Эмлин титаническим усилием воли удержал на лице улыбку и, усмирив бушующие эмоции, отозвался:

— Я сумею подыскать помощников должного калибра.

В этом дельце юноше совершенно не улыбалось слепо опираться на мощь рода Крови. Ведь при таком раскладе он почти стопроцентно вновь скатился бы до жалкой роли связного, стороннего зеваки да мальчика на побегушках, напрочь лишившись малейшего права голоса при дележе финального куша.

А уж среди прямых потомков вампирских герцогов и маркизов отбоя не было от тех, кто спал и видел, как бы вознестись на полубожественный престол и примерить корону графа.

На первых порах Эмлин истово, слепо верил в свое предназначение спасителя рода Крови. Юноша свято уповал на то, что заоблачные мастодонты верхушки будут судить по справедливости, честно подходя к каждому делу и каждому сородичу. Однако, после того как «Повешенный» раз за разом, с параноидальной дотошностью препарировал скрытый подтекст в приказах, маневрах и речах маркиза Нибайса вкупе с прочими высшими кровососами, в душу вампира мало-помалу закралась глухая настороженность.

Брови Марича едва уловимо сошлись на переносице, и он проронил:

— Шерлок Мориарти?

Эмлин на долю секунды впал в легкое недоумение. Слегка поправив позу в кресле, он закинул удочку:

— С какой стати выбор пал именно на него?

В былые времена он почти стопроцентно рубанул бы в лоб: «К чему вообще поминать Шерлока Мориарти, он ведь покинул Баклунд без малого два года назад?» Однако нынче его обостренное чутье безошибочно уловило в словах собеседника некий сокрытый подтекст, отчего вампир на чистых инстинктах виртуозно сгладил свой встречный вопрос.

«В глазах этого „Мстительного духа“ Шерлок Мориарти — птица отнюдь не простого полета? Хм, а ведь он и впрямь тот еще тертый калач…» — пока Эмлин вел светскую беседу, в его голове молниеносно выковывались эти догадки.

Услышав этот вопрос, Марич одарил Эмлина донельзя причудливым, долгим взглядом, словно впервые в жизни воочию узрел этого вампирского виконта.

Впрочем, парень в мгновение ока стер с лица любые отголоски изумления, и его голос зазвучал с абсолютно ледяной, деревянной бесстрастностью:

— Нам надлежит всё скрупулезно взвесить.

— Искренне уповаю, что к нашему следующему рандеву ты соизволишь подготовить куда более железобетонный план.

— По рукам, — Эмлин беззвучно, с колоссальным облегчением выдохнул.

Не теряя ни секунды, он плавно поднялся на ноги и отвесил безупречный, истинно джентльменский поклон.

Окончательно утряся каналы для дальнейшей связи, юноша водрузил на голову шелковый цилиндр, круто развернулся и покинул комнату.

По пути в родные пенаты Эмлин не удержался и принялся вновь дотошно прокручивать в голове черновые контуры своего грандиозного замысла:

'Стоит мне лишь ударить по рукам и скрепить союз с полубогом из фракции Умеренности Школы Розы, как этот пакт станет железобетонным козырем. С ним я смогу смело обивать пороги маркизов и герцогов, выбивая право пустить в дело казенные Запечатанные артефакты первого класса…

'Следом, прикрываясь жесткими условиями партнеров, я изящно открещусь от прямого вмешательства наших святых, дабы те не совали нос в саму мясорубку…

'Хм, но чтобы сделка выгорела, мне кровь из носу надлежит козырнуть такой боевой мощью, чтобы Марич сотоварищи безоговорочно поверили в триумф… Остается лишь забросить заказ на сходке Клуба Таро. Поглядим, клюнут ли на эту наживку леди «Отшельник», мисс «Справедливость» вкупе с господином «Повешенным». Ах да, мисс «Фокусника» тоже списывать со счетов нельзя — она ведь способна выудить из пор истории фантом самого «Мира» Германа Воробья…

'Загвоздка лишь в том, что прямо сейчас отстегнуть им достойный гонорар мне банально не по карману…

«Выходит, придется слезно молить о кредите или раздавать клятвенные векселя, обещая расплатиться до последнего пенни, как только я вскарабкаюсь на престол графа…»

Дойдя до этой мысли, Эмлин внезапно всем сердцем, до щемящей дрожи возблагодарил небеса за то, что в свое время примкнул к рядам Клуба Таро.

