Не дожидаясь ответа от «Мира» Германа Воробья, Одри, всё так же сохраняя безупречную осанку, медленно, с расстановкой проронила еще несколько слов:
— Свинцовая тяжесть…
— Пронзающая боль…
— Жгучий стыд…
Клейн выслушал эту исповедь в абсолютном безмолвии. Благоразумно воздержавшись от комментариев по поводу душевных терзаний мисс «Справедливости», он поинтересовался мягким, обволакивающим тоном, куда больше подходящим личине Дуэйна Дантеса:
— С какой стати вы вдруг решили устроить подобную проверку?
— Это отнюдь не проверка, — покачала головой «Справедливость» Одри. — Я лишь вытащила на свет божий те крупицы своей натуры, которые в обыденной жизни старательно прячу и обхожу стороной. Мне отчаянно хотелось воочию узреть, как подлинная «я» выгляжу в глазах окружающих.
Выдержав короткую паузу, девушка едва заметно дернула уголком губ, не проронив при этом ни тени улыбки:
— После нашей минувшей беседы я всерьез взялась за проработку плана. Намеревалась исподволь, дергая за незримые ниточки, заставить аристократов, воротил бизнеса, королевский двор и Церкви раскошелиться и вывалить из закромов достаточно провианта.
— На словах это звучало до смешного просто. Но стоило дойти до дела, как я с горечью осознала: той железобетонной решимости и непоколебимости, которые я себе нафантазировала, у меня попросту нет.
— Ведь под прицелом оказались мои родные тетушки и дядюшки, кузины и кузены. Те самые друзья, с которыми я росла бок о бок, и старшие, что денно и нощно опекали меня. Те добродушные, приветливые люди, с которыми мы то и дело пересекаемся на раутах и благотворительных вечерах. Все они — неотъемлемая часть моего детства, они щедро одарили меня теплом, став фундаментом моего взросления и вместилищем самых светлых, сокровенных воспоминаний…
— К тому же их хлебные закрома сколочены отнюдь не разбоем. Да и те оправдания, что они приводят, звучат вполне логично и обоснованно.
— Взять их на мушку и хладнокровно, своими руками лишить части законного богатства… У меня банально не поднимается рука. По крайней мере, сейчас.
Выдавая эту пламенную тираду, Одри сама не заметила, как повысила голос, словно отчаянно скрещивая клинки в споре с невидимым оппонентом.
В ту же секунду спохватившись и осознав свою легкую потерю самообладания, она провалилась в звенящее молчание на пару ударов сердца, после чего продолжила:
— А потому я жажду докопаться до собственной сути. Сорвать с себя эту приторную маску благодушия и, оказавшись под прицелом чужих взоров, выпотрошить ответ: чего же я хочу на самом деле? Были ли мои былые порывы лишь слепым безрассудством, сладкой ложью, наивной блажью или же подлинным, неистребимым велением души?
Дойдя до этой мысли, «Справедливость» Одри внезапно издала тихий смешок:
— И пусть окончательный вердикт еще не вынесен, сама попытка докопаться до истины принесла весьма занятные, неожиданные плоды.
— Раньше я свято верила, что неукоснительно блюду ту самую золотую заповедь: «ты лишь отыгрываешь роль». Но теперь кристально ясно вижу, что едва не сорвалась в пропасть и не потонула в этом спектакле с головой.
— В отличие от адептов иных стезей, вынужденных напяливать на себя чужие личины и примерять чуждые ремесла, отыгрыш «Зрителя» намертво, неразрывно сплетен с повседневной рутиной. Грань порой истончается до полной невидимости.
— Взять хотя бы самый банальный пример: кто из нас не грезит о всеобщем обожании? Ведомая этой жаждой, я виртуозно меняла маски, пуская в ход арсенал «Зрителя», чтобы лепить из себя идеальный образ, безупречно отвечающий чаяниям собеседника. И когда подобное жонглирование личинами входит в привычку, когда ты проделываешь этот фокус с каждой встречной душой — ты незаметно проваливаешься в пучину своего амплуа, рискуя напрочь потерять истинное «я».
