, словно хрустнули кости. Но это только разъярило быка. Он нагнул голову, выставил вперед свои страшные рога и с грозным фырканием напал на противника. Сторож бил его изо всех сил, целясь в самые уязвимые места — глаза, ноздри, концы рогов. Он бил, понемногу отступая назад, чтобы удобнее было размахиваться. А Карачакал все наступал и все ниже склонял голову. Ноздри и глаза его теперь были недосягаемы, оставались незащищенными только рога да могучий затылок.

Прошло несколько страшных минут, бык начинал одолевать: усталые руки человека слабели, а животное ускоряло свои тяжелые шаги. Еще шаг, два, три — сторож споткнулся и упал на спину. В тот же миг над ним нависла огромная голова Карачакала. Но человек еще владел собой. Он ослеплял животное, ударяя его кулаками по глазам, и выбирал удобный момент. Вот — ловкий, как кошка, он проскользнул у него под мордой, вскочил, ухватил его за один рог и взобрался ему на шею. Когда Карачакал опомнился, руки человека уже крепко держали его за рога, а ноги обхватили шею.

Обманутый бык взбесился. Он злобно затряс головой, завертелся на одном месте, но человек не выпускал его рогов. В следующий момент у Карачакала взяло верх животное чувство — он испугался, задрожал, опустил голову и понесся в безумном галопе. Он пролетел мимо стада, не обращая внимания на крики Куно, и понесся по направлению к селу.

Оцепеневшие люди с ужасом провожали глазами страшное зрелище: разъяренного быка и вцепившегося в него человека.

Все думали, что бык поднял его на рога и несет на верную гибель. Село огласилось криками. Некоторые, более решительные, готовились стрелять, но боялись задеть человека. А бык, пересекая улицы, устремился к общинному хлеву. Очевидно, для жертвы наступали последние мгновения. Крики возрастали. Верхом на необузданной кобыле из табуна за Карачакалом гнался Куно. Когда бык скрылся в хлеву, следом за ним туда влетел и пастух. Изнутри послышались крики и тяжелые удары. Минуту спустя в дверях показался Куно, поддерживая валившегося от изнеможения парня.

Крепко заперли ворота, и Карачакал остался там на всю ночь. Утром его тоже не выпустили. После полудня перед воротами собрались самые сильные крестьяне, пришел Куно с кузнецом Демиром, который нес на плече толстую цепь с тяжелым, заостренным на конце грузом.

Хитрость слабых людей оказалась сильнее крепкой шеи Карачакала.

Дни шли за днями. Прошли первые осенние дожди, потом жарко пригрело солнце, и поля вновь зазеленели. Казалось, весна возвращалась, чтобы сказать последнее прости осиротевшей земле.

Карачакал в одиночестве бродил по нивам с тяжелой цепью на ноге. Он редко показывался в стаде — свернет туда, постоит, поглядит и отойдет. Его не удерживали. Совсем изменился Карачакал. Даже походка у него стала другой — медлительной, вялой: мешала цепь.

Понял ли он, наконец, что зло порождает зло, а насилие — насилие? Едва ли. С того дня он стал мрачным. Угас смех в его пестром глазу, а в черном загорелся пламень неутихающей ненависти.

Тяжелое железо, укрепленное над щиколоткой на правой задней ноге, не давало ему покоя, ударяя его по одному и тому же месту. В первые дни оттуда текла кровь. Потом рана на ноге зарубцевалась, но рана в сердце его не заживала. Несколько раз он пытался преследовать своих врагов — этих маленьких, трусливых, слабых, но коварных людишек. Однако как только он начинал бежать, цепь поднималась, тяжелая гиря ударяла его по сухожилиям, путалась в ногах, и он останавливался, обессиленный. Обессиленный, но не примиренный. Измученный болью и тяжелым грузом, он не оставался дольше минуты на одном месте.

Заметив кого-нибудь вдалеке, он вскидывал голову и отправлялся ему навстречу с таящейся во взгляде жаждой мести. Но пока он добирался, жертва была уже далеко, и ему не оставалось ничего другого, как идти своей дорогой.

Обезвредили его, заковали, унизили. И все-таки, заслышав глухое равномерное позвякивание цепи, люди вздрагивали от ужаса. Его имя все еще вселяло в их души страх.

Однажды днем он проходил по селу. Залаяли собаки, подняли крик испуганные женщины и дети. Он брел по середине улицы, равнодушно опустив голову. Бесшумными были его шаги по мягкой земле, только цепь позвякивала — то слабее, то сильнее. Так пересек он несколько улиц и вдруг оказался перед широко раскрытыми воротами — их не успели притворить, как все другие, запертые в страхе перед быком.

Это был двор хаджи Зафира. Карачакал остановился, заглянул туда и, казалось, силился припомнить что-то. Во дворе залаяли злые собаки. Он сердито поднял голову и вошел, потянув за собою цепь. Послышался женский крик, захлопали двери. Собаки разбежались. Одна убежала на огород, другая спряталась под навесом и выглядывала оттуда, не переставая лаять и визжать.

Карачакал остановился посреди двора и огляделся по сторонам. Где он? Этот двор, этот дом, и хлев, и колодец, и грядки — видел ли он их когда-нибудь раньше? Наяву видел или во сне?

С силой замотав головой, словно досадуя на что-то, Карачакал повернулся и побрел обратно, волоча за собою цепь. Пройдя через все село, он очутился на вершине холма, из-за которого по утрам подымалось солнце. Оглянувшись назад, он увидел раскинувшееся село, освещенные солнцем поля и синевший вдали горизонт. Странно, до сих пор ему никогда не приходилось забираться сюда!

Но что это такое? До его ушей донесся какой-то далекий, глухой шум. Послышался продолжительный раскатистый грохот, который то тонул под землей, то, казалось, раздавался с вышины. Карачакал тревожно поднял голову и прислушался. По его телу пробежала дрожь. А шум все нарастал. Теперь Карачакалу было уже совсем ясно, что он шел откуда-то из-за холма. Не теряя ни минуты, волоча за собою цепь, он вышел к обрыву и вперил вдаль озадаченный взгляд. Через поле с севера приближалось к нему огромное чудовище, длинное и черное. Оно извивалось, как змей, по двум блестящим полоскам, земля сотрясалась от грохота.

Карачакал решился на что-то и, наклонив голову, торопливо начал спускаться по пологому холму, не чувствуя ударов цепи, которая била его по ногам. Он видел только чудовище, которое шумело, трещало и яростно гудело, устремляясь прямо на него. Еще двадцать шагов, еще десять, еще пять… Вот Карачакал поднялся на насыпь, протянув свою цепь между рельсами, и нагнул могучую голову, приготовившись к смертному бою. Чудовище было уже на расстоянии шага. Он слышал пронзительный рев и оглушительное пыхтение. Перед его глазами мелькнуло что-то черное, огромное и сбило его с ног, поднялся вихрь, — небо, поле и земля завертелись у него перед глазами, и он понял, что настал его последний час.