На рассвете граф Холл проснулся в свой привычный час и неспешно прогулялся по саду и газонам собственного поместья.

Проведав своих любимых чистокровных скакунов, он вернулся на третий этаж особняка и переоделся для выхода в свет. Его супруга Кейтлин к тому времени тоже поднялась с постели и как раз отдавала поручения личной горничной, озвучивая только что пришедшие на ум распоряжения.

— Пора завтракать, — с легкой улыбкой бросил граф, остановившись подле вешалки для верхней одежды.

В этот самый миг до его слуха донесся нарастающий гул голосов снаружи. Шум неумолимо приближался, даже не думая стихать.

Едва уловимо нахмурившись, аристократ искоса мазнул взглядом по своему личному камердинеру.

Слуге не требовалось лишних слов: он молниеносно подошел к окну и отдернул оставшуюся тонкую тюлевую занавеску.

С легким шелестом спальня наполнилась светом, и всё вокруг обрело кристальную ясность.

Камердинер устремил взор за окно, бегло скользнув взглядом по сторонам, после чего его лицо внезапно налилось свинцовой суровостью.

Обернувшись и мельком взглянув на графиню, всё еще занятую беседой с горничной, он торопливо приблизился к хозяину и глухим шепотом доложил:

— Демонстрация! Там огромная толпа!

Демонстрация? Для графа Холла это слово отнюдь не было пустым звуком. Будучи влиятельнейшим лоэнским вельможей и вторым по величине акционером Констонского угольно-сталелитейного синдиката, он не раз воочию наблюдал, как работяги сбивались в стаи, требуя надбавки к жалованью или ограничения трудового дня. Да и за последние месяц-два Баклунд то и дело сотрясали протесты, порожденные самыми разными бедами, вот только все они быстро сходили на нет, так и не оставив после себя сколь-нибудь значимого следа.

Несколько секунд посверлив лицо слуги тяжелым взглядом, аристократ слегка прищурился. Обостренная интуиция резанула тревожным звоночком: нынешний бунт почти стопроцентно выбивается из привычной картины.

Сохраняя абсолютную, ледяную невозмутимость, он неспешно подошел к окну.

Едва бросив взгляд наружу, граф словно окаменел.

С высоты третьего этажа ему открылась воистину леденящая панорама: вдалеке, сплошным черным морем, двигались люди. Сбившись в монолитную массу, они неумолимо текли прямо к его резиденции, напоминая исполинскую, грозовую тучу, готовую наглухо накрыть весь Баклунд.

— Хлеба!

— Нам нужен хлеб!

Тысячи, десятки тысяч, а то и больше голосов сплетались в единый, оглушительный рев. С каждой секундой он становился всё громче и отчетливее, отчего у графа Холла волосы на затылке встали дыбом.

Спору нет, во время торжественных месс на Мемориальной площади ему доводилось видеть столь же колоссальные толпы и внимать многократно наслаивающемуся эху людских молитв. Вот только тогда он сам был крошечной песчинкой в этом людском море, неотъемлемой частью единого целого. Ныне же он выступал в роли живой мишени для этого ревущего «прилива».

Мужчина не удержался и бросил взгляд в самый хвост процессии, с оторопью констатировав: конца и края этому человеческому потоку попросту не было. Впрочем, опираясь на свой богатый жизненный и политический опыт, он в мгновение ока выудил из увиденного критические детали, выковав железобетонный вердикт.

Редкие шеренги констеблей и армейских чинов, жмущиеся по флангам этого шествия, казались до смешного жалкими. На фоне необъятной людской массы они уподоблялись крошечным, ничтожным брызгам пены в ревущем океанском шторме.

Граф ни на йоту не сомневался: бунт, нацеленный прямиком на район Императрицы, неминуемо должен был встретить самый жесткий, сокрушительный отпор. Столица ни за какие коврижки не поскупилась бы на стягивание сюда целых легионов солдат и ищеек. А раз нынче картина была столь плачевной, это вопило лишь об одном:

Масштабы бунта превзошли все мыслимые пределы!

Людское море попросту разметало жидкие кордоны правопорядка!

«Сотня тысяч бунтующих? А то и больше… Мятеж, рожденный из-за пустых желудков, готов в любую долю секунды сорваться в кровавую бойню и повальные грабежи… Но пока они шагают пугающе организованно… Неужто за этим стоят матерые кукловоды и предводители? Проклятье, неужели ищейки из МИ-9 вкупе с великими Церквями ни сном ни духом не почуяли подвоха⁈ Развернуть подобную армаду за одну ночь попросту немыслимо! Даже если весь Баклунд давным-давно обратился в пороховую бочку, чтобы подорвать её, требуется изрядно потрудиться с огнивом!» — мысли вихрем неслись в голове графа Холла, а его лицо дюйм за дюймом наливалось свинцовой суровостью.

— Хлеба!

— Нам нужен хлеб!

Этот яростный, надрывный рев становился всё более слаженным и оглушительным, словно на каменные джунгли столицы обрушилось настоящее, сокрушительное цунами.