Клейн едва уловимо кивнул:
— Поистине бесценное озарение.
При этом он благоразумно не стал препарировать предыдущие излияния мисс «Справедливости».
Пробарахтавшись в задумчивом безмолвии какое-то время, Одри неспешно продолжила:
— За эти дни я заново проштудировала ту самую агентурную сводку по Восточному району, которую батюшка заказывал в свое время. И многие вещи открылись мне совершенно в ином, куда более леденящем свете.
— Даже до того, как прогремели первые выстрелы, прорва бедняков, работяг и крестьян тянула точно такую же беспросветную, каторжную лямку, денно и нощно гния в тисках голода и лишений. Спору нет, поправки к Закону о бедных, жесткие лимиты рабочих смен и борьба с удушливым смогом слегка подсластили пилюлю, вот только это капля в море…
— Когда эта кровавая мясорубка наконец стихнет, и если… если мы всё же сумеем переломить хребет надвигающемуся Апокалипсису, не пойдет ли весь этот кошмар на новый виток?
Под занавес этой тирады Одри добела прикусила губы, провалившись в свинцовое оцепенение.
Безошибочно считав эту глухую растерянность и душевные метания, Клейн тщательно взвесил слова. Благоразумно утаив собственный вердикт, юноша проронила низким, вибрирующим баритоном:
— Эти зубодробительные вопросы, равно как и ваши подлинные, сокровенные чаяния, не терпят чужих подсказок. Искать на них ответы вам предстоит самой, и никто другой эту лямку за вас не потянет.
— Могу подкинуть лишь пару дельных советов: выберитесь в поля, узрите своими глазами крестьян, гнущих спины до седьмого пота. Наведайтесь в цеха, взгляните на изможденных работяг. С головой нырните в изнанку Восточного района, прочувствуйте это на собственной шкуре. А затем — запритесь в библиотеке и дотошно прочешите старые газетные подшивки вкупе с историческими талмудами.
Внимая каждому слову с пугающей сосредоточенностью, Одри ответила тяжелым, полным решимости кивком:
— Я всенепременно попробую.
С этими словами девушка грациозно поднялась на ноги и отвесила изящный поклон в сторону пустого места во главе изъеденного патиной длинного стола. И пускай господин «Шут» уже покинул чертоги, Одри была железобетонно уверена, что всевидящее око Владыки по-прежнему обращено к ним.
Юная аристократка уже изготовилась к тому, что господин «Шут» низвергнет её обратно в материальную реальность, как вдруг «Мир» Герман Воробей разорвал тишину:
— Погодите.
— Слушаю? — с легким недоумением в голосе отозвалась «Справедливость» Одри.
Клейн, не сводя с нее тяжелого взгляда, силой мысли соткал из пустоты лист бумаги:
— Здесь в общих чертах набросаны повадки и психологический профиль одного мифического существа. Я бы хотел подрядить вас на одно дельце: опираясь на этот багаж, дотошно препарируйте, как именно Он будет реагировать в тех или иных декорациях.
— Договорились, — Одри не стала ломаться и с готовностью взялась за халтурку.
Дождавшись, пока девушка примет пергамент и бегло пробежится по строчкам, Клейн, тщательно взвешивая слова, добавил:
— Касательно вашей недавней исповеди у меня припасена еще одна мысль.
— Те дилеммы, что грызут вам душу, делятся на два лагеря. Первые требуют сиюминутных, молниеносных решений, тогда как вторые вполне терпят отлагательств. С ними можно смело обождать, пока пыль уляжется, а уж потом скрупулезно докопаться до сути. Помните: поря горячку, вы рискуете наломать дров. Кровь из носу надлежит научиться отделять зерна от плевел.