В его картине мира это была единственная, поистине уникальная ложа, где пустые посулы грядущих барышей можно было играючи обменять на осязаемую, сокрушительную мощь прямо сейчас.

В то время как в закромах рода Крови или в тех же ортодоксальных Церквях тебе надлежало бы горбатиться годами, по крупицам сколачивая капитал заслуг, дабы лишь получить жалкое право встать в бесконечную очередь за Потусторонними характеристиками и ритуалами возвышения. Порой бедолагам-магам не хватало и всей жизни, чтобы наскрести нужную дань.

«Всё это до боли смахивает на некий кредит доверия, где железобетонным гарантом выступает сам господин „Шут“. Под этот залог я раздаю контракты, а когда благополучно совершу прорыв — гашу должок единым махом или в рассрочку…» — Эмлин, ведомый въевшейся привычкой, виртуозно препарировал суть интриги, перекладывая её на понятные, обыденные реалии.

И пускай сам он отродясь не обивал пороги банков с протянутой рукой, кое-кто из вампирской братии собаку съел на подобных аферах, то и дело делясь горьким опытом в кулуарах.

— Как-никак, львиная доля их сородичей страдала от весьма специфических, бездонных хобби, сжирающих целые состояния. А поскольку их драгоценные коллекции сбыть с рук в одночасье было немыслимо, кровососам то и дело приходилось выкручиваться, перехватывая деньжата у приятелей или влезая в кабалу к финансистам.

В памяти Эмлина ослепительной вспышкой воскрес один бедолага-вампир. Этот парень напрочь был лишен коммерческой жилки, перебиваясь жалкими гонорарами врача, но при этом умудрился положить глаз на воистину бесценный шедевр искусства. Дабы наложить на него лапы, он влез в астрономические долги перед Баклундским банком.

А поскольку закладывать родовое гнездо жаба давила, этот хитрец виртуозно оседлал свое баснословное вампирское долголетие. Он дотошно тянул лямку выплат добрых двести лет! Разумеется, для отвода глаз перед смертными клерками он разыгрывал целый спектакль: дескать, батюшка преставился — должок переходит к сыну, сынок сыграл в ящик — расхлебывает внук.

Эмлин всегда выносил этой авантюре один-единственный, железобетонный вердикт: «Кристальная, безупречная честность!»

…………

Баклунд, Северный район. У парадных врат собора Святого Самуила.

Обыватели, выстроившись в несколько понурых шеренг, покорно, шаг за шагом продвигались вперед. Из рук суетящихся клерков Лоэнского фонда помощи малоимущим они принимали свои жалкие пайки: хлеб, сушеные грибы да цукаты.

Эта река людского горя брала начало у самых церковных дверей, тянулась через всю площадь и закладывала добрый пяток петель. Куда ни кинь взгляд — всё тонуло в густом, беспросветном море голов.

Одри, возвышаясь на ступенях аккурат за спиной Мелиссы, безмолвно созерцала эту леденящую душу панораму, впитывая каждую каплю развернувшейся перед ней трагедии.

Её взор безошибочно выхватывал изможденные, желчные лица горожан, в чьих глазах полыхала первобытная, животная тоска. Она видела матерей, судорожно баюкающих на груди младенцев и затравленно, с отчаянием косящихся на бесконечную, словно застывшую очередь. Попадались и те, кто еще вчера щеголял достатком: мужчины в строгих, пускай и помятых костюмах, дамы в некогда элегантных длинных платьях. Эти бедолаги наглухо надвигали шляпы на глаза или прятались за густыми вуалями, до смерти боясь, что кто-то из знакомых распознает их в этом унизительном строю.

Нет-нет да и находились отчаявшиеся смельчаки, порывавшиеся плюнуть на порядок и пролезть без очереди. Таких ушлых бедолаг дежурящие в оцеплении пасторы вкупе с констеблями безжалостно брали за шкирку и под белы рученьки вышвыривали в самый хвост.

Пайки разлетались один за другим, а громоздящиеся за длинными столами пухлые мешки стремительно, неумолимо оседали, превращаясь в пустую, жалкую мешковину.

И вот наступил тот самый роковой миг: съестные припасы иссякли до последней крошки. Вот только исполинская, змеящаяся очередь поредела дай бог наполовину.