К этому моменту вся прислуга особняка, от лакеев до горничных, уже уловила набат беды. Они гурьбой потянулись к окнам, затравленно выглядывая за парадные ворота.

Их лица вмиг отлили мертвенной бледностью. Бедолаги уподобились жертвам прорванной дамбы, кристально ясно осознающим, что унести ноги от этого потопа им не по зубам.

— Хлеба!

— Нам нужен хлеб!

Мириады голосов сливались в единый, разрывающий барабанные перепонки вопль. Бескрайнее море черных голов давило на психику с невыносимой, первобытной тяжестью.

Граф Холл словно очнулся от леденящего транса. Повинуясь чистым инстинктам, он уже порывался отрядить гонца с депешей к монаршей семье, требуя немедленно стянуть войска для кровавого подавления бунта.

Вот только, присмотревшись к толпе повнимательнее, он обомлел: в рядах протестующих то и дело мелькали люди в армейских мундирах, многие из которых были изувечены и искалечены.

— Хлеба!

— Нам нужен хлеб!

Те самые солдаты, которым надлежало держать оборону, лишь хмуро сжимали винтовки, но в их глазах плескалась неприкрытая жалость. Ни одно дуло не было направлено на толпу — оружие слепо смотрело в небеса.

Еще бы! В этом ревущем людском море шагали их бывшие боевые братья, их родные матери, жены и дети. Там были их соседи и приятели. И тысячи, десятки тысяч таких же, как они сами, живых людей, чья единственная вина заключалась в отчаянном нежелании подохнуть с голоду. Разве могло их сердце не дрогнуть, не проникшись щемящим, искренним состраданием?

И пусть поначалу эта крамольная жалость проросла лишь в душах пятка-другого вояк да констеблей, вскоре она, словно степной пожар, охватила практически всех до единого.

В былые, безмятежные времена, под прицелом офицерских револьверов, они бы стопроцентно покорно, с деревянным равнодушием выполнили любой, даже самый бесчеловечный приказ. Но нынче в умах львиной доли солдат билась лишь одна-единственная мысль:

«Пусть только какой-нибудь ублюдок отдаст приказ открыть огонь — я первым всажу ему пулю в лоб!»

— Хлеба!

— Нам нужен хлеб!

Под аккомпанемент этого оглушительного, раскатистого рева, перед лицом сокрушительного натиска гигантской толпы, лицо графа Холла заметно побледнело.

Мужчина не выдержал и оторвал взгляд от улицы, скользнув им по выстроившимся у парадных дверей гвардейцам и телохранителям, а затем — по Потусторонним из Церкви Богини Вечной Ночи, приставленным для охраны его семьи. И тут же с оторопью констатировал: реакция этих двух лагерей разительно отличалась.

Охрана и наемники откровенно тряслись от животного страха, а лица затесавшихся в их ряды вольных Потусторонних налились свинцовой суровостью. В то же время во взорах церковных инквизиторов явственно читалась глубокая, щемящая скорбь и жалость к бунтующим.

«В картине мира Церкви моя скромная персона, быть может, и стоит тысячи заурядных прихожан. Вот только там, за оградой, их десятки, а то и сотни тысяч…» — на графа Холла внезапно снизошло кристально ясное, отрезвляющее озарение. Он молниеносно просчитал, чем обернется его первоначальный, дерзкий порыв подавить бунт силой:

Даже будь его личная гвардия вооружена до зубов, этой горстке бойцов ни за какие коврижки не сдержать столь чудовищного людского цунами. Вздумай они обнажить клинки — и Церковь Ночи стопроцентно умоет руки, оставив их барахтаться в одиночку. При таком раскладе вырваться из района Императрицы живыми, прикрываясь лишь наемными головорезами, уже будет воистину величайшим благословением Самой Богини!

Впервые в жизни этот заносчивый вельможа физически, собственной шкурой ощутил подлинную, первобытную мощь разбушевавшейся толпы. Прочувствовал весь тот леденящий душу ужас, что таит в себе людское единение.

Приняв молниеносное решение, он круто развернулся и бросил личному камердинеру:

— Немедленно отбивай телеграммы премьер-министру и всем знатным домам! Передай: я готов подать пример и пожертвовать львиную долю своих продовольственных закромов!

— И заклинаю их: пусть держат рассудок в узде и не смеют пороть горячку!

Сквозь незримые переплетения телеграфных проводов весть о капитуляции графа Холла в мгновение ока разлетелась по всем роскошным особнякам района Императрицы.

Нынешний герцог Неган, сурово сдвинув брови, бросил тяжелый взгляд за окно. Пробарахтавшись в звенящем молчании несколько долгих секунд, он издал протяжный, обреченный вздох и скомандовал стоящему подле него секретарю:

— Усильте охрану резиденции, но наглухо отбросьте любые попытки силового отпора. Будем плясать под дудку графа Холла.

— Ко всему прочему, пусть бросят на растерзание толпе тех ублюдков-коммерсантов, что до последнего прятали зерно в своих амбарах!

Лишь когда высший свет столицы с горем пополам выковал единый фронт и утвердил стратегию спасения, бешено колотящееся сердце графа Холла наконец-то вернулось на свое законное место. Выдохнув с колоссальным облегчением, аристократ неспешно направился в обеденную залу, дабы воссоединиться с семьей.

