Лунный Город.
Из массивных, испещренных выбоинами и сколами, но всё еще невероятно прочных зданий один за другим выходили люди. Многие из них щеголяли явными, гротескными уродствами, а другие уже несли на себе жуткую печать мутаций.
Переглядываясь, горожане без труда читали на лицах соседей искреннее, неподдельное недоумение:
До Праздника Солнца оставалось еще добрых два-три месяца. С какой стати Великий Жрец внезапно созвал всех на площадь?
Неужто стряслась какая-то беда? Обыватели Лунного Города, разрываясь между жгучей тревогой, животным страхом и полнейшей растерянностью, стекались по узким улочкам прямиком к единственной в полисе площади.
К этому моменту возвышающийся над толпой помост зиял пустотой — созвавший их предводитель, судя по всему, еще не соизволил явиться.
Жители, повинуясь въевшейся в кровь дисциплине, чинно и организованно разбились на группы согласно своим кварталам, после чего по толпе пополз тревожный шепоток:
— Почему Великого Жреца до сих пор нет?
— Разве он не терпеть не может, когда его заставляют ждать, и всегда предпочитает приходить первым?
— Да что, во имя всех богов, стряслось? Какого дьявола согнали весь город, вынеся за скобки лишь дозорных?
…
Пока внизу нарастал гул голосов, на самом верху возвышающейся неподалеку башни, укрывшись за толщей хрустального стекла, Великий Жрец Ним тяжело привалился к стене. Неотрывно сверля взглядом площадь, старец корчился в невыносимой, первобытной агонии.
Его седые как лунь волосы встали дыбом, а лицо стремительно покрывалось клоками жесткой черной шерсти. На ребрах и пояснице с тошнотворным чавканьем вспучивалась и извивалась плоть, вылепливая гротескные, мясистые бугры.
Эти леденящие кровь метаморфозы то отступали, то накатывали с новой силой. Казалось, Ним раз за разом бьется в припадках какой-то жуткой хвори, превращаясь в первобытного, хтонического монстра.
Спустя добрую минуту старца наконец-то отпустило. С шумом, тяжело выдохнув, он поднял руку и стер со лба выступившую крупную испарину.
Всё это время он титаническим усилием воли усмирял клокочущее в собственном нутре, въевшееся в кровь безумие.
Положа руку на сердце, по какой бы паранормальной стезе ни шагал Потусторонний, чем выше он карабкался по лестнице Последовательностей, тем сильнее в нем прорастали семена сумасшествия и бесчеловечности. Рано или поздно эта скверна наглухо перечеркивала людское естество, и дабы не сорваться в бездну, магу кровь из носу требовались внешние якоря, помогающие удержать хрупкий баланс.
Как правило, на четвертой и третьей ступенях этот рок еще не бил в полную силу. А вот стоило вознестись до ангельского эшелона, как даже при наличии надежных якорей небожителя нет-нет да и накрывали приступы глухой, свинцовой депрессии, беспросветного мрака и гротескных мутаций. Им оставалось лишь стиснуть зубы, в одиночку барахтаясь в этой пытке и дожидаясь спасительной передышки.
Представьте себе божество, дышащее первозданным величием и святостью. В обычные дни оно кажется безупречным: благосклонно внемлет мольбам, охотно поддерживает светскую беседу и даже не прочь отпустить пару шуток. Но в эти роковые, сокрытые от чужих глаз часы оно покорно забивается в самую глухую, непроглядную тень, сдирает с себя человеческую плоть и обнажает подлинное, инфернальное нутро, демонстрируя весь леденящий спектр сумасшествия.
Что же до Нима, то, денно и нощно питаясь плотью и кровью хтонических бестий, он скопил в себе такую убойную дозу токсинов, порчи и безумия, что начал хлебать эту ангельскую агонию уже на четвертой Последовательности.
Разумеется, подобная участь неминуемо ждала и тех святых третьего-четвертого рангов, что напрочь игнорировали метод «отыгрыша», выезжая исключительно на голом везении да выслуге лет.
Взяв эмоции в узду и выровняв дыхание, Великий Жрец круто развернулся и покинул комнату. Юркнув в иллюзорные врата, он в мгновение ока соткался прямо на помосте в самом сердце площади.
Гул голосов оборвался, словно по щелчку. Горожане синхронно устремили на старца взоры, в которых плескался густой, свинцовый коктейль из тревоги и недоумения.
Ним обвел многотысячную толпу тяжелым взглядом и с обезоруживающей прямотой рубанул:
— Охотничье звено под началом Адара столкнулось с чужаком.
С чужаком! Глаза обитателей Лунного Города судорожно расширились. Казалось, прямо в центр толпы с ревом ударила ослепительная молния, вдребезги разнеся их картину мира.
За минувшие две тысячи лет в их края впервые ступил кто-то извне! И речь, вне всяких сомнений, шла не о кровожадной, безмозглой бестии, а о наделенном искрой разума, нормальном человеке.
Старец беззвучно, с шумом втянул воздух и продолжил:
— Он величает себя миссионером, несущим свет своего божества. И именно он своей властью заставил ту самую серо-белую мглу расступиться. Он выжег дотла всю скверну и яды, что копились в телах Адара и его товарищей, играючи исцелив их от мутаций.