Те несчастные, кому так и не досталось вожделенной подачки, не в силах были сдержать проступившую на лицах горькую смесь свинцового разочарования, глухой безнадеги, щемящей обиды и немых, отчаянных мольб. Впрочем, никто не бунтовал и не рвал глотки в истерике. Толпа лишь покорно, словно сломанные заводные куклы, развернулась и деревянным шагом поплелась к другим точкам раздачи.

За минувшие месяц-другой эти люди хлебнули подобного горя сполна, намертво усвоив железобетонную истину: любые приступы ярости — это лишь бездарное транжирство тех крох энергии, что еще теплились в их истощенных телах. Сорвись они в истерику — и им банально не хватит сил дотащиться до соседнего приюта или лавки с дешевой снедью.

И теперь они брели прочь с площади, с абсолютно окаменевшими физиономиями и остекленевшими, безжизненными глазами, до боли напоминая бредущие в никуда стаи ходячих мертвецов.

И в этом сюрреалистичном потоке одна из тех самых матерей, намертво стискивающая в объятиях ребенка, внезапно пошатнулась и, не удержавшись на ногах, грузно рухнула прямо на брусчатку.

Зажатый в её руках малыш тотчас же зашелся в истошном, надрывном реве, в котором сквозила пронзительная, неподдельная боль от удара.

Захлебываясь слезами и судорожно икая, кроха жалобно пролепетал:

— Мамочка, я так кушать хочу…

— Потерпи, родной, сейчас всё будет, вот-вот покушаем. На площади Памяти точно дают хлебушек… — женщина торопливо подхватила чадо на руки, суетливо поглаживая его по сгорбленной спинке. Сквозь эти отчаянные уговоры по её изможденным щекам градом покатились горькие слезы.

Воочию узрев эту рвущую сердце сцену, Одри уже было приоткрыла рот, порываясь вмешаться, как вдруг заметила, что Мелисса сноровисто выудила из скрытого под столом деревянного ящика сверток со снедью и пулей метнулась к несчастным.

— Ох, я тут совсем закрутилась и не заметила, вот, держите, осталась еще одна порция… — Мелисса мягко опустилась на корточки, всучив женщине вожделенный хлеб, грибы да цукаты. Девушка проронила эти слова едва слышным, конспиративным шепотом, до смерти боясь спровоцировать кровавую свалку среди снующих вокруг голодающих.

На самом-то деле, эти жалкие остатки предназначались исключительно для самих клерков фонда, денно и нощно рвущих жилы на раздаче. И та самая порция, которую Мелисса сейчас без малейших колебаний отдала, по праву принадлежала ей самой.

Женщина, дрожащими руками приняв подношение и торопливо передавая его чаду, принялась безостановочно, словно в бреду, причитать:

— Спасительница вы наша, спасибо, век не забуду…

Ребенок же, намертво вцепившись в спасительную еду, звонко, по-детски подхватил следом за матерью:

— Спасибо, спасибо вам…

Одри на чистых инстинктах стрельнула глазами по сторонам. Девушка безошибочно подметила, что дежурившие здесь пасторы, львиная доля констеблей, а равно и те самые затесавшиеся в толпу под прикрытием «Ночные Ястребы», нынче даже не пытались нацепить на лица ледяной фасад. В их взорах плескалась неприкрытая, первобытная смесь щемящей жалости, глубокого сострадания и свинцовой скорби.

Выждав, пока горожане окончательно не разошлись, Одри изящно подхватила собственный паек и протянула его Мелиссе:

— Это по праву твое.

Мелисса смерила стоящую перед ней леди Холл долгим взглядом и, отрицательно покачав головой, мягко отозвалась:

— Я отдала исключительно ту долю, что причиталась мне.

— Леди Холл, заклинаю вас, не стоит так тревожиться за меня. В родных пенатах меня ждет ужин. Мой старший брат — казенный служащий…

Одри, растянув губы в лучезарной, светлой улыбке, мягко, но настойчиво всучила хлеб вкупе с грибами и цукатами прямо в ладони Мелиссы:

— И вам совершенно ни к чему переживать за мою персону. Зная, что я пропадаю в хлопотах, мои близкие загодя подстелили соломку и снабдили меня десертами.

Подкрепляя слова делом, юная аристократка грациозно перехватила из рук верной горничной Энни изысканный деревянный короб и, откинув крышку, продемонстрировала его содержимое Мелиссе.