Переступая порог, он на чистых инстинктах бегло просканировал обстановку.

Его супруга застыла у окна, с нескрываемой тревогой взирая на улицу. Старший сын нервным, чеканным шагом нарезал круги по комнате, всем своим видом источая клокочущую ярость и первобытную панику. И лишь дочь, застыв подле матери, хранила абсолютное, ледяное спокойствие, безмолвно созерцая, как ревущая людская толпа накатывает подобно неумолимому приливу.

…………

Туманное море, борт левиафана «Будущее».

Катлея, ступая по сотканному из ослепительной звездной пыли мосту, плавно опустилась на палубу.

— Капитан, вы кровь из носу обязаны приструнить Фрэнка на этот раз! — пулей вылетев ей навстречу, истошно вопила боцман Нина.

Свинцовая, щемящая тоска, давившая на душу пиратки, вмиг разлетелась вдребезги. Слегка сведя брови на переносице, она проронила:

— И что этот безумец натворил теперь?

Лицо Нины перекосило от клокочущего бешенства:

— Он выпытывал, способна ли я выносить ребенка! Заявил, что жаждет досконально изучить, как зарождается жизнь и откуда берется душа!

— … И ты его поколотила? — после секундного, звенящего молчания осведомилась Катлея.

— Еще как! — ни на йоту не скрывая своего поступка, гаркнула Нина.

Катлея тут же перевела взгляд на стоящего неподалеку Фрэнка, напрочь проигнорировав его разукрашенную синяками и ссадинами физиономию:

— Лучше бы тебе для начала переключиться на размножение рыб.

— Как скажете, — Фрэнк покорно почесал затылок, смиренно принимая капитанский приказ.

Вслед за этим Катлея кивнула вынырнувшему из густой тени трюма мертвенно-бледному «Бескровному» Хиту Дойлу:

— Всё в порядке, отбой.

Хит Дойл заметно расслабился, сбросив леденящее напряжение:

— Слушаюсь, капитан.

Окунувшись в эту привычную, шумную корабельную суету, Катлея наконец-то окончательно вынырнула из омута своих грез обратно в реальный мир. Улучив момент, пока команда отвлеклась, она устало помассировала виски и плавно, словно пушинка, влетела в капитанскую каюту.

Оказавшись внутри, пиратка наглухо запечатала помещение магией. Лишь удостоверившись в абсолютной изоляции, она извлекла на свет ту самую диковину, что занимала далеко не последнее место даже среди Запечатанных артефактов нулевого класса — «Волшебную лампу желаний».

Покончив с приготовлениями, Катлея тяжело опустилась за письменный стол. Низко склонив голову, девушка зачеканила на языке гигантов сакральные титулы господина «Шута», намереваясь доложить Владыке обо всех последних вестях, касающихся «Королевы Мистики».

Тем временем Клейн, сжимая в руке керосиновую лампу и дотошно прочесывающий окрестности древнего северного полиса, едва заметно склонил голову. Прислушавшись к призрачному эху на пару секунд, юноша, действуя по отработанному алгоритму, воспарил в таинственные чертоги над серой мглой.

Вальяжно опустившись на почетное кресло «Шута» во главе изъеденного патиной длинного бронзового стола, он плавно протянул щупальца своей духовности к темно-красной звезде, символизирующей «Отшельника».

'«Королева Мистики» нащупала первичные зацепки, ведущие к тому самому первобытному острову. Она вознамерилась покинуть безопасные фарватеры и с головой уйти в масштабную, долгосрочную поисковую экспедицию…

Тот клочок суши был в свое время случайно открыт самим великим императором Расселом. Почти стопроцентно именно в его недрах сокрыта одна из тех девяти тайных усыпальниц… Это единственная гробница, что до сих пор не вылезла на свет божий и избежала разрушения. И именно там кроется призрачная надежда на триумфальное воскрешение монарха…

Вот только здешняя фауна, судя по всему, истово бьет поклоны неведомой, хтонической мощи, берущей свой исток прямиком из космоса… Того самого космоса, где даже жалкие крупицы знаний неминуемо сулят фатальное осквернение… Придется шепнуть пару предостережений леди «Отшельнику», дабы та отбила весточку и наглухо упредила «Королеву Мистики» от безрассудных шагов…

«Волшебная лампа желаний»… «Волшебная лампа желаний»⁈ Так вот оно что, этот Запечатанный артефакт нулевого класса всё это время покоился в руках «Королевы Мистики»… Эта дрянь выкована из сплава Потусторонней характеристики «Чудотворца» и некой совершенно диковинной, неведомой силы, стереть в порошок которую не по зубам даже истинным божествам…' — едва выслушав доклад о реликвии «0–05», Клейн молниеносно сместил угол всевидящего взора, до предела укрупняя проекцию той самой отливающей золотом «лампы», до боли напоминающей миниатюрный чайник.

И в это самое мгновение фитилек, торчащий из носика «Волшебной лампы желаний», внезапно, сам по себе полыхнул ослепительным пламенем!