С этими словами Великий Жрец коротко кивнул в сторону. Надежно укрытые в густой тени Адар и Син немедля шагнули на свет факелов, встав бок о бок с предводителем. Всем своим пышущим здоровьем видом они служили железобетонным доказательством его слов.
— С-с-с…
— Матерь божья!
— Неужто это и впрямь Адар и Син?
— Они ведь действительно… в самом деле…
В толпе раздались искренние, неконтролируемые ахи. Ошеломление и шок сплелись в такую осязаемую, плотную волну, что её можно было резать ножом.
Адар и Син переглянулись. Сделав пару шагов вперед, они от начала до конца, без малейшей утайки, выложили историю своего звена.
Внимая байкам о том самом спасительном огоньке во мраке; о кресте, источающем первозданное, благодатное сияние; о трости, обращающей вспять уродства и хвори; о том, как монолитный серо-белый туман послушно раздался вширь, выковав подобие врат; и, наконец, о том первобытном восторге исцеленных охотников, горожане мало-помалу проваливались в глухое, звенящее безмолвие.
Многие из них, сами того не ведая, заливались горючими слезами. То был плач душ, столетиями барахтавшихся в пучине свинцовой, беспросветной безысходности и наконец-то узревших проблеск надежды.
Теплые, солоноватые капли катились по щекам, огибали губы и разбивались о мертвый камень площади.
Те же, кому удалось удержать эмоции в стальной узде, принялись вскидывать руки, забрасывая предводителя вопросами:
— А что, если этот миссионер — лишь очередная, виртуозно мимикрирующая тварь из самых глубоких пучин мрака?
— Вдруг Адару и Син банально промыли мозги, взяв их под ментальный колпак, и весь этот спектакль — лишь наведенный морок?
Дождавшись, пока гул голосов сойдет на нет, Ним глухим, чеканным баритоном отрезал:
— Я дотошно прощупал их собственными силами и прогнал через проверки Запечатанными артефактами. Ни малейших аномалий или зацепок не всплыло.
— Впрочем, я оставлю их в Черной Башне. Будут сидеть под параноидальным карантином как минимум полмесяца.
Выдав эту железобетонную гарантию, старец выдержал секундную паузу и продолжил:
— Чужак, назвавшийся миссионером Германом Воробьем, вознамерился на какое-то время предаться аскезе прямо на кромке того самого серо-белого тумана. Он великодушно дозволил нам наведываться туда, дабы купаться в свете его Владыки и внимать священным догматам. Ко всему прочему, раз в сутки, на самом пике грозовой активности, он обещает проводить таинство абсолютного очищения и исцеления.
— Попытать удачу волен каждый, вот только списки будут утверждаться строго заранее. Вы пойдете туда под конвоем, шаг в сторону — расстрел. Оголять наши оборонительные рубежи я ни за какие коврижки не позволю. И зарубите себе на носу: по возвращении каждый из вас загремит в такой же пятнадцатидневный карантин, как и Адар с Син.
Толпа вновь погрузилась в мертвенное молчание. Горожане судорожно переглядывались, напрочь не в силах разрубить этот гордиев узел и сделать шаг.
В эту самую звенящую секунду Рус вкупе с еще одним следопытом из звена Адара — те самые гонцы, что мотались в город с докладом и благополучно профукали свое исцеление — решительно вышли из строя:
— Великий Жрец, я готов идти!
— Добро. Завтра на рассвете я самолично поведу эту… группу, — едва заметно кивнув, дал отмашку старец.
Изначально он порывался выковать для этого отряда какой-нибудь звучный, подобающий титул, но так и не нащупал ничего толкового. Лишь слегка запнувшись, он предпочел замять эту деталь.
Положа руку на сердце, одно словечко на языке у него всё же вертелось, вот только озвучить его вслух он банально не отважился.
Паломники.
Глядя на Руса и его товарища, еще несколько обывателей Лунного Города наконец-то набрались дерзости и вышли вперед, изъявив готовность рискнуть собственной шкурой.
Когда скупые вспышки молний сменились неистовой, ревущей грозой, возвещая о приходе нового «дня», горстка из семи-восьми смельчаков, сжимая в руках фонари из звериных шкур, углубилась в кромешный мрак. Их путь лежал прямиком к кромке того самого серо-белого тумана.
Одному богу известно, сколько циклов тьмы и света минуло с тех пор, как взоры Руса вкупе с остальными внезапно выхватили впереди теплое, манящее зарево костра.
Огонь мирно и неспешно потрескивал, а по ту сторону кострища, облаченный в диковинные одежды и увенчанный странным головным убором, восседал Герман Воробей. Юноша невозмутимо крутил над пламенем длинный, отливающий вороненой сталью шампур, на котором шкварчало нечто весьма аппетитное.