Погрузившись в короткие раздумья, Одри с абсолютной серьезностью кивнула:
— Я кристально ясно вас поняла.
Бросив это, она внезапно издала легкий смешок:
— А я-то грешным делом подумала, что вы окликнули меня под занавес лишь ради того, чтобы одарить благословением: мол, желаю, чтобы, сорвав все покровы и узрев голую истину, вы по-прежнему любили этот мир.
Клейн на долю секунды опешил, а затем с мягкой усмешкой парировал:
— Сдается мне, вы изрядно зачитываетесь романами великого императора Рассела?
— Этот человек был гениальным писателем, но при этом — до одури противоречивой и сложной натурой, — с теплой улыбкой отозвалась «Справедливость» Одри.
Клейн едва уловимо кивнул и, сбавив темп речи, проронил:
— Вознамерься я и впрямь благословить вас, мои слова прозвучали бы иначе.
— Я бы сказал: искренне уповаю, что, обнажив всю изнанку реальности, вы не перестанете всем сердцем любить своих родных и друзей.
Одри впала в глухой ступор. Её губы беззвучно зашевелились, словно она завороженно перекатывала на языке эти последние слова.
Спустя пару долгих, звенящих секунд девушка смежила веки и выдавила слегка надтреснутым, глухим шепотом:
— Моя вам признательность…
…………
Море Соня, акватория архипелага Ротсид.
«Мститель Синих Глубин» во главе пиратской армады виртуозно лавировал прямо сквозь застланную густым пороховым дымом акваторию боя.
Внезапно невесть откуда вынырнул исполинский, ревущий огненный шар. Мириады сплетенных воедино слепящих серебристо-белых всполохов безжалостно вспороли океанскую гладь, прорубив несуществующую доселе борозду. Зажатый в тисках вздымающихся водяных стен, этот смертоносный снаряд устремился прямиком на «Мстителя Синих Глубин».
Застывший на носу судна Элджер Уилсон, не изменившись в лице ни на йоту, плавно вскинул правую руку.
Из ниоткуда с оглушительным ревом вырвался неистовый смерч. Сметя в свой водоворот тонны лазурной воды и те самые серебристо-белые искры, ураган обернулся гигантским, бьющимся в агонии водяным змеем. Взмыв в небеса, он лоб в лоб столкнулся с летящим огненным шаром.
Грохот!
Кипящая вода разлетелась вдребезги, обрушившись на палубу проливным, тяжелым ливнем.
Элджер, не теряя ни секунды, взял на мушку один из вражеских линкоров. Широко распахнув пасть, моряк исторг из себя чудовищный, первобытный рык.
С оглушительным треском многотонную посудину подкинуло в воздух внезапно вздыбившейся, свирепой волной.
Улучив этот безупречный момент, бортовые орудия «Мстителя Синих Глубин», словно повинуясь собственной воле, открыли шквальный, безостановочный огонь. Гул канонады слился в единый рев.
Заприметив, что Потусторонний на вражеском судне отчаянно силится выровнять крен, пуская в ход отдачу от новых огненных шаров, Элджер хищным рывком обрушил правую руку вниз.
С небес рухнул исполинский столб слепящей серебристой молнии, впечатав бедолагу в палубу. Тело врага мигом почернело, забившись в неконтролируемых, предсмертных судорогах.
Грохот! Грохот! Грохот!
Шквал снарядов прошил линкор насквозь. Не успев даже рухнуть обратно на воду, судно с оглушительным хрустом разлетелось на куски прямо в воздухе.
В эту самую секунду Элджер впал в легкий, сюрреалистичный ступор. Моряк не удержался и медленно опустил взгляд, с искренней оторопью уставившись на собственную правую руку.
«Так вот какова истинная мощь „Жреца Катаклизмов“… Вот каково это — быть полубогом?» — с пьянящим упоением восхитился про себя Элджер. Впрочем, моряк молниеносно вынырнул из этого наваждения, рявкнув приказ «Лазурному Мстителю» броситься в погоню за отступающим врагом.