В деревянном коробе покоились изящные сэндвичи с огурцом, воздушные сливочные кексы и миниатюрные морковные пирожные.

На лице Мелиссы проступило откровенное, глубокое ошеломление. Несколько долгих секунд она неотрывно, в упор смотрела на эти изысканные сладости, а затем вскинула глаза, смерив леди Одри Холл долгим взглядом.

В следующее же мгновение она опустила голову и, не проронив ни звука, принялась молча жевать свой зачерствевший хлеб, запивая его простой чистой водой, что раздавали от имени собора Святого Самуила.

Одри, словно обращенная в камень этим пронзительным взором, так и застыла на месте с открытым коробом в руках. Несколько долгих мгновений она не могла даже шевельнуться, лишь добела прикусив губы.

…………

Когда уже пятая по счету группа обывателей Лунного Города благополучно прошла крещение очищением и исцелением, отведав тех самых диковинных грибов, этот древний полис сдался без малейшего сопротивления. Горожане всем сердцем присягнули на верность «Шуту», с благоговением распахнув врата и впустив святого, божественного оракула Германа Воробья прямиком в свои стены.

Клейн, не теряя времени, провел грандиозную, полномасштабную мессу. Виртуозно пустив в ход «Неомраченный крест» вкупе с «Тростью Жизни», юноша исцелил всех оставшихся жителей Лунного Города.

Великий Жрец Ним, благополучно покинув карантинную зону, под самый занавес таинства приблизился к посланнику и с глубочайшим пиететом осведомился:

— Достопочтенный оракул, как звучит полный сакральный титул нашего великого Владыки?

Клейн обвел собравшихся тяжелым взором. Нацепив на лицо ледяную, непроницаемую маску, он с монументальной торжественностью изрек:

— Шут, что не принадлежит этой эпохе…

Огласив весь титул до конца, он с особым нажимом добавил:

— В повседневных, будничных мольбах возносить полное сакральное имя строжайше воспрещается. Пускать его в ход дозволено лишь в час воистину критической, неотложной нужды.

«Иначе этот нескончаемый шквал „рабочих звонков“ попросту доведет господина „Шута“ до нервного срыва и сведет с ума…»

Нима подобный наказ ничуть не ошарашил. Как-никак, в седую древность и сам Древний бог Солнца устанавливал для своей паствы ровно такие же железобетонные правила.

Погрузившись в недолгие раздумья, старец задал очередной вопрос:

— А какие конкретные требования Владыка предъявляет к ритуалам жертвоприношения?

Клейн, напустив на себя вид истинного, многомудрого пророка, возвестил:

— Владыка изрек: заповедь восьмая — служите мне сердцем своим, а не подношениями и жертвами.

— Посему в таинстве краеугольным камнем является лишь ваша истовая, кристальная искренность. Иных догматов не существует, сам обряд может быть до смешного прост.

«Как-никак, Владыке на эти фантики глубоко плевать…» — выдав эту пафосную тираду, Клейн беззвучно, про себя припечатал едкой мыслью.

Благополучно расставив все точки над «i» в этом вопросе, юноша властным жестом вскинул правую руку. Указав на исполинскую гору грибов перед собой, он продолжил:

— Владыка милостиво ниспослал вам эти грибы, дабы одарить Лунный Город долгожданным, невиданным урожаем.

— Они пускаются в буйный рост и плодятся с пугающей скоростью, жадно высасывая соки из плоти и крови монстров. Вся та разъедающая скверна, яды и первобытное безумие без остатка скапливаются исключительно в угольно-черных шляпках. И этот ядовитый концентрат вы сможете играючи пустить в дело — как катализатор для проклятий или убойную отраву для наконечников стрел…

Обыватели Лунного Города, внимая этим речам, почувствовали, как их души затапливает бьющий через край, неистовый восторг. Синхронно, словно по единой команде, они благоговейно сцепили пальцы в замок, низко склонили головы и во всю мощь своих легких грянули:

— Хвала «Шуту»!

В эту самую звенящую секунду Клейну почудилось, будто из самой пустоты на него обрушились мириады призрачных, бесплотных голосов. Это эхо намертво сплелось воедино с громогласным ревом настоящей толпы, плотным кольцом окутав юношу и наглухо пригвоздив его к месту, словно незримым, монументальным якорем.