Вся округа вокруг привала была густо усеяна трупами хтонических бестий. Из их гниющей плоти хищно перли всевозможные, гротескные отростки: одни щеголяли кипенно-белой, налитой соком мякотью — казалось, ткни пальцем, и брызнет влага; другие пугали угольно-черной шляпкой, изрезанной багровыми прожилками и жировыми вкраплениями; третьи пестрели золотистой россыпью, а их размер с лихвой перекрывал человеческую ладонь…
Эта мерзость плотным, непроницаемым ковром оплетала изуродованные туши, источая диковинную, извращенную и до одури притягательную эстетику.
Сделав пару шагов вперед, Великий Жрец Ним с ошеломлением констатировал: Герман Воробей поджаривает не что иное, как одну из этих самых гротескных штук. Золотистые капли жира тяжело срывались вниз, с шипением вспыхивая в огне и заставляя костер полыхать всё ярче, а в воздухе уже плыл густой, сводящий с ума, одуряющий аромат.
Сглотнув вязкую слюну, следопыты Лунного Города почувствовали, как их желудки сводит судорогой от дикого, первобытного и совершенно неконтролилого голода.
Каждая клетка их истерзанных тел истошно, во всю глотку вопила:
«Хочу!»
«Жрать!»
«Дай сюда!»
Клейн, вальяжно устроившийся на камне, вскинул голову. Небрежным жестом указав на пестрые, гротескные отростки, усеявшие туши бестий, он произнес низким, ровным баритоном:
— Сия диковинка зовется грибами. Они делятся на самые разные сорта. Коли есть желание, можете смело собирать и утолять голод. Вот только угольно-черные шляпки обходите десятой дорогой, да и любую добычу перед едой надлежит как следует прожарить. Вздумаете жрать сырыми — нарветесь на чудовищное, леденящее душу проклятие.
Великий Жрец Лунного Города Ним погрузился в секундные раздумья, после чего ответил от лица всей своей паствы:
— Мы бы предпочли сперва внять догматам вашего Владыки и ощутить Его благодатный свет.
Клейн едва уловимо кивнул. Не прерывая мерного вращения длинного вороненого шампура, выуженного прямиком из пор истории, он проронил:
— Можете присесть и послушать.
Дождавшись, пока эти семь-восемь обывателей Лунного Города рассядутся по ту сторону костра, юноша с ледяной, непоколебимой торжественностью изрек:
— Я прибыл из «Двора Короля Гигантов».
Это название было до боли знакомо каждому следопыту. Горожане вмиг встрепенулись, титаническим усилием воли оторвав жадные взгляды от шкварчащего на огне лакомства и устремив всё свое внимание на Германа Воробья.
Вслед за этим Клейн по уже обкатанному сценарию во всех красках расписал быт Города Серебра вкупе с обстановкой за пределами проклятых земель. Не преминул он упомянуть и те мертвые, обратившиеся в прах руины полисов, что попадались ему на пути.
Внимая этим откровениям, слушатели то сокрушенно вздыхали, то замирали в трепетном предвкушении. Порой их лица вытягивались в искренней оторопи, а иногда они так глубоко проникались чужим горем, что не могли сдержать горьких слез.
На самом экваторе своего рассказа Клейн внезапно умолк. Вернув к себе вороненый шампур, он поднес его к губам и с аппетитом откусил кусок гриба.
Густой, насыщенный мясной сок брызнул на язык. Эта обжигающая, пряная влага поистине райской амброзией окатила его вкусовые рецепторы.
— Прозябая в «Земле, покинутой богами» уже добрых полгода, Клейн благополучно задавил в себе брезгливость к этой грибной дичи. Как-никак, Даниц то и дело мотался по его поручениям, и времени на стряпню изысканных жертвенных подношений у пирата банально не оставалось. А посему эти гастрономические бреши волей-неволей приходилось затыкать именно такими вот поганками.
Удовлетворенно смежив веки и прожевав лакомство, Клейн протянул следопытам свой стальной шампур. Расплывшись в мягкой улыбке, он предложил:
— Можете попробовать.
Пока Великий Жрец Ним топтался в нерешительности, Рус уже хищно выбросил руку вперед. Рассыпаясь в сбивчивых благодарностях, мутант сноровисто стянул с железа один гриб и жадно закинул его в рот.
Бедолага глотал с такой зверской жадностью, что ожидаемо обжег нёбо. Его лицо на миг исказилось от боли, но в следующую же секунду намертво, гротескно застыло.
А затем суровые морщины и бугры начали дюйм за дюймом разглаживаться. Физиономия Руса расплылась в маске чистейшего, пьянящего блаженства и жгучего упоения.
В финале из его глаз неконтролируемым потоком хлынули горючие слезы. Давясь всхлипами, он глухо, надрывно пробормотал:
— Это… это воистину самое божественное яство, что мне доводилось вкушать за всю свою жизнь…
Спору нет, за долгие тысячелетия выживания в этом пекле их вкусовые рецепторы претерпели жуткие метаморфозы. Вот только человеческая плоть отродясь не могла свыкнуться с разъедающими токсинами и концентрированным безумием. Их организмы на клеточном уровне истошно вопили, отчаянно изнывая по сахару и жирам.
В это самое мгновение абсолютно все обыватели Лунного Города без труда прочувствовали то бьющее через край, неподдельное благоговение, что разрывало душу Руса.