Спустя час эта ожесточенная морская баталия благополучно завершилась. Лоэнская эскадра в очередной раз отстояла акваторию архипелага Ротсид.
Пребывая в превосходном расположении духа, Элджер, едва «Лазурный Мститель» бросил якорь в гавани, скомандовал матросам сходить на берег и повел свою братию в один из чудом уцелевших и всё еще работающих баров, дабы вдоволь напиться.
— И пускай лоэнская корона уже давно ввела суровый сухой закон ради экономии провианта, для просоленных морских волков выпивка оставалась такой же жизненной необходимостью, как и воздух. А посему в тех краях, где безраздельно властвовала Церковь Повелителя Бурь, на эти запреты благоразумно закрывали глаза. К тому же, архипелаг Ротсид славился завидным плодородием, население здесь не било рекордов плотности, а морские коммуникации прочно удерживались в руках лоэнцев — так что острой нехватки хлеба пока не предвиделось.
Прошагав по улице какое-то расстояние, Элджер внезапно замер как вкопанный, а его взгляд намертво заледенел.
Раскинувшийся впереди квартал явно пережил жестокую бомбардировку. Добрая половина домов обрушилась, обратившись в руины, а прямо посреди забетонированного двора зияла исполинская воронка. От примыкавшего к ней четырехэтажного здания и вовсе остался лишь жалкий, искореженный остов.
Улыбка на лице Элджера дюйм за дюймом растаяла без следа.
…………
Понедельник, вторая половина дня. Ровно три часа по баклундскому времени.
Вдоль изъеденного патиной длинного бронзового стола один за другим взмыли ввысь темно-красные всполохи, стремительно оседая и вылепливая размытые человеческие силуэты.
Дождавшись, пока все резиденты ложи благоговейно отдадут дань уважения господину «Шуту», собрание — ввиду отсутствия свежих дневников Рассела и накопившихся вопросов — без малейших задержек плавно перетекло к фазе торговли.
«Луна» Эмлин тут же вытянулся по струнке. Обведя собравшихся вальяжным взглядом, вампир взял инициативу в свои руки:
— Дамы и господа, у меня назрел весьма деликатный заказ.
— И какого же именно «Короля-Шамана» вы вознамерились загнать в капкан? — опираясь на доскональное знание повадок господина «Луны», «Отшельник» Катлея ударила прямо в суть.
— … — Эмлину потребовалась пара звенящих секунд, чтобы переварить эту бритвенную проницательность. Титаническим усилием воли удержав на губах элегантную полуулыбку, он отозвался: — Вы попали точно в яблочко.
«Отшельник» Катлея едва заметно кивнула:
— В таком случае, какой гонорар вы готовы отстегнуть за эту услугу?
Эмлин вновь впал в глухой ступор. Юношу захлестнуло жгучее смущение, и заготовленные заранее слова наглухо застряли в горле.
Но именно в этот неловкий миг восседающий в самом конце бронзового стола «Мир» Герман Воробей внезапно разорвал тишину:
— Вы ударили по рукам с адептами фракции Умеренности из Школы Розы?
«Луна» Эмлин беззвучно, с колоссальным облегчением выдохнул и подтвердил:
— Истинно так.
— Раз уж расклад таков, я берусь за этот контракт. — Поскольку в деле были напрямую замешаны мисс посланница, мисс Шарон и Марич, Клейн, дергая за ниточки своей марионетки «Мира», без малейших колебаний перехватил инициативу. — Разумеется, для этого потребуется должный медиум.
Не дожидаясь, пока Эмлин выдавит из себя ответ, сыщик заставил Германа Воробья устремить тяжелый, немигающий взгляд на мисс «Фокусника»:
— Извольте загодя подготовиться.
«?..» — всё это время безмятежно созерцавшая эту сцену из зрительного зала «Фокусник» Форс застыла с совершенно ошарашенным, деревянным лицом.